Объяснив задачу, комбат сказал:
   – Кто пойдет добровольно?
   Желающих нашлось много. Но особенно убедительным было заявление Нурди Курчалова:
   – Никто не знает мои родные горы так хорошо, как Нурди, сын старого охотника Сланбека. Никто не любит землю своих отцов и дедов так крепко и горячо, как младший из Курчаловых. Поэтому, товарищ командир, разрешите мне выполнить этот приказ.
   Рискуя жизнью, Нурди Курчалов образцово выполнил приказ. Соседи, получив данные о противнике, стремительным ударом разгромили врага и выручили из смертельного кольца окружения наш батальон.
   Поблагодарив отважного горца, комбат спросил:
   – Что помогло тебе выполнить невозможное? Немного помолчав, как бы обдумывая ответ на неожиданный вопрос, Нурди ответил:
   – Честь горца, святое чувство товарищества, дружба народов...
   Моральный дух наших бойцов и командиров был высокий, они верили в свою победу. Это можно было видеть и по письмам, которые воины писали семьям. Вот что сообщал домой жене и сыну за несколько дней до своей гибели майор Стрельцов, оборонявший Клухорскпй перевал:
   “Здравствуй, Миля и Ваня! Жив, здоров, чего и вам желаем. Миля! Буду совершенно краток... Новостей особых нет. Выполняем честно и добросовестно свой долг перед Родиной. Немцы бомбят. Но наша сталь сильнее и крепче.
   Такая сталь, о которую Гитлер со своей свитой скоро расшибет свою бестолковую бандитскую голову. До свиданья! Обо мне не беспокойся. Победим Гитлера – увидимся. Крепко, крепко целую. Стрельцов”.
   Защитники перевалов получали много коллективных писем от трудящихся Закавказских республик. Вот одно из них:
   “Здравствуйте дорогие сыны народа, бесстрашные бойцы и командиры! Весь армянский народ посылает вам имеете с этим письмом свой сердечный привет. Дорогие, бесценные наши воины – наши сердца и наши мысли всегда были с вами. Каждый совершенный вами подвиг наполнял ликованием паши сердца, придавал нам новые силы для неустанной, самоотверженной работы в тылу”.
   Вера в победу, морально-политическое единство братских народов окрыляли наших бойцов, и они делали чудеса.
   А в душах фашистов поселились страх и уныние. У хваленых альпийских стрелков генерала Конрада изо дня в день падала вера в успех боев в горах Кавказа.
   Эти настроения проникали в письма, которые они писали домой. Обер-фельдфебель Георг Шустер сообщал своей жене в Дюссельдорф:
   “Мы находимся среди дремучих лесов Кавказа. Селений здесь очень мало. Тут идут тяжелые бон. Драться приходится за каждую тропу, буквально за каждый камень. Солдаты, которые были в России в прошлом году, говорят, что тогда было много легче, чем теперь... Эх, дорогая Хилли, я мечтаю сейчас только о глотке воды! Один глоток, маленький глоточек воды, пусть даже грязной, даже зловонной! На этой отверженной богом высоте нас изнуряет смертельная жажда. Внизу, в долине, воды сколько угодно, даже больше, чем нужно, но увы!—там сидят русские солдаты, обозленные, упрямые как черти...”
   Еще более откровенно писал солдат первой роты запасного батальона дивизии “Эдельвейс” Макс Шеунберг: “Настроение в роте пасмурное, ничего веселого. В горле сидела война. Каждый ругался, как мог. Черт побрал бы войну. Хотим домой”.
   В бессильной злобе, чуя неизбежную гибель, враг зверствовал.
   О зверствах фашистов на Кавказе рассказывает генерал армии Тюленев:
   ...Разведчик Адамян попал в плен. Пытаясь узнать у него сведения о советских частях, фашисты подвергли его нечеловеческим пыткам: выжгли на лбу звезду, отрубили пальцы, но он молчал. Улучив удобный момент, когда немцы считали его уже мертвым, Адамян с цепями на руках, с кровоточащими ранами уполз из фашистского застенка и вернулся в свою часть...
   Государственная комиссия, обследовавшая Марухский ледник, констатировала в акте, что на перевале были обнаружены химические снаряды. Этот факт говорит о многом. Обреченный на гибель, враг намеревался пойти на самую крайнюю меру – применение химических средств войны, запрещенных международным правом. Но применить их помешало наступление наших войск. И куда только девались прежняя заносчивость и бравый вид эдельвейсовцев! Они слагали теперь в горах и пели заунывные песни:
 
Там, где летчики кружатся над горами,
Где чернеют хижины среди камней и льдов,
Там, где холод, голод, вши, смертная тоска
Гнут и корежат тело человека,
– Там поют альпийские стрелки:
– О, верните нас домой, в Германию!
