Стране же стал оп известен по другому поводу. Ранней весной 1944 года в газете “Известия” промелькнула маленькая заметка о шестилетней девочке-сироте, родителей которой замучили немцы. Газета писала, что девочка помещена в детский дом. Прочитав эту заметку, капитан Подопригора выслал девочке свой воинский аттестат не то на пятьсот, не то на тысячу рублей в месяц. И газета поместила сообщение об этом. Вот тогда и посыпались письма в адрес капитана Подопригоры. Со всех концов страны к нему стекалось столько тепла и благодарности, что он сам того никак не ожидал. Полковой почтальон Штанько доставлял письма в землянку капитана мешками. Целая рота отвечала на эти взволнованные письма...
   Весной 1944 года 394-я Криворожская Краснознаменная стрелковая дивизия вела наступательные бои в направлении Новая Одесса, Яновка, станция Кучерган. 810-й полк в ночь на девятое апреля, находясь в первом эшелоне дивизии, овладел селом Незавертайловка и вплотную подошел к реке Днестр.
   В этой операции вновь отличился батальон Дудина – испытанный уже ночной атакой, он атаковал немцев, несмотря на то, что батальон был измотан дневными боями за станцию Кучерган. Тут важна была именно внезапность, и майор это сознавал. Расчет полностью оправдался: бойцы Дудина без потерь заняли Незавертайловку.
   В ночь на 12 апреля полк получил задание форсировать Днестр, захватить плацдарм и обеспечить переправу другим частям и соединениям 46-й армии. Как видно, командование оказывало огромное доверие бойцам, испытанным в горных и других сражениях.
   Район форсирования был выбран в изгибе Днестра, у пограничной будки. Кроме основного района, создавались и ложные переправы, имевшие целью отвлечь немцев, дезориентировать их.
   В штабе полка разработали подробный план самого форсирования и последующего захвата передних траншей противника. Для выполнения этой задачи был создан десантный отряд из разведчиков и автоматчиков и командование им поручили опытному “марухчанину” майору Орехову.
   В час ночи начали действовать ложные переправы. Немцы бросили туда – в несколько пунктов – многие свои подразделения с участка, избранного для настоящего форсирования. Этого только и ожидал отряд Орехова. В два часа ночи он форсировал Днестр и завязал жестокий бой в траншеях врага, который не выдержал рукопашной и, побросав траншеи, отступил. Но этот бой стоил полку жизни майора Орехова, ветерана полка, героя ледовых битв. Тело его переправили на левый берег Днестра и захоронили в селе Незавертайловка.
   Утром, как и следовало ожидать, немцы начали контратаки. Но слишком много уже наших войск успело переправиться, чтобы мы могли сомневаться в исходе сражения. Бой длился весь день и в ходе его был смертельно ранен комбат Стефанчук. Сначала его ранило в грудь, но он продолжал руководить боем. Вторая пуля попала в живот, а третья в позвоночник. Когда Титов прибыл на его наблюдательный пункт, Стефанчук умирал. Слабеющими губами он что-то шептал, и, наклонившись к нему, Титов расслышал только:
   – Жалко... жалко...
   Могила капитана Гавриила Федосеевича Стефанчука также находится в Незавертайловке.
   Фашисты, естественно, не смирились с потерей своих позиций на Днестре, и оборона тут продолжалась более четырех месяцев. Особенно яростными стали атаки немцев, когда разлился Днестр, который в это время года имеет ширину в несколько километров. Расчет у врага тут был простой: подвоз боеприпасов и продовольствия нашим войскам был сильно затруднен, подвозить их можно было только в ночное время на лодках, однако немцы чуть ли не ежеминутно пускали над рекой осветительные ракеты, а заметив лодки, начинали мощный обстрел их из минометов и орудий.
   Но недаром ведь полк воевал на перевалах, где нехватка продовольствия и патронов была обычным делом. Бойцы экономили патроны, стреляли только по цели, которую можно было сразить наверняка, а пищу...
   – Тоже экономили, – как бы в недоумении разводит руками Титов. – Ив самом деле, много лет спустя после тех событий можно прийти в недоумение: как все-таки при нехватке буквально всего держались и выстояли наши солдаты! И немалая доля в этом понятии “выстояли!” принадлежит жителям левобережных наших сел, Незавертайловкп и Коротного, которые, собрав в окрестности все мало-мальски годные лодки, садились на них в качестве добровольных гребцов, везли на плацдарм продовольствие, а с плацдарма увозили раненых бойцов и офицеров...
