Когда Фусако ушла в ванную, Ясуко стала поглаживать запревшие места на ножках девочки.
   – По-моему, она покрепче Сатоко, тебе не кажется?
   – Может быть, потому, что родилась уже, когда у родителей все наладилось и они перестали ругаться, – сказал Синго.
   – А Сатоко родилась, когда у родителей как раз все стало разлаживаться, и это на нее повлияло.
   – Что понимает четырехлетний ребенок?
   – Все понимает. Это определенно на нее повлияло.
   – Нет. Сатоко с самого рождения…
   Ребенок неожиданно проворно перевернулся на живот, пополз вперед и, ухватившись,за сёдзи[2] встал на ножки.
   – Ой-ой! – Кикуко взяла девочку за руку и повела в соседнюю комнату.
   Ясуко тоже встала. Подняла кошелек, лежавший рядом с вещами Фусако, и заглянула в него.
   – Что ты делаешь? – Синго сказал это тихо, но он весь дрожал от возмущения. – Положи.
   – Это еще почему? – спросила Ясуко.
   – Говорю положи, значит, положи. Зачем ты его взяла? – У Синго дрожали руки.
   – Во всяком случае, не для того, чтобы что-то украсть.
   – Это хуже, чем воровство.
   Ясуко положила кошелек на место. Но все же сказала:
   – Чем это плохо, присмотреть за своей дочерью? Вернется домой, а детям еды купить не на что, что она будет делать? Просто я хотела узнать, как у Фусако с деньгами.
   Синго зло взглянул на Ясуко. Фусако вернулась из ванной.
   Ясуко, чтобы поскорей закончить неприятный ей разговор, сказала:
   – Послушай, Фусако, я заглянула сейчас в твой кошелек, а дед изругал меня. Может, я и вправду плохо поступила. Ты уж меня прости.
   – Да нет, что ж тут плохого?
   Синго стало еще противнее оттого, что Ясуко рассказала обо всем Фусако.
   По мнению Ясуко, между матерью и дочерью такие отношения вполне естественны, и, может быть, так оно и есть, думал Синго, а то, что он весь дрожит, – это, наверно, потому, что откуда-то из глубины у него поднимается старческая усталость.
   Фусако заметила, как покраснел отец, и испугалась его гнева гораздо больше, чем материнского обыска.
   – Пожалуйста, смотри сколько хочешь. Пожалуйста, – сказала она почти с отчаянием и положила кошелек перед матерью.
   Это еще больше разозлило Синго. Ясуко не притрагивалась к кошельку.
   – Аихара уверен, что, если у меня не будет денег, я не смогу уйти из дому, поэтому в кошельке пусто, – сказала Фусако.
   Девочка, которую вела Кикуко, потеряв вдруг равновесие, упала. Кикуко подхватила ее и подошла к ним.
   Фусако, подняв кофту, дала дочери грудь.
   Фусако никогда не отличалась красотой, но тело у нее приятное, и сложена она хорошо. Грудь еще не потеряла формы. Налитая молоком, она кажется большой и упругой.
   – Воскресенье, а Сюити почему-то нет дома? – спросила о брате Фусако.
   Но тут же она поняла, что своим вопросом не улучшила настроения отца и матери.

2

   Синго подошел уже почти к самому дому, но остановился и стал рассматривать подсолнухи, росшие в соседнем дворе.
   Задрав голову, он приблизился к ним. Подсолнухи, склонив макушки, высились по обе стороны калитки, и когда между ними встал Синго, проход оказался загорожен.
   Подошла девочка, жившая в этом доме. Она остановилась за спиной Синго и терпеливо ждала.
   Она, конечно, могла пройти в калитку, протиснувшись боком между Синго и подсолнухом, но девочка узнала Синго и поэтому терпеливо ждала. Наконец Синго заметил ее.
   – Какой огромный цветок. И красивый, – сказал он.
   Девочка чуть смущенно улыбнулась.
   – У каждого по одному цветку.
