— Если бы я не пришел, она осталась тут одна?
   — Она уже знает, что жизнь нелегка. И может сама позаботиться о себе.
   — Может ли сюда кто-нибудь заглянуть?
   — Нет. Если кто-нибудь звякнет — конечно, в переносном смысле — она справится. Тебя ничего не побеспокоит. Я хочу сказать, что в любом случае мне придется довериться тебе кое в чем, чего не было бы, не окажись ты здесь, потому что она не говорит по-английски, разве что пару слов. — Мы сидели на обтянутых кожей табуретках, и из его кармана посыпались монеты, когда он полез за блокнотом; вытащив его, он что-то чиркнул и, вырвав страничку, дал ее мне. — По этому телефону ты сможешь позвонить мне в Лаос. У меня тут есть автоответчик, и я хочу, чтобы ты фиксировал все звонки, о`кей?
   — О`кей.
   — Их будет не так уж много, ничего особенного, потому что это место служит убежищем и для меня, как ты, надеюсь, догадываешься. Но если услышишь что-то важное, звони мне.
   — Будет сделано. Он кивнул.
   — Когда ты ел?
   — Бог его знает.
   — Чувствуется, тебя крепко достали?
   — Не так уж крепко, как могло быть. — Меня снова охватило чувство вины, но на этот раз оно было не столь ошеломляющим. Досталось Венекеру.
   Чен оставил мне и другой номер телефона, который был выдавлен на боку автоответчика.
   — Я буду обратно примерно через пару дней, предполагаю, в среду. Если не появлюсь к четвергу или не выйду с тобой на связь, звякни по этому номеру и скажи там, что я запаздываю, ладно? — Он засовывал в сумку свой “Вальтер П38”. — В этой поездке я не знаю, чем она кончится. — Он затянул молнию до конца. — Если ты захочешь уйти пораньше, валяй. Она прекрасно справится и сама. Так что не беспокойся.
   Этот разговор состоялся несколько часов назад, а сейчас она покоилась рядом, спокойно, как ребенок, каковым она в сущности и была, обхватив меня худенькой ручкой и дыша неслышно, как щенок. Я снова провалился в сон, и на этот раз разбудила меня наступившая тишина. Дождь прекратился, и занимался рассвет.
   Она пошевелилась.
   — Джонни?
   — Нет. Он скоро вернется.
   Она снова откинулась на подушки, а когда я проморгался и, привыкнув к свету, увидел ее лицо, то спросил:
   — Ты чувствуешь дымок, Чу-Чу?
   Она безмолвно уставилась на меня, и все.
   — Я дымок чувствую, — втолковывал я ей. — И думаю, тут что-то горит.
   Она даже не повернула головы, чтобы присмотреться.
   — Есть тут где-нибудь огнетушитель, Чу-Чу? Мы не можем сгореть заживо.
   Она уставилась на меня покорными и ничего не понимающими глазами, и я понял, что самое время звонить Пеппериджу.
   — Венекер погиб.
   Наступила краткая пауза, и я услышал, как что-то на том конце упало на пол, то ли будильник.. Там было одиннадцать вечера, и, может быть, он решил заблаговременно прикорнуть на тот случай, если я ему понадоблюсь ночью.
   — Что произошло?
   — Они подложили бомбу. И я должен был предусмотреть…
   — Ты не можешь учитывать все на свете. Ты…
   — Черт побери, я должен был!
   Помолчав несколько секунд, он тихо сказал:
   — Ты на войне. И мы должны быть готовы ко всему. Я успел взять себя в руки.
   — Он, конечно, ничего не понял. — Слабое утешение.
   — Что было для него наилучшим исходом. Но я не понимаю… Это не похоже на Кишнара.
   — Да. Должно быть, то был один из тех, кто следил за мной. Я оставил машину снаружи, и они решили, что я ею воспользуюсь.
   — А воспользовался он.
   — Да.