   Много было попыток у немецкого командования за четыре с лишним месяца сбросить наши части и подразделения с плацдарма, все и перечислить трудно, но одна запомнилась особо: пятого мая 1944 года фашисты решили не только сбросить, но и утопить в днестровском разливе советских воинов.
   Это началось тихим теплым утром. Примерно в шесть часов утра в небе послышался нарастающий гул моторов. Потом из облаков прямо над нашими позициями вынырнули шестьдесят немецких самолетов-бомбардировщиков. Они дружно развернулись и один за другим начали сбрасывать смертоносный груз на боевые порядки подразделений, удерживающих плацдарм. Немцы рассчитывали, что такой массированный удар с воздуха если и не уничтожит начисто оборону десантников, то деморализует их и дальше пойдет легче. Но бомбежка особого вреда не принесла: воины укрылись в подготовленных к тому времени окопах полного профиля. Правда, нарушилась связь, но вскоре была восстановлена ротой Подопригоры. Как только самолеты ушли, начался ураганный артиллерийско-минометный обстрел, продолжавшийся минут тридцать пять – сорок. А потом в атаку пошла вражеская пехота при поддержке тридцати танков.
   И снова враг просчитался: оборона наша к тому времени была основательно укреплена развитой сетью траншей. Хорошо оборудованный передний край немцы приняли за настоящий и именно его поливали артогнем.
   Когда в атаку пошли танки, наши пехотинцы пропустили их к ложному переднему краю, где начала работать противотанковая артиллерия, а сами встретили наступающую вслед за танками вражескую пехоту автоматным и пулеметным огнем и отрезали ее от танков, а потом уничтожили. Узнав о намечающемся прорыве, командующий 46-й армией генерал-полковник Глаголев и командир 34-го корпуса генерал Кособуцкий, бросили в помощь полку штурмовую авиацию, а тяжелая артиллерия отрезала подход резервов немецких войск. Бой длился до позднего вечера и закончился полной победой защитников плацдарма.
   – Запомнилась мне в тот день наша отважная санинструктор Марфа Рой,– рассказывает Илья Самсонович. – Она обслуживала тогда позиции первого батальона. И вот когда тяжело ранило одного командира роты, фамилию которого я, к сожалению, не запомнил, она совершила удивительный поступок, потрясший своим мужеством не только наших бойцов, но и, по-моему, немцев.
   Командир роты упал на нейтральной полосе, как условно называется на фронте пространство, отделяющее позиции воюющих сторон. Увидев, что офицер еще жив, Марфа Рой решила спасти его ценой собственной жизни. Она повязала голову красной косынкой, взяла в руки плащ-палатку и, выпрямившись во весь рост, спокойно пошла к раненому командиру. Был разгар нелегкого боя, по тут он прекратился, как по команде. Подойдя к раненому, Марфа уложила его на плащ-палатку и, так же, не пригибаясь, потащила его в нашу сторону. И только когда уже вышла в тыл своих подразделений и была в безопасности, бой разгорелся с новым ожесточением.
   Когда некоторое время спустя отважной санитарке вручали медаль “За отвагу”, она неожиданно разрыдалась.
   – Это еще что такое, – опешили мы, – чего ты плачешь?
   – Мне только сейчас стало страшно, – призналась Марфа, улыбаясь сквозь слезы...
   Так проходили дни в непрерывных и тяжелых боях, а когда бои утихали, начиналась подготовка к ним. Именно непрестанная боевая учеба, как свидетельствует Титов, помогла нам каждый раз одерживать победу. Взаимодействие всех родов войск к тому времени было отработано так четко, что позволяло нашим пехотинцам захватывать немецкие позиции порой почти бескровно. Вот что говорил, например, взятый в плен командир батальона немецкой 9-й пехотной дивизии Ганс Либши о силе артиллерийского и авиационного удара во время подготовки к атаке:
   “Когда ваша пехота и танки появились чуть ли не в расположении моего батальона, я отдал приказ об отходе. Но ваша авиация не позволила нам поднять головы, она с бреющего полета добивала все живое, Батальон уничтожен почти полностью...”