   – По одному. Вот почему они такие большие. Давно расцвели?
   – Да.
   – Сколько дней, как расцвели?
   Девочка, которой было лет двенадцать – тринадцать, не смогла ответить. Задумавшись, она посмотрела на Синго, потом вместе с ним снова уставилась на подсолнухи. Девочка была загорелая, круглолицая, а руки и ноги худые-прехудые.
   Отступая, чтобы пропустить девочку, Синго посмотрел на другую сторону улицы – там, у домов, тоже росли подсолнухи.
   На одном было даже три цветка. Правда, вдвое меньше, чем эти, у дома девочки, и все на самой верхушке.
   Синго пошел к своему дому, все время оглядываясь на подсолнухи.
   – Отец, – раздался голос Кикуко.
   Кикуко стояла за спиной Синго. В руке у нее была корзина, из которой торчали стручки сои.
   – Идете домой? И по дороге любуетесь подсолнухами?
   Кикуко было неприятно – не оттого, что Синго разглядывает подсолнухи, а оттого, что он снова пришел без Сюити и как ни в чем не бывало смотрит на цветы.
   – Какие великолепные, – сказал Синго. – Как головы великанов, правда?
   Кикуко безучастно кивнула.
   Слова «головы великанов» пришли ему на ум только сейчас. Раньше, глядя на них, он совсем так не думал.
   Но, сравнив цветы подсолнуха с головами великанов, Синго вдруг ощутил их мощь. И одновременно – поразительное их совершенство.
   Лепестки как венец, а в центре, занимая большую часть круглого цветка, тычинки и пестики. Плотно пригнанные друг к другу, они буквально усеивают цветок. Но нет и намека на борьбу – между ними царят мир и спокойствие. И бьющая через край мощь.
   Цветы больше, чем голова человека. Поразительное совершенство этих цветов, которое так остро почувствовал Синго, связалось у него в мыслях с совершенством человеческого мозга.
   В этом удивительном богатстве, созданном природой, есть могучее мужское начало, подумал Синго. Диск набит тычинками и пестиками – значит, в нем сразу оба начала: и мужское и женское, но Синго ощущал в цветке лишь мужское начало.
   Солнце садилось, и вместе с ним опускалась вечерняя тишина.
   Лепестки вокруг диска, набитого тычинками и пестиками, казались девушками в желтых нарядах.
   Рядом стояла Кикуко, и ей могло показаться странным его поведение. Синго отвернулся от подсолнухов и направился домой.
   – Знаешь, в последнее время у меня что-то с головой не в порядке. Может быть, поэтому, глядя на подсолнухи, я все время думаю о голове. Разве голова не так же прекрасна, как этот цветок? И раньше, в электричке, я думал, как хорошо было бы отдать голову в чистку или в починку. Конечно, отрубать голову чересчур жестоко, но осторожно снять ее с шеи и сдать, как белье в стирку, в университетскую клинику, – разве это немыслимо? В клинике промоют мозги, починят неисправные части, а твое тело пока – три дня или, если нужно, неделю – будет спокойно спать. Спокойно, без всяких сновидений.
   Кикуко чуть опустила веки.
   – Вы, наверно, устали, отец? – сказала она.
   – Да. Сегодня в фирме отбоя от посетителей не было. Не успею затянуться сигаретой, тут же кладу ее в пепельницу. Снова закуриваю и снова кладу в пепельницу. Смотрю – лежат три одинаковых окурка и дымят. Мне даже неловко стало.
   Синго и впрямь мечтал в электричке о промывке мозгов, но не столько о промытых мозгах, сколько о спокойно спящем теле. Как прекрасен сон тела, лишенного головы. Он устал, это верно.
   Сегодня под утро он два раза видел сны, и в обоих снах появлялся покойник.
   – Может быть, вам взять отпуск? – сказала Кикуко:
   – Я действительно думаю взять отпуск и поехать в горы. Ведь снять голову и сдать ее в ремонт невозможно. Хочу посмотреть горы.