   Сомнительно, но все же можно было предположить то, о чем я дал знать Пеппериджу: Венекеру удалось бы незамеченным сесть в машину, и он направился бы в аэропорт. Они следуют за ним, но, когда он оказывается на свету, преследователи видят, что это не я, но к тому времени им было бы поздно что-то предпринимать: поскольку они сняли слежку за “Красной Орхидеей”, и я смог бы выскользнуть из нее… что я и сделал, но уже воспользовавшись гибелью другого человека.
   — Скорее всего, они испытали большое искушение расправиться с тобой таким образом, — сказал Пепперидж.
   — Они, должно быть, рехнулись. — Шода хотела, чтобы все прошло в полной тайне, для чего она и послала за своим агентом, умеющим работать бесшумно и не оставляя никаких следов, и когда она услышит о происшедшем, за его жизнь нельзя будет поручиться, над его шеей повиснет меч палача, ибо происшествие попадет в газеты, личность Венекера будет установлена, и ей станет ясно, что я успел ускользнуть и залечь на дно, так что пусть мне послужит слабым утешением, что он поплатится своей головой, око за око и так далее.
   — Верно, — согласился Пепперидж. — Ей это явно не понравится. Где ты находишься?
   — У Чена. — Я дал ему номер телефона.
   — В каких ты условиях?
   — Поблизости никого нет.
   “А должен был быть. Иисусе, ему всего только надо было положить письмо и уехать — а он мертв.”
   — У Чена, — сказал Пепперидж, — ты будешь в безопасности. Я лично ручаюсь за него. Но теперь тебе придется соблюдать осторожность. Кишнар не откажется от своего.
   — Ничего не изменилось, если не считать того, что теперь я буду действовать тайно. — Я теперь не смогу показаться в таиландском посольстве или в “Красной Орхидее”, да и в любом другом месте с кем-либо встретиться, а выбраться отсюда я смогу лишь в закрытом фургоне — на этот риск придется пойти.
   — Могу ли я что-нибудь для тебя сделать? — спросил Пепперидж.
   — Нет. Теперь можешь спать.
   — Заткнулся бы, — грубовато ответил Пепперидж. Он пытался подать ситуацию с Венекером с точки зрения моей пользы, но ему это плохо удавалось: первоклассного специалиста я отличаю с первого взгляда, и Венекер был именно таковым — подтянутый, легкий, точный, полный чувства ответственности.
   — Как давно ты знал его?
   — Кого?
   — Венекера?
   — М-да… — Он замялся. — Как-то довелось с ним работать. Он дал понять, что не собирается умирать в постели. — Еще одна пауза. — Да не переживай ты, старина.
   — Это я послал его…
   — Понимаю. — Он откашлялся. — Ты там пока еще не вышел на полковника Чоу?
   — Нет. Его так и зовут — Ч-о-у?
   — Да. Я пытался связаться с ним, но отсюда это нелегко. У меня появилась идея, чтобы ты попросил Чена выйти на него. Он должен звать его. Если хочешь, я сам с ним переговорю.
   — Его здесь нет.
   — Значит, когда ты его увидишь. Чоу может очень пригодиться.
   — Ясно.
   — Вот что мы должны еще выяснить, с какого бока к ней можно подобраться. Я имею в виду к Шоде. И кто может это знать.
   Кэти сказала то же самое, почти слово в слово: “Я понимаю, что тебе сейчас нужно больше всего, ты хочешь выяснить, где у нее ахиллесова пята.”
   — Я должен понять, как к ней подобраться, — объяснил я ему. — Но не думаю, что удача тотчас же придет ко мне.
   Существовали две возможные опасности, но я не стал посвящать его в подробности. Ярость Шоды сейчас достигнет предела, и она решит, что уничтожить меня — дело ее чести; люди, обладающие большой властью, всегда ведут себя подобным образом: любой намек на противостояние им воспринимается как личное оскорбление, и они не успокоятся, пока с ним не будет покончено. Вторая опасность заключалась в том, что я сам был в ярости и был готов пойти на неоправданный риск, только чтобы добраться до нее, потому что мне не нравилось скрываться, то и дело прячась в дырах и норах, и мне решительно не понравилось, как они расправились с Венекером, человеком, который ценой своей жизни спас мою.