   5 сентября 1944 года дивизия вышла на румыно-болгарскую границу. Правящая монархо-фашистская клика Болгарии не соблюдала условия нейтралитета в отношении Советского Союза, помогала гитлеровской Германии. Она готова была заменить германскую оккупацию страны оккупацией англо-американской и даже турецкой. Кстати, Турция подвинула к болгарской границе те свои дивизии, которые в 1942 году по договору с Гитлером готовы были вторгнуться на Кавказ.
   5 сентября в газетах напечатана нота СССР царскому правительству Болгарии. Вся Болгария была охвачена восстанием против монархо-фашистской диктатуры.
   394-я дивизия получила приказ для наступления. В передовой отряд вошел 810-й полк и приданные ому противотанковые и артиллерийские подразделения. Отряд возглавлял теперь уже зам. командира дивизии подполковник Титов.
   – 7 сентября, когда мы проводили рекогносцировку,– вспоминает Титов, – на той стороне границы появилась большая толпа болгарских граждан с красными знаменами. От них отделилось три человека: майор болгарских пограничных войск, священник и женщина с ребенком на руках.
   У них были взволнованные лица, но глаза светились радостью. Они повторяли одни и те же слова:
   – Братушки, братушки!
   – Вечна та дружба с Россией!
   Затем они обратились с просьбой от имени болгарского парода: не открывать огонь. Они заверили, что на территории Болгарии не будет произведено ни одного выстрела по Красной Армии, что болгарский народ никогда не поднимет руку против братского русского народа.
   – Болгария с радостью ждет Красную Армию как свою освободительницу, – сказали они в заключение.
   7 сентября был проведен митинг, на котором было разъяснено бойцам о той высокой и благородной освободительной миссии, которую им надлежит завтра выполнить на болгарской земле.
   8 10.00 8 сентября передовой отряд перешел румыно-болгарскую границу и на автомашинах устремился в глубь страны в направлении Добромир, Дулово, Разград. Первая задача была выполнена: болгарские части царского правительства, находящиеся в городах Тырнове и Шумен, были разоружены. Во взаимодействии с народно-освободительной повстанческой армией Болгарии наши войска двинулись через знаменитый Шипкинский перевал на Софию.
   На всем пути болгарское население оказывало неизменно радушную встречу советским воинам.
   Сержант Николай Долголенко, тот самый, который на Марухском перевале получил прозвище “Подснежник”, так записал в своем дневнике в сентябре 1944 года:
   “Наши машины двигались по людскому коридору очень медленно. В машины сыпались цветы, виноград, яблоки, знаменитые персики и даже бутылки с болгарским вином, ракией и плиски. Каждый болгарин считал своим долгом по-братски угостить русского воина-освободителя...
   Радостный народ запрудил улицы. Что-то похоже было па то, как у нас на Красной площади в Москве встречают праздник. Так и здесь люди шли по улицам с флагами и громкими возгласами:
   – Ура-а-а!
   – Браво, братушки, браво!
   А кругом цветы, цветы, цветы...”
   Дальнейший путь лежал через город Тырново на знаменитую Шипку. Здесь произошла встреча двух поколений русских. У подножья Шипки части Советской Армии во главе с маршалом Толбухиным построились и образовали огромную пятиконечную звезду. Стократным эхом прогремел воинский салют. Солдаты, офицеры, генералы и прославленный маршал, стоя на камнях с обнаженными головами, чтили память своих легендарных предков.
   Когда спустились вниз, в село Шипку, то увидели, что в стену храма была вмурована мраморная плита, на которой высечены строки, обращенные к нашим соотечественникам, погибшим за свободу Болгарии в русско-турецкую войну.
 
Вдали от русской матери-земли
Здесь пали вы за честь Отчизны милой,
Вы клятву верности России принесли
И сохранили верность до могилы.
 
 
Вас не сдержали грозные валы,—
Без страха шли на бои святой и правый;
Спокойно спите, русские орлы,
Потомки чтут и множат вашу славу!
 
 
Отчизна нам безмерно дорога,
И мы прошли по дедовскому следу,
Чтоб уничтожить лютого врага
И утвердить достойную победу.
 
   Первым вступил в Софию батальон Авдея Дудина. Это было 13 сентября. А солнечным утром 14 сентября жители болгарской столицы принимали в свои объятия всю 394-ю дивизию.