   – Хорошо, если бы вы в самом деле поехали, – сказала чуть кокетливо Кикуко.
   – Да. Но ведь сейчас у нас Фусако. Она, наверно, тоже приехала, чтобы немного отдохнуть. Пожалуй, из-за Фусако мне лучше побыть дома? Или, может, наоборот, лучше не быть дома? Как ты думаешь?
   – О, как я завидую Фусако – у нее такой хороший отец.
   Кикуко сказала это странным тоном.
   Не потому ли Синго рассказывал Кикуко всякие выдумки, морочил ей голову, чтобы невестка не заметила, как ему неприятно, что сын снова не пришел вместе с ним? Может быть, он делал это безотчетно, но такая причина все-таки тоже была.
   – Ох, какая ты сегодня ехидная. – Синго сказал это без всякой злобы, но Кикуко удивилась. – Нет, если бы я был хорошим отцом, с Фусако всего этого не случилось бы.
   Кикуко стало неловко. Щеки покраснели, покраснели даже уши.
   – Нет, отец, это не ваша вина.
   В голосе Кикуко Синго уловил нотки утешения.

3

   Синго не любил холодных напитков даже летом. Это повелось издавна – Ясуко никогда не поила его холодным.
   И утром, встав с постели, и вечером, вернувшись домой, он первым делом выпивал несколько чашек горячего чая, – так было заведено, и Кикуко сразу же усвоила это.
   Вот и сейчас, не успел Синго прийти домой, полюбовавшись подсолнухами, как Кикуко уже подала ему чай. Отпив половину, Синго переоделся в легкое кимоно и с чашкой в руках вышед на веранду. Прогуливаясь по ней, он прихлебывал чай.
   Кикуко принесла ему влажное холодное полотенце и сигареты и снова наполнила чашку горячим, чаем. Потом принесла вечерний выпуск газеты и очки.
   Синго обтер лицо холодным полотенцем, очки надевать не хотелось, и он стал осматривать сад.
   Заросший зеленью сад. В дальнем углу беспорядочно разрослись кустистый клевер и пампасовая трава, уже почти одичавшие.
   В зарослях клевера летали бабочки. Они мелькали между ярко-зелеными листьями, и казалось, что их там великое множество. Синго все ждал, что вот они взлетят над клевером или полетят прочь, но бабочки упорно порхали в зарослях.
   Синго неотрывно глядел на них, и ему вдруг показалось, что там существует какой-то свой, крохотный мир. Показались загадочно-прекрасными крылья бабочек, мелькавшие между листьями.
   Синго неожиданно вспомнил, как однажды ночью, незадолго до полнолуния, между деревьями на горе мерцали звезды.
   На веранду вышла Ясуко и опустилась на колени. Обмахиваясь веером, она сказала:
   – Сюити сегодня опять придет поздно? Синго не повернул головы.
   – Посмотри, в клевере летают бабочки. Видишь?
   – Вижу.
   Вдруг бабочки взлетели над зарослями, будто им стало неприятно, что Ясуко видит их. Бабочек было три.
   – О, целых три.
   Бабочки были маленькие и невзрачно-тусклые.
   Прочертив на дощатом заборе косую линию, бабочки полетели к сосне у соседнего дома. Все три, одна за другой, четко сохраняя дистанцию, стремительно поднялись к самой верхушке сосны. Сосна не была ухоженным садовым уродцем – она взмывала высоко вверх.
   Вскоре неизвестно откуда выпорхнула одна из бабочек, пересекла сад и снова закружилась над клевером.
   – Сегодня утром, перед тем как проснуться, я дважды видел во сне покойников, – сказал Синго. – Тацумия угощал меня гречневой лапшой.
   – И ты ел эту лапшу?
   – А что, не надо было?
   «Неужели можно умереть, поев во сне того, чем тебя кормит покойник?» – подумал Синго.
   – Как же это было? Я вроде бы ее не ел. Но лапша была на вид вкусная.
