Он поспешно догнал Элинор и пошел с нею рядом, приноравливая свои размашистые шаги к ее небольшим, неторопливым.
   Элинор вскинула голову. Взгляд ее потеплел.
   — А вы знаете, что я подумала, когда впервые увидела вас, Питер?
   Петр промолчал.
   — Я подумала, будь я лет на пятнадцать моложе, я бы влюбилась в этого парня. Вы так чисты, так наивно откровенны по сравнению со всеми нами. И еще тогда мне вас стало жаль. Вот и еще одна жертва, подумала я, жертва нашего злобного, безжалостного мира, где человек безумно одинок. Мы не волки, Питер, мы хуже волков. Волки не убивают друг друга исподтишка, подло, как это делаем мы…
   — Только не вы, — тихо возразил Петр.
   — И я тоже, — покачала головой художница. Петр осторожно взял ее руку.
   — Вам надо отдохнуть и успокоиться. Кстати, письмо доктора Смита и фотокопию я привезу вам сегодня вечером… — Он помедлил» — А потом? Что вы будете с ними делать?
   — Я знаю, Питер. Она не отняла руку.
   — Расскажите, как ваши дела с письмом султана? Может быть, и я смогу вам помочь?
   — Вы?
   Петр даже остановился от неожиданности. Конечно, Элинор долго жила в Гвиании и умеет разговаривать с гвианийцами. Но сумеет ли она найти общий язык с одноглазым муллой? Сейчас, когда она в таком смятении! Но, может быть, она сама ищет чужие заботы, чтобы забыться в них? Он вздохнул и начал неуверено рассказывать о своей встрече с муллой. Когда он окончил, Элинор некоторое время молчала. Потом медленно подняла голову:
   — Хотите, чтобы я убедила старика отдать вам копию письма султана?
   Это было сказано таким тоном, что Петр почувствовал себя неловко. Но отступать было поздно, и он молча кивнул. Элинор внимательно посмотрела на него, задумалась.
   — Я попробую, Питер, — наконец сказала она просто.
   До вечера Петр не выходил из своей комнаты. Он лежал, не раздеваясь, на кровати и пытался заснуть. Время тянулось удивительно медленно, и в голову лезли мысли — одна хуже другой. Наконец стало смеркаться.
   Поплутав с полчаса по темным, неасфальтированным улицам старого города, Петр в конце концов выехал к мечети. Неподалеку от нее Петр без труда нашел знакомую фотографию.
   Он остановил машину прямо у входа. Сразу же за дверью ударил в глаза свет от яркой лампы без абажура. Здесь было нечто вроде маленькой приемной: несколько просиженных грязных кресел, на стенах — образцы продукции этого крошечного ателье.
   Сам хозяин сидел в кресле и пил пиво из бутылки, которую ставил на пол. Два молодых гвианийца — видимо, его приятели — сидели рядом и тоже пили пиво, оживленно болтая на местном языке.
   — А… — протянул фотограф, завидя Петра. — Вы за фотокопиями?
   Парни прервали разговор и с любопытством посмотрели на Петра.
   — Одну минуту.
   Хозяин скрылся за дверью, ведущей в лабораторию, и сейчас же появился оттуда с конвертом.
   — Вот.
   Он вытащил из конверта несколько фотоотпечатков и листок бумаги.
   — Можете проверить.
   — Спасибо.
   Петр развернул отпечатки веером, просмотрел их.
   — Я напечатал уменьшенным форматом, чтобы было удобнее, — объяснил хозяин, пристально глядя на Петра.
   Петр вскинул глаза: в голосе фотографа ему почудилось что-то странное. Но лицо гвианийца было абсолютно бесстрастно, лишь в глазах мелькнул огонек и тут же погас.
   — До свидания, — сказал он.
   — До свидания.
   Петр взялся за ручку двери. Парни встали.
   — Вы едете к «Сентралу»? — спросил один из них, тот, что повыше.
   — Подвезете? — уверенно сказал второй, как о деле уже решенном, и шагнул к Петру.
   Хозяин поспешно отвернулся и скрылся за дверью фотолаборатории.
   Мозг Петра работал лихорадочно:
   «Еще одно приключение? Кто они? Враги? Ерунда! Просто сдают нервы».
   Он кивнул — и парни вышли следом за ним. Высокий по-хозяйски открыл переднюю дверцу и сел вперед — рядом с Петром. Второй пристроился на заднем сиденье — прямо за спиной Петра.
   «Во всяком случае, убивать меня им расчета нет, — думал Петр, выводя машину из старого города. — Это наделало бы слишком много шума».
   Улица по мере приближения к площади Красильщиков становилась все темнее и темнее. Здесь почти не было прохожих, и торговки.