   – Нас встречали не только как своих единокровных братьев,– рассказывает командир 810-го полка А. В. Промский,– но и как товарищей по борьбе. Все улицы буквально были запружены ликующим народом.
   – Как самых близких родственников,– вспоминает Дмитрий Лебедев,– нас обнимали и целовали жители города и громко скандировали: “Добре дошли братушки!”
   – Невозможно словами передать радость этой встречи, – говорит Филипп Мереженко. – Мы, ветераны марухских боев, говорили тогда между собой, что нам, много перестрадавшим на перевалах, первый раз за всю войну повезло.
   – Мне запомнилось, – говорит Иван Николаевич Рогачев, – море людей и духовой оркестр, который непрерывно исполнял “Интернационал”. А еще поразило нас то, что болгарские дети, юноши и девушки громко пели на улицах Софии нашу знаменитую русскую “Катюшу”. Многие жилые кварталы Софии были в развалинах после бомбежки. Каждый паш боец язвительно говорил: “это “союзнички” – американцы и англичане – “постарались”. Бомбили мирный город без разбора и без нужды.
   Через несколько дней дивизия вышла к болгаро-югославской границе и разместилась в городе Перник. Болгария стала свободной. 810-й полк за успешное выполнение боевой задачи был награжден орденом Александра Невского и ему присвоено имя города Шумена.
   Еще шла война, а части, находившиеся в Болгарии, занимались боевой и политической подготовкой, помогали болгарским крестьянам восстанавливать хозяйство.
   9 мая 1945 года – День Победы – был отмечен торжественным парадом в городе Перник (ныне Димитров). Это был великий, радостный праздник и советских бойцов, завоевавших эту победу, и благодарных жителей братской Болгарии, начавших строить свою новую жизнь.
   В торжественные дни, когда Болгария отмечала двадцатилетие народной власти, нам довелось побывать в этой братской стране. Не та сейчас София. В свои тысячу лет она выглядит молодой и вечно юной.
   Как и двадцать лет тому назад мы прямо-таки влюбились в болгар, скромных, внимательных, жизнерадостных, с открытыми сердцами истинных друзей.
   Восхищались мы грандиозным монументом в честь Советской Армии, воздвигнутым в центре прекрасного парка. Он всегда утопает в живых цветах,
   Побывали мы и на Шипке. Стоял ясный, солнечный день. Перед взором – во всей своей удивительной красоте Балканы. Отсюда хорошо видны голубые глаза озер и водоемов, синие ленты рек. Внизу – Долина роз. Кажется, все цветы Болгарии вплетены в огромный красочный ковер, который разостлан у подножья Шипки. Куда ни кинешь взгляд, всюду крутые, обрывистые скалы, живые свидетели грозных событий старицы.
   Девятнадцать тысяч русских погибло здесь за освобождение Болгарии в русско-турецкую воину. Вот знаменитое Орлиное гнездо, где горстки русских гренадеров, изумивших мужеством весь мир, отбивали в день по 17 атак. Живые и мертвые сражались вместе...
   Молча смотрели мы на безмолвные камни, грозные скалы, на горькую землю, обильно политую людскою кровью... И невольно переносили свой взор с Орлиного гнезда Балкан на Марухский перевал Кавказа... Там тоже живые и мертвые сражались вместе. И оставшиеся в живых – внуки прославленных русских гренадеров в трудную годину так же, как и их деды, пришли на выручку болгарским братьям и помогли избавиться теперь уже не от турецкого, а от фашистского ига.
   В день двадцатилетия народной власти мы были свидетелями яркой и красочной манифестации в Варне. Ликующие демонстранты выражали чувства искренней любви и признательности русским.
   Мимо трибун проносились автомашины с советскими солдатами-освободителями. И хотя в этих “русских” нетрудно узнать переодетых болгарских воинов, нам представлялось, что это проезжают солдаты 394-й дивизии, которые, прежде чем прийти в Болгарию, воевали на перевалах Кавказа.
   С трогательной любовью относятся болгары к памятникам русским солдатам. Величественный монумент воздвигнут советскому солдату в Пловдиве на холме Свободы, который находится почти в центре города. На самой вершине холма стоит 28-метрового роста Алеша (так жители Пловдива называют памятник).