   Кажется, он действительно проснулся, так и не поев гречневой лапши.
   Синго и сейчас помнит четырехугольный бамбуковый поднос с высокими бортами – черными снаружи и ярко-красными внутри, даже цвет лапши, которая лежала на нем, и то помнит.
   Не знает только, видел ли эти цвета во сне или они появились в момент пробуждения. Во всяком случае, сейчас он отчетливее всего представляет себе эту гречневую лапшу. Все остальное поблекло.
   На циновке – поднос с лапшой. И перед ним как будто стоял Синго. А Тацумия и его семья как будто сидели. И как будто Синго не хватило подушки для сидения. Было странно, что Синго стоит, но он как будто остался стоять. Вот и все, что он помнит.
   Этот сон пробудил Синго, но и проснувшись, он отчетливо помнил его. Утром еще помнил. А к вечеру почти совсем забыл. В памяти всплывала лишь сцена с гречневой лапшой, а все, что было до и после нее, – стерлось.
   Тацумия – так звали умершего несколько лет назад столяра, которому было за семьдесят. Синго любил этого мастера, работавшего в старой манере, и время от времени заказывал ему что-нибудь. Но Тацумия был ему не настолько близок, чтобы присниться через три года после смерти.
   Лапша появилась во сне, наверно, потому, что мастерская соединялась со столовой и, находясь в мастерской, Синго нередко разговаривал со стариком, когда тот сидел в столовой, но в самое столовую Синго ни разу не заходил. Поэтому ему все-таки было удивительно, откуда взялся этот сон с лапшой.
   У Тацумия было шестеро детей, все дочери.
   Сейчас, вечером, Синго никак не может вспомнить, была ли эта девушка одной из дочерей Тацумия. Но во сне он дотрагивался до девушки.
   Он точно помнит, что дотрагивался. А вот кто была эта девушка, никак не может вспомнить. Даже не представляет себе, что бы помогло ему вспомнить.
   Проснувшись, он, кажется, прекрасно знал, кто эта девушка. И даже сегодня утром, задремав и снова пробудившись, отчетливо представлял себе, кто она. А вот сейчас, вечером, никак не может вспомнить.
   Это было продолжение сна о Тацумия, и поэтому он предположил, что девушка – одна из его дочерей, но уверенности не было. Начать с того, что Синго просто не мог вспомнить лица ни одной из дочерей Тацумия.
   Это, безусловно, было продолжением того сна, но он не помнил ничего, кроме лапши. Сейчас он припоминает, что, когда проснулся, отчетливее всего ему виделась именно гречневая лапша. Но не была ли суть сновидения в том, что оно должно было рассыпаться от страха прикоснуться к девушке?
   Нет, страх этот не был столь велик, чтобы он проснулся от него.
   Никаких обстоятельств, с которыми все это было связано, он тоже не помнил. И облик девушки исчез, и вспомнить его не удавалось. Единственное, что осталось в памяти Синго, – ощущение чего-то мягкого. Он только коснулся ее рукой, и она никак не ответила на его прикосновение. Она уклонилась.
   Синго даже наяву не позволял себе так вольничать с женщинами. Это было тем более немыслимо, что ему приснилась молодая девушка.
   Синго исполнилось уже шестьдесят два года, – странно, что ему снятся такие легкомысленные сны, собственно, даже не легкомысленные, а, скорее, бесконечно унылые, недоумевая, подумал он, когда проснулся.
   Но сразу же заснул снова. И сразу же увидел еще один сон.
   Толстый, обрюзгший Аита с графинчиком сакэ в руке вошел в дом Синго. Он, видимо, много выпил, лицо у него красное, как будто его ошпарили, и ведет себя как пьяный.
   Из всего сна Синго помнит только это. Но он не представляет себе, где все это происходило, – в теперешнем его доме или в том, где он жил раньше.
   Аита лет десять назад был директором фирмы, где работает Синго. В конце прошлого года он умер от кровоизлияния в мозг. За несколько лет до смерти он сильно похудел.