   Лишь луна освещала улицу и площадь холодным голубым светом, и в этом свете все приобретало странную, прозрачную ирреальность.
   И когда в проеме крепостных ворот прямо перед радиатором «пежо» вдруг выросла фигура слепого нищего, Петру в первое мгновение она тоже показалась нереальной.
   Но нищий упрямо шел на машину — прямо посредине дороги, и обогнуть его было нельзя: ворота были слишком узкими.
   Петр выжал сцепление, притормозил, но рычаг скоростей переставил на вторую позицию. Машина сбавила скорость, но не остановилась.
   — Не останавливайтесь! — вдруг резко крикнул над самым ухом Петра сидевший рядом с ним парень. — Не останавливайтесь!
   Петр от неожиданности отпустил педаль сцепления. Нога вдавила акселератор. Машина с ревом прыгнула вперед. И в тот же миг нищий с руганью отскочил назад и в сторону. Его рука выхватила из лохмотьев что-то блестящее, и… боль ударила Петра сзади, чуть ниже уха показалось, что голова раскололась на тысячи огненных осколков.
   Он успел заметить, что из темноты на машину набегали какие-то люди. И изо всех сил надавил на акселератор.
   Машина остановилась лишь метров через пятьсот.
   — Прорвались.
   Сосед по сиденью перевел дух и нервно засмеялся:
   — Вот она, Гвиания!
   — Бастарды! — выругался тот, кто сидел сзади. — Ты кого-нибудь узнал?
   — Нет.
   Парень, сидящий впереди, дотронулся до плеча Петра:
   — Как вы… о'кэй?
   Петр с трудом повернул голову:
   — Не знаю.
   Он зажег в кабине свет. Голова гудела. Он чувствовал, как ниже уха начинает вздуваться опухоль, как она ползет вниз — на шею, сковывая движения. Он дотронулся до этого места рукой. Пальцы сразу же стали липкими от крови.
   — Кровь! — тревожно сказал сидящий сзади.
   — Сволочи! Чем они его? — спросил высокий.
   Они разговаривали, как будто бы Петр был неодушевленным предметом.
   Сидящий сзади пошарил по сиденью, по полу.
   — Вот. Консервная банка с песком… Высокий усмехнулся:
   — Известный способ!
   Петр тронул машину: это его уже начинало бесить. Свет в машине все еще был включен, и, скосив глаза, Петр заметил, что из отдувающегося брючного кармана высокого торчит кусок велосипедной цепи.
   Парни опять замолчали, но Петр чувствовал, как пристально вглядываются они в темноту улиц, по которым он гнал машину.
   — Стоп! — сказал высокий, когда они подъехали к воротам «Сентрала». — Мы выйдем здесь. Спасибо.
   И когда Петр остановил машину, он наклонился к нему, весело подмигнул и вполголоса сказал:
   — До свидания, товарищ!
   Петр все еще крутил головой, когда, оказавшись уже вне машины, парни вдруг поклонились в пояс и громко заорали, как орали нищие на улицах Каруны:
   — Да поможет тебе аллах, батуре! Добрый ты человек, батуре!
   И пропали в темноте.

ГЛАВА 32

   Петр все еще сидел в кресле с кусками льда, завязанными в платок и приложенными к затылку, куда угодила банка с песком, когда в его номере зазвонил телефон.
   Он с трудом повернул голову и взял трубку.
   — Алло!
   На том конце провода молчали.
   — Алло! — повторил Петр. — Ну говорите же!
   Опять молчание. Петру было слышно, как кто-то прерывисто дышал. И Петру, несмотря на боль, стало вдруг смешно; он рассмеялся прямо в трубку:
   — Ну и черт с вами!
   — Товарищ… Николаев? — заговорила трубка голосом Гоке… — Это… вы?
   В голосе была растерянность.
   — Вы… дома?
   — Гоке, а как бы я с вами мог говорить, если бы меня не было?
   — Прошу прощения, — вдруг вмешался другой голос, сухой, официальный. — Телефон отключается на час. Как предупреждение, что до забастовки осталось три дня. Извините за причиненные неудобства.
   Телефон щелкнул и онемел.
   — Однако…
   Петр на минуту даже забыл про рану:
   — Здорово они разворачиваются!
   Но рана сейчас же напомнила о себе тупой, ноющей болью.
   Петр нажал кнопку, вызвал стюарда и заказал еще льда.
   Фотокопии письма доктора Смита лежали перед ним на туалетном столике. Чтобы забыть о боли, Петр еще раз принялся перечитывать неровные строчки.
   В дверь постучали.
   — Войдите, — крикнул Петр, ожидая увидеть стюарда с новой порцией льда. Но в комнату вошел Роберт Рекорд.