   Кроме того, был еще и фактор воздействия ворожбы, вуду, и прошлой ночью в “Красной Орхидее” я почувствовал, насколько я беззащитен. Я никогда раньше не сталкивался с ним, что меня подсознательно беспокоило — я уже почти был готов принять неизбежность того, что Кишнар убьет меня, и от этого никуда не деться, разве что я буду метаться по дому, подобно загнанной крысе, в поисках плана спасения, который окажется бесполезным, едва лишь он окажется в здании. Эти непрестанные мысли расслабляли меня, лишали ясности мышления.
   — Что еще скажешь? — Это Пепперидж.
   — Думаю, что, если не удастся найти выхода, со мной будет покончено.
   — Что еще мешает? Кроме Кишнара. я хочу сказать.
   — Да просто меня обложили со всех сторон. И явный перевес в огневой Мощи.
   — Я уверен, что ты справишься. — Теперь он говорил другим тоном, сухо и резко. — В любом задании бывают моменты, когда ты не видишь света в конце тоннеля. Сплошная тьма — я сам был в таком положении несколько раз. Тебе надо немного расслабиться, привести нервы в порядок. Тебе будет оказана любая возможная помощь, я тут вкалываю не покладая рук, держу постоянную связь с людьми в Лондоне и на местах. — Сухость тона исчезла, уступив место ложной бодрости. Но что еще мог сделать бедный дурачок, кроме как не подбодрить хорька, который мечется из стороны в сторону?
   — Да, — откликнулся я так же бодро, — я чувствую настоящую поддержку. Это все, что мне надо.
   — Держу за тебя кулаки. Будь на связи.
   Она вытащила из ящика комода пистолет и точным движением опытного стрелка спустила предохранитель, а я подумал, где же она могла этому научиться — в лагере беженцев или у Джонни Чена. Приоткрыв дверь, она спустилась по деревянным ступенькам и остановилась на полпути, не спуская глаз с железной двери, что выходила к причалу.
   Зуммер подал сигнал минуту назад, и она отреагировала на него быстро, но без суеты. Я наблюдал за ней с верхней площадки лестницы; когда прошло несколько минут, Чу-Чу повернулась и поднялась наверх, где, отложив пистолет, пальцами изобразила на крышке стола фигуру собаки, стоящую с расставленными ногами и вскинутым хвостом.
   — Пес? — спросил я.
   Изображая собачью рысцу, она приблизила фигуру из пальцев к нефритовому пресс-папье и приподняла один палец, живо изображая собаку, которая по своей нужде задрала ногу у стенки дома. Тревога возникла от того, что, сам того не подозревая, пес пересек линию инфракрасных лучей, датчики которых были установлены слишком низко, хотя, конечно, это мог быть и
   Кишнар или кто-то из той команды, что следила за мной, но я отбросил эти мысли, потому что, добираясь сюда, я с предельным тщанием проверялся, и тут найти они меня никак не могли.
   Но они же нашли тебя в “Красной Орхидее”.
   Потому что я то и дело входил в нее и выходил, вот почему, — я еще не ушел в подполье.
   — Собака, — соглашаясь, кивнул я, но девушка не повторила это слово.