   – Я видел еще один сон. Это был Аита с графинчиком сакэ в руке. Он пришел к нам домой, – сказал Синго, обращаясь к Ясуко.
   – Аита-сан? Если это действительно был Аита-сан, разве мог он напиться? Странно.
   – Это верно. У него ведь была астма, и, когда у него случилось кровоизлияние в мозг, мокротой забило горло, и он задохнулся. Он действительно не пил. И всегда носил с собой пузырек с лекарством.
   И все-таки во сне в мозгу Синго удивительно отчетливо всплыл облик Аита, широко шагающего пьяной походкой.
   – Значит, вы с Аита устроили пирушку?
   – Нет, совсем не пили. Аита только подошел ко мне, даже сесть не успел, как я проснулся.
   – Плохо это. Покойники, да еще двое.
   – Пришли, наверно, забрать меня с собой, – сказал Синго.
   В этом году умерло много близких. Так что появление покойников во сне, пожалуй, вполне естественно.
   Однако и столяр и Аита явились не покойниками. В снах Синго они были живыми людьми.
   Лица Тацумия и Аита, да и облик каждого из них, как они предстали ему сегодня утром во сне, Синго видел вполне отчетливо. Гораздо отчетливее, чем если бы он вспоминал их. Пьяное красное лицо Аита – такого он никогда не видел в жизни, но сейчас помнит каждую черточку.
   Так ясно стоят перед его глазами и Тацумия и Аита, а вот вспомнить лицо девушки, до которой он дотрагивался, никак не удается. Синго даже не знает, кто она. Почему? Непонятно.
   Синго подумал: может быть, угрызения совести заставили его забыть девушку? Нет. Он ведь тогда еще спал, еще не проснулся как следует, как же он мог думать о нравственной стороне своего поступка. Он испытал лишь отчаяние.
   Синго не удивило, почему он увидел во сне отчаяние.
   Ясуко об этом он, разумеется, ничего не сказал.
   Из кухни доносились голоса Кикуко и Фусако, готовивших ужин. Голоса были, пожалуй, слишком громкими.

4

   Каждую ночь в дом залетают с вишни цикады.
   Выйдя в сад, Синго подошел к вишне.
   Со всех сторон засвистели крылья цикад, взлетавших с дерева. Синго поражало их количество, но еще больше поражал свист крыльев. Казалось, летят не цикады, а стая воробьев.
   Синго снова и снова осматривал огромное дерево – цикады все еще взлетали с него.
   Облака, сплошь застлавшие небо, неслись на восток. Судя по погоде, двести десятый день не сулит бед.[3] Но сегодня ночью подует, наверно, ветер с гор, и температура понизится, подумал Синго.
   Пришла Кикуко.
   – Что случилось, отец? С чего это цикады так всполошились?
   – Действительно, переполох такой, как будто стряслась страшная беда. Есть выражение «свистящие крылья уток», но я просто поразился, до чего пронзительно свистят крылья цикад.
   Кикуко держала в руке иголку с красной ниткой.
   – А меня не так поразил свист, как ужасный стрекот, который они подняли.
   – Я как-то не обратил внимания на стрекот. Синго посмотрел, что делала Кикуко. Она шила красное детское кимоно. Из старого нижнего кимоно Ясуко.
   – Сатоко все еще забавляется с цикадами? – спросил Синго.
   Кикуко кивнула. Потом сказала, почти не разжимая губ:
   – Да.
   Для Сатоко, которая жила в Токио, цикады были диковинкой, а может быть, таков уж был ее нрав, но первое время она их боялась, и тогда Фусако обрезала однажды ножницами крылья певчей цикаде и дала ее дочери. После этого Сатоко, стоило ей поймать цикаду, всегда просила Ясуко или Кикуко обрезать крылья.
   Ясуко это было очень неприятно. Она говорила, что в детстве Фусако не была такой жестокой: Говорила, что такой жестокой сделал Фусако ее муж.