 
 
И когда пришла на перевалы осень,
Альпийские стрелки лежали среди скал,
Жуя заплесневелый хлеб
И вместо папирос куря тоскливо горький чай.
Теперь они уже не пели, а шептали:
– О, верните нас домой, в Германию!
 
 
А когда зима дохнула свежей стужей,
В горах навек застыли трупы
Обледенелых альпийских стрелков,
И уже никто из них не мог разжать рот,
Чтобы сказать об их последней воле:
– О, верните нас домой, в Германию!
 
   Не лучше было в это время настроение и в ставке Гитлера.
   Еще в сентябре, когда план “Эдельвейс” стал трещать по швам, Гитлер сместил командующего группой армий “А” генерал-фельдмаршала Листа и сам временно принялся управлять боевыми действиями на Кавказе.
   10 сентября 1942 года он издал приказ, в котором сказано: “17-й армии немедленно по овладении Шаумяном продвинуться на Туапсе, чтобы захватить Черноморское побережье и создать тем самым предпосылки для занятия района между Новороссийском и Туапсе и для дальнейшего наступления вдоль побережья на Сухуми” (“Совершенно секретно! Только для командования!” М., “Наука”, стр. 375—376).
   Но даже самому Гитлеру, принявшему на себя командование группой армий “А”, не удалось осуществить этот приказ.
   Во время сталинградского “котла” положение немецких войск, действовавших на Кавказе, еще больше усугубилось.
   Цейтцлер в конце ноября внес предложение Гитлеру – вывести группу армий “А” с Кавказа. Однако Гитлер выразил категорический протест. Цейтцлер еще несколько раз ставил перед Гитлером этот вопрос, но он никак не мог смириться с мыслью, что его грезы о Кавказе оказались несбыточными.
   В ночь с 27 на 28 декабря 1942 года Цейтцлер вновь доложил Гитлеру о чрезвычайно критическом положении всей кавказской группировки.
   “Если Вы сейчас не прикажете отвести войска с Кавказа,– заявил он,– там возникнет новый Сталинград”. Только это, наконец, возымело свое действие на Гитлера. Ему было уже не до политического престижа и богатств Кавказа – надо было предотвращать новую катастрофу.
   И на второй день 29 декабря Гитлер издал “Оперативный приказ №2 (док. №70), в котором писал: “Моим намерением, как и прежде, остается удержать 6-ю армию в ее крепости и создать предпосылки для ее освобождения. Вместе с тем следует избегать новых котлов, которые могут возникнуть вследствие отхода союзных войск, образования выступов фронта, обороняемых собственными слабыми частями, или создания противником на отдельных участках большого превосходства” (“Совершенно секретно! Только для командования!” М., “Наука”, стр. 427). И в этом же приказе перед группой армий “А” ставилась задача – постепенно отводить войска с Кавказа, с использованием промежуточных рубежей.
   Но и после этого Гитлер еще не мог расстаться с идеей потери Северного Кавказа и приказывал закрепиться на Кубани, на Таманском полуострове и на других рубежах, лелея надежду на новое наступление на Кавказ.
   Тщетны были усилия. Знаменитые гитлеровские горные дивизии были изгнаны с Кавказа. Вздохнули седые горы, расправили плечи свободолюбивые горцы. Снова над снежными громадами висело чистое небо.
   Белоснежные хребты и перевалы Кавказа остались позади, но впереди было еще два с половиной года тяжелой войны. Славным полкам 394-й дивизии пришлось преодолеть еще много трудностей и суровых испытаний, прежде чем засверкала над миром заря нашей великой победы.
   Бои на Кубани. Враг, потеряв свои прежние позиции на перевалах, под Орджоникидзе и Нальчиком, любой ценой стремился удержать низовье Кубани. Сюда и пришла 394-я стрелковая дивизия. 810-й и 808-й полки вели ожесточенные бои за станицу Абинскую, хутора Береговой, Культурный, Новый Сад.
   Время было очень напряженное. Начальник штаба 810-го полка Ф. 3. Коваленко вспоминает один эпизод боев за станицу Абинскую.