   Кажется, что этот русский богатырь в простой пилотке, с откинутой за спину плащ-палатке и, в огромных солдатских сапогах только сейчас вернулся из боя и стал на гранитный пьедестал, чтобы посмотреть с высоты па очаровательные окрестности старинного города, на спокойное течение Марины. Заботливыми руками горожан холм Свободы превращен в чудесный парк с тенистыми аллеями, с красивой гаммой цветов, от которых всегда веет тонким, приятным ароматом.
   Очень любят горожане ходить в гости к Алеше. После работы многие целыми семьями, с детьми и стариками, поднимаются по крутым лестницам парка вверх к Алеше, чтобы отдохнуть около него и выразить ему свою глубокую признательность. Он незримо присутствует в каждой семье. Любое торжество в семье по поводу праздника, свадьбы, рождения ребенка) всегда начинается с того, что гости вместе с хозяевами выпивают первый бокал за русского Алешу.
   А когда над городом спускаются сумерки и в небе загораются звезды, памятник освещает яркий свет мощных прожекторов. И в каком бы конце города ты ни находился, над тобой, упираясь головой в небо, стоит в серебряном сиянии молчаливый русский исполин – освободитель и друг.

Дорога молодости

   Бывший курсант 1-го Тбилисского пехотного училища, участник боев на Марухском перевале написал нам однажды: “...Когда мы вышли в 1943 году на равнину, я закричал “ура” от радости, и все оглядывался, чтобы убедиться, что горы не гонятся следом. А теперь вроде бы и не мешало снова побывать там – в мирной, конечно, обстановке...”
   В августе 1963 года такая возможность бывшим воинам представилась впервые.
   Это был совершенно необычный поход. В нем приняли участие ветераны боев на перевалах. Они прибыли в Карачаево-Черкесию из самых различных уголков страны – Москвы и Ленинграда, Киева и Баку, Гомеля и Куйбышева, Херсона и Житомира, Донбасса и Николаева, из Курганской, Иваново-Франковской, Винницкой областей и Краснодарского края. Через 20 лет воины снова встретились на тон благодатной земле, которую стойко защищали в трудные годы войны. Когда за спиной осталась первая ночевка у высокогорного озера и две тысячи человек поднялись на гребень хребта Оборонного, колонна впервые беспорядочно раскололась и виной тому было вовсе не отсутствие дисциплины среди альпинистов и участников восхождения. Просто никогда еще не приходилось им подниматься в горы с участниками боев на Марухсном перевале.
   Отсюда, с гребня, отлично просматривалась седловина перевала и ледник внизу, и темное, мрачноватое подножие знаменитой вершины Кара-Кая. И участники боев, на которых, понятно, сразу же нахлынули воспоминания с мельчайшими подробностями, стали рассказывать юношам и девушкам о том, что вон под той, например, скалой погибли автоматчики из роты, которой командовал молодой тогда лейтенант Дудин, а там вон, у подножия ледника, усеянного галькой и обломками скал, был окружен немцами и отчаянно защищался взвод разведчиков младшего лейтенанта Толкачева. На четвертые сутки разведчиков осталось двое, и один из них, бывший рядовой Иван Подкопаев, тоже стоит сейчас здесь, на гребне, и рассказывает что-то другой группе молодежи...
   С гребня колонна вскоре начала спускаться на ледник. Отсюда один за другим преодолевали крутые осыпи, на которых достаточно одного неосторожного шага, чтобы они начали двигаться, словно живые. Альпинисты и участники похода должны были с перевала вернуться вниз, в Аксаутскую долину.
   Участники боев собирались идти дальше, через Сванетию, и все несли на себе. Правда, это было в самом начало пути от места ночевки, а как только начался первый подъем, ребята-альпинисты подошли к бывшим воинам и вежливо, но настойчиво отобрали у них груз, взвалив его на себя.
   Старым солдатам идти все равно было нелегко: сказывались и годы, и отсутствие тренировки, и старые раны. Двое – Иван Подкопаев, разведчик 810-го полка, и Владимир Туровский, боец 808-го полка, – шли на протезах, а бывший партизан Геннадий Александрович Томилов на костылях. Им было особеипо тяжело и на спуске с хребта, и при переходе ледника, и на скальном, почти альпинистском подъеме с ледника на перевал. Еще в Черкесске всех их усиленно отговаривали от похода, страшили трудностями, но они были непреклонны;
   – О трудностях похода нам не говорите, мы их знаем не хуже вас. А пойти мы пойдем как угодно, хоть на одной ноге. Мы ведь клялись своим погибшим товарищам, что придем навестить их...