   Все утро она провела на кухне, стряпая и добела выскребая деревянные половины, пока между звонками я валялся на диване, напряженно обдумывая ситуацию. Вот что меня беспокоило: я не знал, сколько времени потребуется Шоде выяснить, что я остался в живых. Когда через час после взрыва я покидал гостиницу, от “Тойоты” остался только обгоревший кузов; и хотя слежка была снята, поскольку ее участники уверились, что я мертв, все же я предпочитал красться вдоль стены, пока не нырнул в темноту. У Венекера могли быть с собой документы, но в любом случае они были на вымышленное имя, не говоря уж о том, что превратились в пепел. Полиция все же может выяснить номер машины, прогнать его через свои компьютеры и выйти на агентство “Херц”. Я использовал имя и адрес, данные мне по легенде, которые могут вывести на гостиницу. Но…
   Я вдохнул острый пряный запах и открыл глаза. Чу-Чу сидела за шатким столиком под лампой, на абажуре которой извивались драконы; рубин, который подарил ей Чен, блестел перед ней, как капелька крови. Она, не отрываясь, смотрела на него, словно впитывая его блеск, и раздувавшимися ноздрями вдыхала дымок, поднимавшийся из пепельницы перед ней, в которой тлел комочек опиума. Я снова закрыл глаза. Итак, в гостинице полиция проверит регистрационные записи, и Ал скажет, что, да, здесь останавливался такой Мартин Джордан, но за несколько минут до взрыва он потерял его из виду. Ничего другого сказать он не может, потому что, едва поняв, что произошло, я исчез из поля его зрения. Так что я смело могу быть одной из предполагаемых жертв, но они, скорее всего, будут продолжать розыски, пытаясь выяснить, куда делся человек, назвавший себя Венекером, и почему он, зарегистрировавшись, оставил сумку за стойкой и тут же исчез?
   Но пользовался ли Венекер при регистрации своим настоящим именем? Пепперидж должен знать. У меня не было данных, чтобы определить, далеко ли я от критической черты — от того времени, когда Шода узнает, что я остался жив. Но в любом случае, как минимум, пройдет несколько дней, пока им удастся опознать тело Венекера по записям его стоматолога — если таковые вообще ведутся в Сингапуре.
   “Поцелуй-ка меня, дорогая.”
   Несколько дней. Может, больше мне и не понадобится.
   К полудню раздалось несколько телефонных звонков, и я сделал записи для Чена. Три из них были от людей, которые не назвались или непосредственно обращались к Чену.
   “У нас ничего не получилось. После дождей тропа оказалась затопленной, и мы застряли в Чанг Май. Так что лучше предупреди их… Ну, ты знаешь, кого — что через несколько дней мы снова попытаемся.”
   Двое звонивших говорили по-китайски, на диалекте, которого я не понимал. Следующий звонивший был явно уроженцем Азии, говорил с американским акцентом.
   “Цена устраивает, но им нужны гарантии. Можем ли мы их обеспечить? Найди меня, как только сможешь — Синий Ноль.”
   К вечеру я позвонил Чену в Лаос по тому номеру, что он мне дал. Ответил женский голос на языке, который я не разобрал, но я продолжал повторять его имя, и наконец она нашла его для меня.
   — Как дела?
   — Я получил несколько посланий для тебя. Хочешь их выслушать?
   — Конечно. Я прочел свои записи.
   — Остальные я не понял. Было еще четыре звонка.
   — О`кей, что еще?
   — По телефону больше ничего. Днем включили сигнал тревоги, но Чу-Чу сказала, что это, скорее всего, собака.
   — Эта штука слишком низко поставлена. Вернусь, перемонтирую ее.
   — Эта девочка умеет обращаться с пистолетом?
   — Что она там отколола?
   — Когда звякнул сигнал тревоги, она спустилась по лестнице с ним в руках.
   — О да, конечно. Она здорово поднатаскалась.
   — Ясно. Ну, и еще она вдыхает опиум.
   — Для тебя это новость?
   — У нас разные точки зрения.
   — Долго она не протянет, Джордан. Она уже два года сидит на коке. И сколько ей осталось жить на белом свете — так пусть хоть узнает, что такое забота. Поэтому я и взял ее к себе.
   — Понятно.
   Из кухни тянуло запахом пищи. Хозяйка, наложница, стрелок, наркоманка — и жить ей осталось недолго. Чу-Чу, которой четырнадцать лет.
   — Закругляемся, — сказал я Чену.
   — Ясное дело. Береги себя.
   Минут через двадцать телефон снова зазвонил, и я подтянул к себе блокнот.