   – Полк получил ответственную задачу – закрыть “брешь”, образовавшуюся на стыках двух армий, а затем овладеть железной дорогой у станицы Абинская. Чтобы добраться до места назначения, надо было под покровом ночи расстояние в десять километров пройти по топким плавням. Весь полк, как и на перевалах, шел “цепочкой”, в один след, барахтаясь в болоте.
   Глубокой ночью полк добрался к месту, где должна быть ночевка. Расположились, расставили дозоры, и утомленные бойцы заснули. И вот здесь произошло неожиданное. Событие, в известной мере напоминающее трагическое событие в Чапаевской дивизии. Крупный немецкий отряд, видимо, заранее подготовленный, совершил дерзкий ночной налет.
   Завязался бой в кромешной темноте. Некоторым подразделениям полка пришлось отступить в плавни. По пояс в ледяной воде находились бойцы и офицеры. Заняли круговую оборону. В конце концов положение было восстановлено,
   Стойкость повторил 810-й полк при завоевании важного плацдарма на Кубани у хутора Береговой. Враг в своей обороне использовал плавни, а на реке Абинке укрепил оборону подвижной группой танков, создал большую плотность огня. И все же хутор Береговой был освобожден, При этом на реке Абинка был уничтожен полностью немецкий батальон.
   Противник яростно атаковал, пытаясь возвратить важные позиции. Но полк стоял насмерть.
   В это время заместитель командира дивизии подполковник Филатов приказал Титову оценить обстановку, и тот, взвешивая каждое слово, сказал:
   – Решил прочно удерживать занимаемый рубеж. Противник пройдет только по нашим костям.
   Находясь в полном окружении, полк пять суток держался, не отступив нп на шаг. И лишь получив приказ, прорвал вражеское кольцо и в полном составе соединился с дивизией.
   В тяжелых боях на Кубани полк потерял тех офицеров, которые сражались на перевалах. Погиб замполит полка майор Кузнецов, командир третьего батальона капитан Федоренко, тяжелые ранения получили зам. командира полка по тылу майор Вышинский, зам. командира полка по строевой части майор Заргарьян. Трагически погиб адъютант командира полка лейтенант Лепихов. Однажды, еще в окружении, Лепихов шел рядом с Титовым. Впереди, в нескольких метрах от них разорвался снаряд. Осколком, словно бритвой, срезало Лепихову голову...
   Как ни огрызался, как ни упорствовал враг на Кубани, но ему пришлось пятиться назад, все дальше и дальше на запад.
   394-я дивизия и ее славные полки вели наступательные операции на Дону и Северном Донце, в Донбассе, южнее Харькова и, наконец, достигли Днепра.
   Здесь, севернее города Днепропетровска полки вели особенно тяжелые бои.
   Первым поручено было форсировать реку ротам старших лейтенантов Секретнюка (И. С. Секретнюк проживает ныне в селе Любомировка Снигиревского района Николаевской области) и Головко. В начале был взят остров, а затем несмотря на сильный огонь противника наши бойцы переправились на правый берег в районе села Карнаузовка, с задачей захватить плацдарм и удержать его до переправы третьего батальона 810-го полка. Но не так легко было удержать плацдарм. Немцы со стороны Днепропетровска бросили танки и самоходные пушки, автоматчиков, пытаясь любой ценой недопустить переправы наших войск на правый берег и взятие плацдарма. Бои шли жестокие и нередко переходили в рукопашные схватки. Об одной такой схватке вспоминает Иван Николаевич Рогачев. Он был тогда начальником штурмовой группы по форсированию Днепра. Эта группа состояла из 75 человек: отделение саперов, взвод автоматчиков, два связиста. Ординарцем у Рогачева был юный боец Коля Полянский. В 1942 году ему едва исполнилось 16 лет. Рогачеву запомнилось только, что родом он из Воронежской области. Отец его в первые дни войны погиб па фронте, а вскоре умерла и мать. Из родственников была тогда у него только сестра Вера. Когда в 1942 году наши войска отходили, Коля с одной из частей пришел в Сухуми. В составе 808-го полка он подобно Васе Нарчуку участвовал в боях на Марухском перевале. Неоднократно рисковал жизнью, доставляя с группой бойцов боеприпасы и продовольствие непосредственно в роты. Однажды сорвался он со скалы, но чудом уцелел. Много раз ходил он в атаку в боях на Кубани, в Донбассе.