   Теперь он был совершенно трезв — по крайней мере, держался твердо и уверенно.
   — Что с тобой? — встревоженно спросил он прямо с порога. — Ты ранен?
   Он торопливо подошел к Петру, отвел его руку с платком от раны.
   — Чепуха! — попытался улыбнуться Петр.
   — Чепуха?
   Роберт быстро подошел к умывальнику и принялся намыливать себе руки:
   — Чем это они тебя?
   — Банкой… консервной. Только вместо консервов — консервированный песок.
   — Не паясничай! Здесь столько всякой заразы… Он подошел к Петру:
   — Ложись на кровать! Голос его был тверд.
   — С этой царапиной… — попытался было протестовать Петр. Но австралиец схватил его за плечи и повел к кровати. Руки его были сильными и цепкими, как клещи. Сопротивляться ему было бесполезно.
   Затем, несмотря на слабые протесты Петра, австралиец извлек из кармана плоскую металлическую коробку. В ней оказался ватный тампон, бинт, пузырек прозрачной жидкости и пластмассовый шприц. В комнате запахло аптекой.
   Роберт быстро и ловко промыл рану вонючей жидкостью из пузырька, наложил тампон, сделал повязку.
   — А теперь подставляй зад.
   С этими словами он стащил с Петра брюки и ловко всадил ему в ягодицу иголку.
   Через минуту он отбросил уже пустой шприц в корзину для мусора.
   — Все! Следующий! Петр натянул брюки.
   — Сколько за визит, док?
   — Э… Пустяки! Сочтемся на том свете уголечками! — в тон ответил австралиец и усмехнулся. — Давненько мне уже никого не приходилось врачевать. После Вьетнама-то…
   Он вздохнул и сел в кресло около кровати.
   — Послушай! — вдруг приподнялся на локте Петр. — А откуда ты узнал…
   — Что на тебя было нападение?
   Петр смотрел на него с любопытством.
   — На черта тебе нужно было все это там, на дороге из университета? — неожиданно спросил Роберт.
   Он грустно покачал головой.
   — Они… погибли?
   В груди у Петра похолодело.
   — Нет. В больнице.
   Австралиец с любопытством смотрел на Петра, словно видя его впервые.
   — Так вот ты, оказывается… какой! — задумчиво произнес он.
   — Какой? — откликнулся Петр.
   Роберт встал, подошел и сел на кровать в ногах у Петра.
   — Питер, — медленно начал он, — ответь мне на один вопрос…
   Он на мгновение задержал дыхание, как перед прыжком в воду, и решился:
   — Ты разведчик?
   От неожиданности Петр даже вскочил:
   — Ты… пьян?
   Австралиец усмехнулся:
   — Конечно, если бы это и было так, ты ни за что бы не сказал мне этого!
   — Это уж точно!
   Петр начинал потихоньку закипать.
   — Да, ты не разведчик, — уже тверже сказал Роберт. — Я служил в контрразведке… во Вьетнаме. Я видел настоящих разведчиков. Одни из них молчали, другие говорили слишком много, когда мы с ними… работали. Но ни один разведчик в мире, даже самый-самый бездарный, не делал бы столько глупостей, сколько делаешь ты.
   — Иди и выспись! Или напейся! Только оставь меня в покое, ученик Шерлока Холмса!
   Но Роберт упрямо мотнул головой:
   — Джин меня уже не берет. Нервы.
   Он протянул руку и взял с туалетного столика пачку фотокопий письма доктора Смита, свернул их в трубку.
   — Это не для тебя, Питер! Оставь это мне. С тебя хватит! Петр прищурился, на скулах его выступили желваки:
   — Это бумаги Элинор, она ждет их!
   — И она их получит.
   Австралиец спокойно сунул бумаги в карман. Петр усмехнулся и покачал головой:
   — Так вот кто ты такой, Роберт Рекорд!
   Но австралиец сделал вид, будто не слышал его слов.
   — Так-то будет лучше, — мягко сказал он.
   В дверь резко постучали. Она распахнулась и в комнату вошел высокий голенастый европеец в форме гвианийской полиции: серо-голубая рубаха со множеством блестящих медных пуговиц, широкие шорты из грубой жесткой материи, отглаженные так, что складки их торчали, как острия ножей. Под мышкой он держал деревянный жезл.
   Петр сразу же узнал его. Это он уводил сегодня малама Данбату там, в университете. Только тогда он был в штатском.
   — Мистер Николаев?
   — Я.
   Офицер козырнул, окинул его взглядом с головы до ног, потом перевел водянистые глаза на Роберта.
   — Я хотел бы поговорить с мистером Николаевым наедине, — сказал он сухо.
   Роберт, не глядя на Петра, вышел.