   “Это Кэти. Вы знаете, где Мартин Джордан? Если он свяжется с вами, дайте мне знать, ладно? Я беспокоюсь о нем. И о вас тоже. Пока.”
   Чтобы не наводить ее ни на какие мысли, я около часа не подходил к телефону — не потому, что я не доверял ей, но тут было мое убежище, и я не хотел втягивать ее в то, что ей лучше было бы не знать: не стоит ей вступать в стремнину, где ее может затянуть в водоворот. Сняв с крючка клетку с попугаем, я отнес ее в ванную комнату, плотно запер двери и лишь тогда позвонил ей.
   — Мартин?
   — Да.
   Я услышал, как у нее перехватило дыхание.
   — Кажется, у тебя все в порядке.
   — У меня все прекрасно.
   — Где ты? — И тут она поправилась: — Прости. Главное, что с тобой все в порядке.
   — Да. Как ты?
   Она сидела, подавшись вперед, и волосы свешивались ей на лицо; под потолком медленно вращались лопасти вентилятора; по всему полу разбросаны подушки и пахнет забальоне…
   — У меня тоже все в порядке, — сказала она. — Я тут много что для тебя сделала. Ты можешь разговаривать?
   — Да.
   — Отлично. Ну, так слушай, дорогой, есть человек с которым тебе обязательно стоило бы встретиться, если тебе удастся, хотя мне сказали, что это довольно трудно. Но встреча с ним может оказаться очень важной для тебя. Его зовут полковник Чоу.
   Я промолчал.
   — Мартин?
   — Я слушаю.
   — А я подумала, что тебя уже нет.
   — Я думаю. Значит Ч-о-у?
   — Да.
   — Он в Сингапуре?
   — Нет. Я сама толком не знаю, где он, но тебе может подсказать Джонни Чен. Так что позвони ему и переговори с ним, да?
   — Да.
   — Хорошо. Ну, вот и… вот и все. Господи, как я хочу тебя увидеть, дорогой.
   — Скоро.
   — Да. Пожалуйста.
   Позже, отдав должное еде, которую Чу-Чу приготовила на обед, я провел рукой по животу, дав ей понять, что она отменная стряпуха, а затем, тыкая пальцем в различные предметы, я называл их, словно у нее было время усвоить чужой язык. Пока она разжигала в пепельнице очередной комочек опиума, я нашел пару деревянных дощечек среди сложенных дров, шнурок и сделал грубое подобие креста, который прислонил к стене, пока Чу-Чу внимательно наблюдала за мной. Склонившись к маленькой медной пепельнице, я сделал вид, что вдыхаю дымок, после чего лег на пол так, чтобы крест оказался у меня в головах: я знал, что она уже настолько знакома с западными обычаями, чтобы понимать значение креста.
   Да, она была с ним знакома, и, поняв, к чему я клоню, просто кивнула; широко открыв глаза, она ткнула в меня пальцем, и что-то быстро сказала, и по интонации я понял этот обращенный ко мне вопрос — она спрашивала, неужели меня ждет смерть под таким деревянным крестом; и от атмосферы в комнате, от не покидавшего меня напряжения, от пронизывающего запаха опиума, сквозь дымок которого на меня смотрели глаза этого рано повзрослевшего ребенка, уже столько всего видевшего в жизни — от всего этого меня внезапно охватила дрожь. И тогда я взял крест, разорвал связывающий его шнурок и кинул дурацкую игрушку в угол.

18. Затмение Луны

   Мы сидели в темноте.
   — Да он полоумный, — сказал Чен.
   — Ты с ним встречался?
   Мы говорили о полковнике Чоу.
   Пепперидж: “Он может нам очень пригодиться. Вот что нам нужно: выяснить, с какого бока к ней можно подобраться. Я имею в виду Шоду. И Чоу может нам сообщить об этом”.