   Ясуко прямо-таки побледнела, увидав, как певчую цикаду с обрезанными крыльями тащит полчище рыжих муравьев.
   Синго был этим озадачен, даже поражен, – раньше никогда такой пустяк не вывел бы Ясуко из себя.
   Но тут она разволновалась, вероятно, потому, что ее охватило дурное предчувствие. Синго прекрасно понимал, что дело совсем не в цикаде.
   Девочка приставала до тех пор, пока взрослые не сдавались и не обрезали крылья цикаде, а Сатоко потом не знала, куда ее девать. Она притворялась, что собирается как следует спрятать цикаду, и с мрачным видом выбрасывала ее в сад. Понимая, что взрослые следят за тем, что она делает.
   Фусако каждый день жаловалась Ясуко на свою жизнь, но не говорила, когда собирается вернуться домой, из чего можно было заключить, что самый важный для нее разговор еще впереди.
   Ложась в постель, Ясуко пересказывала Синго жалобы дочери. Большую часть жалоб Фусако Синго пропускал мимо ушей, но чувствовал, что она рассказывает не все.
   Конечно, она приехала, чтобы посоветоваться с родителями, но тридцатилетней женщине, имеющей собственную семью, делиться с родителями совсем не легко. И взять обратно в дом дочь с двумя детьми тоже нелегко. Так разговор все откладывался со дня на день, – событиям предоставляли идти своим чередом.
   – Очень уж ласков отец с Кикуко, – сказала однажды Фусако.
   Это было во время ужина, когда за столом сидели и Сюити и Кикуко.
   – Конечно. Мы и должны быть ласковы с Кикуко, – невозмутимо ответила Ясуко.
   То, что сказала Фусако, не требовало ответа, но Ясуко все же ответила. Хотя она при этом улыбалась, слова ее были рассчитаны на то, чтобы одернуть Фусако.
   – И в этом нет ничего удивительного, – ведь Кикуко тоже ласкова с нами.
   Кикуко покраснела от удовольствия.
   Ясуко говорила как будто добродушно. Но в ее голосе слышалось и осуждение дочери.
   Чувствовалось, что она любит счастливую на вид невестку и не любит несчастную на вид дочь. Казалось даже, что в ее словах таился жестокий, злой умысел.
   Синго объяснил это тем, что Ясуко была недовольна собой. Нечто схожее испытывал и сам Синго. Но для Синго это все-таки было несколько неожиданно, он сомневался в том, пристало ли Ясуко, пожилой женщине, матери, обнаруживать свои чувства перед несчастной дочерью.
   – Меня это не, устраивает. Со мной, ее мужем, вы не так ласковы, – сказал Сюити, и это не было шуткой.
   Что Синго трогательно относится к Кикуко, прекрасно знала и сама Кикуко, не только Сюити и Ясуко, и об этом уже никто не заговаривал, а Фусако вдруг взяла и заговорила, – Синго стало очень грустно.
   Для него Кикуко была единственным светлым оконцем в их угрюмом, мрачном доме. Дети Синго не такие, как ему хотелось бы, да и сами они не способны жить, как хотелось бы им, и от этого бремя кровного родства было для Синго еще невыносимее. Только молодая невестка радовала его.
   Он действительно был с нею ласков, – еще бы, она была светлым лучом во мраке его одиночества. Так он баловал себя – его трогательное отношение к Кикуко было для него сладким бальзамом.
   Психология Синго, связанная с его возрастом, нисколько не волновала Кикуко. Она его вовсе не остерегалась.
   Слова Фусако как бы убивали маленькую тайну Синго.
   Это было за ужином дня три-четыре назад.
   И вот сейчас, стоя под вишней и вспоминая о цикадах Сатоко, он припомнил слова, сказанные тогда Фусако.
   – Фусако решила поспать днем?
   – Да, она укачивала Кунико и сама заснула вместе с ней, – ответила Кикуко, глядя в глаза Синго.