   И вот теперь под покровом ночи на рыбацких лодках переправились через Днепр и бойцы с криками “Ура!”, “За Родину!” бросились в атаку. В немецких траншеях завязалась рукопашная. Этот бои был последним для Коли Полянского. Во вражеской траншее он находился рядом с капитаном Рогачевым. Вдруг он увидел, как один гитлеровец бросился с бруствера и хотел нанести штыковой удар в спину Рогачеву. В одно мгновение ординарец, как кошка, вцепился руками в горло врага. Но силы были неравны: Коля маленький, щупленький, а гитлеровец был ростом до двух метров... И когда Рогачев увидел этот поединок, спасти юношу уже не удалось. Немец с яростью вонзил штык в живот Коли, но тут же и сам рухнул замертво от пули Рогачева.
   – За четыре года войны, – с глубокой болью говорит Иван Николаевич, – я часто хоронил боевых товарищей, нередко они умирали у меня на руках, но смерть Коли я перенес особенно тяжело. У меня и сейчас, спустя двадцать с лишним лет, стоит перед глазами этот юноша с милым, по-детски нежным лицом. Он хранил в сердце страшную ненависть к врагу и вместе с тем он”был человеком безумной храбрости... Я продолжал воевать, и живу на свете сейчас только потому, что Коля без раздумья отдал за меня свою жизнь. Я и сейчас не могу без слез вспомнить этого юного советского солдата.
   И на этом рубеже враг долго не удержался. Дивизия, развивая наступление, устремилась к городу Кривой Рог. Большой бой был за станцию Депладово, где героически погиб начальник штаба 808-го полка майор М. А. Окунев, бывший на Марухе ПНШ-1 810-го полка. Начальником штаба 808-го полка стал майор Павел Степанович Вершинин (Отечественную войну встретил на границе в первый день. Пережил горечь отступления и окружения. Пять раз бежал из немецкого лагеря, однажды выпрыгнул на ходу с поезда и получил тяжелое увечье. В ноябре 1941 года перешел линию фронта и продолжал сражаться до конца войны. Сейчас П. С. Вершинин живет в г. Кирове).
   Огромные надежды враг возлагал на Кривой Рог, который был сильно укреплен, а также на реку Ингулец.
   Некоторые подробности о боях на подходе к Кривому Рогу рассказал нам Яхья Магометович Нахушев – командир взвода связи 808-го полка.
   Когда на горизонте в огромной котловине показался Кривой Рог, с неба валил снег, непроглядная тьма окутала войска. Третий батальон находился у села Свистуново. Солдаты лежали прямо на спегу, так как в промерзшей земле окопаться было невозможно. Сильная вьюга заносила все вокруг.
   Временно исполнявший обязанности командира 808-го полка майор Алексей Васильевич Промский (В марте 1944 года А. В. Промский сдал 808-й стрелковый полк майору Николаю Тихоновичу Смирнову, который пришел в полисе должности начальника оперативного отдела штаба дивизий. Сейчас Н. Т. Смирнов – полковник в отставке) вызвал на КП командиров:
   – Надо во что бы то ни стало захватить село, – сказал он. – Не захватим – солдаты замерзнут, как на Марухском леднике.
   Во второй половине дня 18 февраля рота лейтенанта Васильева незаметно подошла к селу. В небо взвились ракеты, и сразу же ударила артиллерия. Немцы в страшной панике начали бежать. Село было взято.
   – На второй день, – продолжал Нахушев, – вновь завязался горячий бой за небольшую высоту. В это время мне доложили, что большая группа немцев предприняла контратаку на стыке 808-го и 810-го полков и зашла в тыл 1-го батальона, прервав связь. Я послал телефониста Жихарева восстановить линию, но он не возвратился. Тогда я сам взял телефонный аппарат, кабель и побежал по линии. Спустился в балку, увидел: из снега торчит конец проволоки. Ищу другой конец и вдруг услышал за спиной:
   – Хенде хох!
   Обернулся: на меня направлено дуло автомата. В это мгновение раздался выстрел, и немец упал, раскинув руки... Весь в снегу, ко мне подбежал Жихарев, улыбается, держа второй конец кабеля.
   – Метко выстрелил, – сказал я Жихареву.
   – В таких случаях опасно мазать, товарищ лейтенант...
   Много эпизодов из этих боев помнит и разведчик 810-го полка Иван Романенко. На Марухском перевале од получил медаль “За боевые заслуги”.