   — С ним я не встречался, — сказал мне Джонни Чен, — нет. — Он вернулся поздно ночью в среду. — Никто и никогда не встречался с этим типом. Он сидит себе в дыре рядом со спаленной радиостанцией мятежников где-то в лаосских джунглях, и, как я сказал, он сумасшедший. В начале этого года с ним хотели встретиться двое и напоролись на его псов. Его охраняют псы-убийцы.
   Вокруг стояла непроглядная тьма.
   Чен сидел на полу, прислонившись спиной к стене и вытянув длинную тощую ногу, колено которой обхватил руками; он выглядел усталым и измотанными, сухое лицо осунулось, узкие глаза запали, и он рассеянно смотрел куда-то вдаль, видя, как я думал, своего мертвого друга.
   — Так что я забыл его, — сказал он и повернул голову взглянуть на Чу-Чу; в глазах его вспыхнула искорка. Она стояла на коленях у разнаряженной куклы, которую он привез ей; похоже, она приветствовала ее появление в доме со всей вежливостью, свойственной местным обычаям: она отвешивала ей еле заметные поклоны, а ее маленькие ручки — почти такие же, как у куклы, — покоились на коленях.
   Я не хотел нарушать молчание, в которое они оба погрузились.
   — Мне необходимо, — наконец еле слышно сказал я, — увидеться с ним.
   Чен тут же повернул ко мне голову.
   — Значит, ты тоже полоумный.
   — Как прошла твоя поездка?
   — Поездка? Думаю, все в порядке. — Чувствовалось, что он рад снова оказаться здесь. — Она ухаживала за тобой?
   — Да, и очень здорово. Весьма достойная дама.
   — И хорошо готовит. Особенно “тай суки”. Я научил ее. Она угощала тебя “тай суки”?
   — Да. — Я не знал, как называлось то блюдо, которое она поставила на стол.
   Раскурив свою длинную черную сигарету, он прищурился от дыма.
   — Ты ей нравишься. Она сказала, что ты вроде собрался умирать и сделал что-то вроде распятия.
   — Я просто дал ей понять… Я постарался объяснить ей, что она погибнет, если будет увлекаться этой штукой.
   — Она и сама знает. — Чен пожал плечами. — Все мы знаем, что рано или поздно умрем. И знаем, откуда она придет, смерть. Все оттуда же, с маковых полей. Почему, черт побери, тебе так необходимо увидеться с этим бандитом?
   — Мне сказали, что у него есть кое-какая информация, в которой я нуждаюсь.
   — Ты можешь как-то выйти на него? Тебя кто-нибудь представит ему?
   — Нет.
   Он с присвистом выпустил очередную струю дыма.
   — Иисусе, ты когда-нибудь видел, как выглядит пасть добермана, которому давно не давали есть?
   — С собаками можно как-то справиться.
   — О, конечно. Ты отстрелишь ей задницу, и в следующую секунду почувствуешь, что у тебя самого задница дымится. Чоу в самом деле личность, но вряд ли ты до него доберешься.
   Из темноты неясно проступало его лицо.
   — Что еще ты о нем знаешь, Джонни?
   — Немного. — Он не сводил глаз с девочки. — А ты симпатичная, моя радость. Хорошенькая.
   Она знала значение этих слов “моя радость” и подняла голову. Улыбки на лице не было, но чуть смягчилось выражение печали — и это было все, что, как я уже знал, она могла дать ему.
   — Он был главой разведки, — он уже обращался ко мне, — группы повстанцев, которая поддерживала отношения с организацией Шоды. Он был умен и хотел идти своей дорогой, и ей это не понравилось. Она приказала его арестовать и казнить, но ему как-то удалось освободиться и удрать с такой раной на голове, в которую трудно поверить.
   От легкого сквозняка дым поднялся к лампе с драконами, вокруг которой обвился полосами, что навело меня на мысли об эктоплазме, о привидениях — ее, моих, его…
   — Кто сейчас рядом с ним? — спросил я Чена.