   И они пришли. День был солнечный, свет, отражаясь от льда и снега, слепил глаза. Вот уже и ледник пройден. Теперь последний бросок туда, вверх, где, словно глыба сверкающего льда, отсвечивает обелиск, установленный несколько дней назад. Вот пройдены и последние сотни метров, и, глубоко вдыхая холодный и чистый воздух, участники восхождения один за другим становятся вокруг обелиска.
   Вскоре на огромный снежник, полого поднимающийся со стороны Грузии, ступила хорошо видная цепочка людей со знаменем впереди. Это шли грузинские альпинисты и с ними тоже участники боев, вернее, те немногие из них, которые остались живы и проживают теперь в Грузии. Они шли медленно, знамя развевалось на ветру, и все чувствовали, что приближается одна из торжественнейших минут, каких немного выпадает на долго каждого человека в его жизни.
   Нет, две колонны не выстраивались друг перед другом, они просто смешались, как только соприкоснулись. Митинг открыл первый секретарь Карачаево-Черкесского обкома партии Н. М. Лыжин. После небольшой вступительной речи он сдергивает полотно, скрывающее обелиск. Гремят залпы траурного салюта, и вверх взмывают мирные ракеты. Серебряным лучом вспыхивает на солнце обелиск, увенчанный звездой. Несложно передать слова, которые произносили все выступавшие, о ленинской партии, о погибших товарищах, о верности делу коммунизма. И невозможно воспроизвести настроение, какое охватывало участников едва ли не единственного в своем роде высокогорного митинга при этих словах.
   Вслед за Н. М. Лыжиным на камень, заменяющий трибуну, поднимались многие, кому хотелось присягнуть па верность делу, за которое погибли солдаты. Выступали сыны разных народов: черкес Назир Дауров – секретарь Карачаево-Черкесского обкома ВЛКСМ, карачаевец Назир Хубиев – поэт, туристка из Татарии Гюлькара Мазитова, абхазец Джансух Губаз – секретарь Сухумского горкома комсомола, участник боев Григорий Ломидзе, а также бывший лейтенант, инженер 810-го полка, а ныне полковник Сергей Михайлович Малюгин. И каждое их слово падало в души с такой же весомостью, с какой лег к подножию обелиска мешочек с землей Кахетии, Абхазии и Сванетии, который принес с собой на перевал Григорий Алексеевич Ломидзе.
   Ветераны боев как бы передавали эстафету мужества и стойкости молодому поколению, а те присягали своим отцам и старшим братьям на верность их подвигам, свято хранить свободу и честь своей Родины, быть достойными памяти погибших.
   Отзвучали речи и приветствия, отпылали ракеты в чистом и ярком небе. Время катилось быстро, надо было начинать движение – одним назад, в Карачаево-Черкесию, другим дальше, через седловину перевала и Большой Марухский ледник, к границе леса, где определена первая ночевка в многодневном походе. Но бывших солдат и офицеров все не отпускали от себя молодые участники восхождения, все расспрашивали их о боях, просили показать вновь и вновь, за какими скалами сражалась та или иная рота или взвод. Особенно “досталось” в этот день бывшему командиру 810-го полка гвардии полковнику В. А. Смирнову. Уже несколько раз приходили просить его занять свое место в колонне, а он только отмахивался:
   – Ребята многое хотят узнать, и они вправе задерживать нас. Не зря же они два месяца перед этим участвовали в трудовом соревновании, давших им право пойти в поход!
   И вновь отвечал на бесконечные вопросы, пока, наконец, и сами ребята не сказали, улыбнувшись:
   – Давайте отпустим...
   И вот участники боев вслед за группой абхазских и грузинских альпинистов пошли по пологому снежнику на юг. Немного задержались на обширной поляне, возле самодельного маленького обелиска, поставленного здесь несколько лет назад московскими студентами, а потом начали первый из множества крутых спусков и подъемов на трехдневном пути к Чхалте – спуск на Большой Марухский ледник.
   Если бы позволяло время, они останавливались бы возле каждого камня и возле каждой расселины, потому что всюду были следы боев, и все эти камни и расселины напоминали им все новые эпизоды сражений. Вот лишь некоторые из них...