   – Медаль, полученная на Марухе,– говорит Романенко,– спасла мне жизнь под Кривым Рогом. А дело было так. Командир нашего полка подполковник Титов послал взвод разведки в сторону совхоза № 20, неподалеку от Кривого Рога. Командир взвода Александр Мастикин повел бойцов вдоль неглубокой балки за селом Николаевкой, занятым нашим полком. Пройдя балку, разведчики напоролись на немецкую оборону, тщательно замаскированную. Фашисты тотчас же открыли огонь из пулеметов. Разведчики залегли. Тогда фрицы начали корректировать орудийный огонь. Вблизи Романенко грохнул снаряд. Осколки разорвали ватные брюки, шинель и телогрейку, не повредив тела. Один осколок угодил в медаль, висевшую на гимнастерке, отбив кусочек от нее – и застрял в груди...
   Более подробные и последовательные сведения об этих боях мы получили от Ильи Самсоновича Титова, который в те дни еще командовал 810-м стрелковым полком.
   – Решением командующего 46-й армией генерал-полковника Глаголева, – рассказывает Илья Самсонович, – 34-й стрелковый корпус, куда входила и наша дивизия, получил задачу: выйти на левый фланг армии в район Свистуново и Маринфельд, сменить там части, которые уже дрались в этом районе, прорвать оборону противника и овладеть городом Кривой Рог. Тем самым мы отрезали путь к отступлению гитлеровским войскам, оборонявшимся у Пятихатки.
   Девяносто километров мы прошли по бездорожью, в распутицу. Причем марш пришлось совершать только в ночное время, чтобы не выдать врагу замысла командующего. И мы совершили его в течение двух ночей. В это время нас поливал сильный дождь, и мы на ходу переодели весь личный состав из валенок – в сапоги, из полушубков – в шинели.
   15 февраля дивизия сосредоточилась в районе Свистуново и Маринфельд, которые, как находившиеся непосредственно под городом, также были сильно укреплены немцами. Когда мы приступили к смене тех частей, что по малочисленности своей и боевой усталости уже не способны были вести наступательные бои, разразился сильный буран со снегом и холодным дождем, температура воздуха резко упала. Чтобы сохранить солдат, которые теперь были под угрозой обморожения, ибо перед этим сильно промокли под дождем, и чтобы спасти оружие, которое тоже могло обледенеть, я вынужден был пойти на рискованное решение: батальоном марухчанина майора Дудина атаковать противника в ночь, не дожидаясь утра – времени, официалыно назначенного для атаки – и в случае успеха наступать па Кривой Рог, а на рассвете овладеть им. Батальону капитана Стефапчука приказал обойти с запада хутор Маринфельд, перерезать дорогу, ведущую в Кривой Рог и помочь Дудину...
   Глубокой ночью батальон Дудина начал атаку. Она настолько ошеломила гитлеровцев, что они не успели произвести ни одного выстрела и опомнились лишь тогда, когда бой завязался в домах, где спали солдаты. Началась рукопашная. Немцы бросились бежать к городу, но дорога уже была перерезана, и губительный огонь батальона Стефанчука принудил фашистов сдаться. Батальон 15-й немецкой дивизии только убитыми потерял более двухсот человек.
   После прорыва обороны противника у хутора Маринфельд, 810-й полк успешно развил наступление и на рассвете атаковал село Ивановку и Новый Кривой Рог. Располагавшийся там артиллерийский полк той же 15-й немецкой пехотной дивизии был также застигнут врасплох и разгромлен, а орудия, многочисленные боеприпасы и лошади, в которых наш полк чрезвычайно нуждался ввиду весенней распутицы, достались нам.
   В течение следующих трех дней полк в основном отражал контратаки опомнившихся гитлеровцев. Тут очень помогли и немецкие орудия, которые нашими бойцами были быстро освоены. Впрочем, эти контратаки не помешали Титову и другим командирам готовить воинов к уличным боям в условиях города. Политработники дивизии в беседах с солдатами говорили, что не плохо бы ко дню Советской Армии преподнести Родине подарок – освободить Кривой Рог.