   – Забавная эта Сатоко. Как только Фусако начинает укачивать Кунико, Сатоко тут как тут – прижмется к матери и тоже засыпает. Так приятно на них смотреть.
   – Ласковая.
   – Бабка не любит внучку, а ведь когда ей исполнится лет четырнадцать – пятнадцать, она будет очень похожа на нее – даже храпеть начнет, как она.
   Кикуко растерялась.
   Она вернулась в комнату, где до этого шила, Синго направился в другую, – но она окликнула его:
   – Отец, оказывается, вы ходите на танцы?
   – Что? – Синго обернулся.
   – Это уже всем известно. Я была так удивлена. Синго действительно позавчера ходил со своей секретаршей в дансинг-холл.
   Сегодня воскресенье. Значит, за вчерашний день эта Хидэко Танидзаки проболталась Сюити, а Сюити рассказал Кикуко – не иначе.
   Уже много лет Синго не ходил на танцы. И когда он пригласил Хидэко, та была поражена. Сказала, что, если она пойдет с Синго, в фирме начнутся пересуды и ей это будет неприятно. А мы никому не скажем, предложил Синго. И вот на следующий же день она поспешила рассказать обо всем Сюити.
   Все выведав у Хидэко, Сюити и вчера и сегодня делал вид, что ничего не знает. А сам тут же все разболтал жене.
   Сюити, наверно, часто ходил с Хидэко на танцы, потому-то Синго и решил пригласить ее. Он надеялся, что в дансинг-холле, куда он пойдет с Хидэко, возможно, будет и, женщина, с которой встречается Сюити.
   Однако, придя туда, Синго не смог определить эту женщину по внешности, а спрашивать не стал.
   У Хидэко, когда она оказалась с неожиданным для нее кавалером – Синго, словно бы закружилась голова, девушка стала вести себя неестественно, и Синго весь сжался, почувствовав в ней опасность для себя;
   Хидэко всего двадцать два года, но ее грудь уже достаточно велика, чтобы наполнить ладонь. И Синго неожиданно стали вспоминаться порнографические открытки.
   Вспоминать порнографические открытки в такой безумной толчее было смешно и даже как-то нелепо.
   – В следующий раз пойду с тобой, Кикуко, – сказал Синго.
   – Правда? В самом деле, сводите меня. Кикуко раскраснелась.
   Интересно, догадывается ли она, что он пошел на танцы только из-за любовницы Сюити?
   Синго совсем не волновало, что дома узнали о его походе на танцы, и растерялся он только от неожиданности, испугавшись, что Кикуко разгадает его тайное намерение увидеть любовницу Сюити.
   Вернувшись на веранду, Синго прошел по ней в комнату Сюити и, стоя в дверях, сказал:
   – Обо всем выведал у Танидзаки?
   – Это ведь новость, которая касается нашего дома.
   – Подумаешь, какая новость. Когда ты снова пойдешь с ней на танцы, купи ей приличное платье. Ладно?
   – Ха-ха. Неужели, отец, тебе было стыдно?
   – Оставь, пожалуйста. Просто она была в кофточке и юбке, а это не годится.
   – У нее все есть. Только ты пригласил ее неожиданно, поэтому она была плохо одета. Если договориться с ней заранее, найдет что надеть, – сказал Сюити и отвернулся.
   Пройдя мимо Фусако, спавшей с детьми, Синго вошел в столовую и посмотрел на большие стенные часы.
   – Уже пять, – пробормотал он, словно бы проверяя время.

Пламя облаков

1

   Газеты писали, что двести десятый день пройдет, по всей вероятности, благополучно, но как раз в ночь на двести десятый день разразился тайфун.
   Синго уже давно забыл, что видел эту заметку. Да ее собственно, и нельзя было назвать прогнозом погоды. Впрочем, когда тайфун стал приближаться, появились и прогнозы и предостережения.
   – Давай вернемся сегодня домой пораньше, – торопил сына Синго.