   — На радиостанции? Он сам по себе. Сидит там года два или больше — сомневаюсь, чтобы кто-то знал это точно — он стал чем-то вроде живой легенды. Но если тебе нужны лишь сухие факты, то они таковы: он не терпит, чтобы кто-то приближался к нему, что можно понять — он укрылся в этой заброшенной дыре в джунглях, в тридцати или сорока километрах от ближайшей деревни; тем не менее, он обитает в центре торговли наркотиками, скрытом от посторонних глаз. Я несколько раз летал в те края, поэтому кое-что и знаю. Но спроси меня, я бы сказал, что во всем Индокитае чертовски мало людей, которые что-то знают о нем, разве что жители соседней деревни и такие летчики, как я, которые бывали там.
   — Знает ли Шода, где он обитает?
   — Сомневаюсь. В противном случае, она бы давно разбомбила все окрестности. Хотя… — его сухая рука сделала типично французский жест, — может, и не так. Клянусь Господом, в своем сегодняшнем положении он ей ничем не угрожает. Он знает, что представляет собой его укрытие, потому что в свое время сам отдал приказ своим войскам проутюжить его с воздуха, чтобы избавиться от соперников.
   — Пользуется ли он передатчиком?
   — От аппаратуры ничего не осталось и никому не удавалось перехватить его передачи… Словом, о них ничего больше не слышно. — Он снял с губы несколько крошек табака и стал внимательно изучать их. — Черт возьми, с чего ты взял, что у него есть какая-то информация, которой он согласен поделиться с кем-то?
   — Дошли слухи.
   Он пожал плечами.
   — И ты им веришь?
   — Да.
   — Ну что ж, тебе виднее. Я хочу сказать, что, если ты хочешь увидеться с этой личностью, учти, что живым можешь и не выбраться. Что бы еще мне тебе сказать? Тебе придется перестрелять его проклятых псов прежде, чем в тебя всадят пулю. И это еще наилучший выход.
   На маковых полях…
   — Ты сможешь меня туда Доставить, Джонни?
   — Понимаешь, — нетерпеливо сказал он, — он контролирует все подъездные пути. Из деревни идет тропа, по которой они таскали материалы для станции. Ты мог бы добраться на машине, но… Ты меня слушаешь? Можно было бы попробовать…
   — Я имею в виду ночью. Ночной прыжок.
   — С парашютом?
   — Да.
   Сменив положение, он вытянул на полу длинные тощие ноги; подошвы его толстых ботинок теперь располагались под углом.
   — Мать твою, просто понять не могу, почему ты меня не слушаешь?
   В фургоне было почти совсем темно. Чен арендовал его на день и купил для меня кое-какие предметы, которые могут мне понадобиться: рюкзак, спальный мешок, фонарик с батарейками, фальшфейеры, аптечку, репеллент от насекомых, противоядие от укусов змей. Мачете.
   — Слушай, — сказал он, — тебе так и так придется добираться до Богом проклятого места, если даже я сброшу тебя с самолета — так почему бы не воспользоваться тропой? В темноте тебя не увидят.
   — Он не ожидает, что кто-то свалится ему на голову. Как и собаки.
   Мы сошлись на тысяче долларов. Фургон остановился прямо на взлетной полосе рядом с его “Уинддекером Ас-7”, которому предстояло пройти досмотр. Чен раздобыл для меня пилотское обмундирование и солнцезащитные очки, но все прошло более чем спокойно; фургон не привлек ничьего внимания, и по пути к самолету нам встретились только служащие аэропорта. Я сидел в фургоне, чувствуя себя так, словно меня обрядили в саван.
   — Ты уже бывал в джунглях, Джордан?
   — В ходе подготовки.
   — Значит, подготовки. Они были настоящими?
   — Самыми настоящими.
   — Что-то вроде тренировок коммандос?
   — Да.
   Такие вопросы он задавал мне всю дорогу до аэропорта: этому человеку было свойственно чувство ответственности.
   — Плевать мне на эту тысячу долларов, и вот что мне не нравится больше всего — я помогаю человеку покончить с собой, и он ничего не хочет слушать.