   – Об этом не беспокойтесь, – отвечали бойцы. – Пусть только командиры прикажут. Отступать мы отвыкли... И вот наступило 20 февраля. 810-й полк получил задание: овладеть станцией Червленной и наступать в направлении стадиона и дальше – к центру города, где и водрузить красный флаг на здании городского Совета. Уже к исходу этого дня штрафная рота полка под командованием майора Кривошеева взяла станцию. Потом завязались кровопролитные бои за стадион и город. Ожесточенная, безуступная борьба шла за каждый дом, улицу, квартал. В эту борьбу включились и жители Кривого Рога, и партизаны, вошедшие в город одновременно с войсками. Они из автоматов, ручных пулеметов, гранатами били по немцам из окон и с чердаков, а другие в это время помогали нашим саперам наводить переправу через реку Ингул.
   В день Советской Армии Родина получила подарок, обещанный ей бойцами 394-й дивизии. И за это Родина салютовала ей, и присвоила ей звание “Криворожская”, а также наградила орденом Красного Знамени.
   Но многих наших замечательных бойцов уже не было в живых. Погиб прекрасный человек, любимец солдат, начальник политотдела дивизии полковник Кольцов. Вместе с другими воинами он захоронен на центральной площади города.
   Коротким был праздник, а потом полки снова пошли вперед, теперь уже к берегам Днестра. Много на этом пути было боев – больших и малых. В полки приходило новое пополнение. И молодым солдатам политработники всегда рассказывали о боевом пути дивизии, получившей свое первое боевое крещение на перевалах Кавказа.
   Знакомили их с людьми, ветеранами, героями горных боев, которые и на равнине воевали прекрасно. “Марухских” и “клухорских” солдат и офицеров в полках оставалось немного, но те, кто остались, всегда показывали пример мужества и отваги. Особенным авторитетом пользовался, по всеобщему признанию, “дудинский батальон” и сам комбат Авдей Андреевич Дудин, тот, который командовал ротой автоматчиков на Марухском перевале. Бойцы, как говорится, души в нем не чаяли, уважали и гордились им. Очень любили солдаты одну песню, о которой сами говорили, что она написана об их комбате:
 
На опушке леса старый дуб стоит.
А под тем под дубом партизан лежит.
Он лежит не дышит, он как будто спит,
Золотые кудри ветер шевелит.
Перед ним – старушка мать его стоит.
Слезы вытирает, сыну говорит;
– Ты тогда родился – батько немцев бил,
Где-то под Одессой голову сложил.
Я вдовой осталась: пятеро детей,
Ты был самый младший, милый мой Авдей...
 
   Слова этой песни и на самого Дудина производили сильное впечатление, он становился еще более беспощадным к врагу и устраивал ему сюрприз за сюрпризом. Трижды раненный в боях, он каждый раз после выздоровления снова возвращался в родной полк. Здесь всегда радовались его возвращению, ибо был он командир опытный и смелый, человек прекрасных волевых качеств, доброжелательный к людям.
   – Одним словом, настоящий сибиряк, – улыбается Илья Самсоновпч Титов. – Ведь родом он из Красноярского края, хоть и поселился после войны в Тирасполе.
   За операцию под хутором Маринфельд и за то, что первым ворвался в город, Дудин был награжден орденом Красного Знамени.
   Или вот другой офицер, агитатор 810-го полка Давид Арефеевич Коваль. Во время боя за центр города он, как и положено агитатору, находился в боевых порядках подразделений, а потом лично ворвался в здание горсовета и водрузил над ним красный флаг.
   Храбрым, исключительно волевым командиром был и капитан Стефанчук. Во время одной xi3 атак в Новом Кривом Роге он увидел, как на паше орудие, расчет которого был выведен из строя, ползет немецкий танк. Капитан сам бросился к орудию и выстрелом из него подбил танк. В бою за стадной его контузило, но поля боя он не покинул и продолжал командовать батальоном до освобождения города. Как и Дудин, капитан Стефанчук был награжден орденом Красного Знамени. Как скорбили в полку, когда позже, на Заднестровском плацдарме, он был смертельно ранен...
   А начальник связи полка, капитан Антон Яковлевич Подопригора, всегда обеспечивал бесперебойную связь. Одно время стал широко известной личностью и уж во всяком случае человеком, которого знала вся страна. Илья Самсонович рассказывал нам, что характера он был твердого и решительного, и пулям не кланялся. В том же Кривом Роге, во время уличных боев, одни из вражеских снарядов попал в здание, где находились связисты с телефонами и радисты. Восемь человек были убиты. Титов, начальник разведки полка майор Орехов и Подопригора находились рядом, но отделались контузиями. Начальник связи, видя, что подчиненные его погибли, не покинул поле боя, как того требовал врач, а сам наладил нарушенную связь и во время боя поддерживал ее.