   — Разрешите представиться. Комиссар Прайс. Советник иммиграционного управления Гвиании.
   «Спокойно, — сказал сам себе Петр. — Держись! Главное не поддаться на провокацию».
   — У нас есть основания считать, — сухо продолжал Прайс, — что при въезде в страну вами были нарушены визовые правила.
   — Ерунда! — усмехнулся Петр.
   Он вытащил из нагрудного кармана паспорт и протянул его Прайсу. Тот взял документ и, не глядя, сунул в карман.
   — А сейчас я предлагаю вам проехать со мною в главное полицейское управление.
   — Это что же? Арест?
   Петр изо всех сил старался быть спокойным.
   — Арест? — улыбка искривила сухие, бесцветные губы Прайса. — Нет, мы задержим вас… всего на несколько часов.
   — Я требую информировать об этом советское посольство и не буду отвечать на вопросы, если при этом не будет присутствовать наш консул.
   — Это ваше право, — учтиво кивнул Прайс. — А сейчас прошу! Вещи ваши будут вам доставлены чуть позже.
   И он приоткрыл дверь, пропуская Петра вперед.
   Лишь только они вышли из подъезда отеля, как Петра ослепили вспышки блицев. С десяток фотокорреспондентов снимали их, пока они шли к машине Прайса — полицейскому «джипу».
   Прайс сам сел за руль, включил сирену, и машина с воем рванула с места.
   Они ехали по темным улицам города, и редкие прохожие при звуке сирены испуганно жались к глухим глиняным стенам домов-крепостей.
   От Прайса сильно пахло спиртным, но машину он вел уверенно. Петр даже залюбовался его точными, четкими движениями.
   «Что значит — привык, — подумал Петр. — А машина-то похожа на наш „газик“… Интересно, смог бы я ее вести?»
   Прайс выключил сирену, они выехали на загородное шоссе.
   — Куда мы едем? — встревожился Петр.
   Англичанин чуть повернул к нему свое лошадиное лицо.
   — Если бы я хотел вас похитить, это бы было сделано не в присутствии журналистов у подъезда отеля.
   Он усмехнулся:
   — Считайте, что вы лишь переезжаете из одного отеля в другой, загородный…
   «А он выпил, и ему хочется поболтать, — отметил про себя Петр. — Что же, давайте попробуем. Может быть, что-нибудь прояснится».
   — Вы давно в Гвиании? — спросил он миролюбиво. Англичанин от неожиданности даже обернулся:
   — Наверное, столько лет, сколько вы прожили на свете.
   — И нравится?
   — Глупый вопрос! — отрезал Прайс.
   Он притормозил и свернул с дороги на чуть заметую колею, уводящую в саванну. Машина въехала в узкий коридор, проложенный между стенами желтой, в рост человека, травы и понеслась по нему, поднимая клубы горьковатой пыли.
   В горле у Петра запершило, он закашлялся.
   — Выпейте виски, — предложил Прайс. — Там, в ящичке около сиденья бутылка.
   Петр нашарил ящичек, достал бутылку и отвинтил пробку. «Стаканчиков, конечно, здесь не полагается», — сообразил он. И, поднеся горлышко бутылки к губам, невольно улыбнулся: и все-таки даже в этом приключении была своя прелесть! Ночная саванна, старый колонизатор, виски прямо из горлышка.
   Но сейчас же он обругал себя за легкомыслие: тоже нашел романтику! Наши завтра будут стучаться во все двери, чтобы узнать, что с ним случилось, и выручить, а он…
   Не говоря ни слова, Прайс протянул руку и взял у него бутылку. Он даже не притормозил, поднося ее ко рту. Его кадык ходил в такт бульканью.
   Выпив, англичанин вернул бутылку Петру: она была уже почти пуста. «Ого», — подумал Петр, завинтил пробку и положил бутылку на место.
   Горизонт впереди светился слабым розоватым светом. Тонкая полоска красного быстро расширялась, наползала на черноту неба.
   — Что это? — спросил Петр англичанина.
   — Проскочим! — уверенно ответил тот, и «джип» увеличил скорость. Сухие и толстые стебли травы шуршали, царапая бока машины. Они нависали над крышей, бились в ветровое стекло.
   — Но что же это? — опять спросил Петр, не желая верить смутной догадке.
   — Огонь. Племена пустили пал по саванне. Они делают это каждый год перед началом посевов. Красивое зрелище!
   Голос Прайса был равнодушен.
   — Но ведь огонь идет на нас! — вырвалось у Петра.
   — Боитесь?
   Теперь в голосе Прайса была ирония:
   — И не идет, а мчится. Как эспресс! Он вдохнул всей грудью.
   — Когда горит саванна, и запах гари-то какой-то особый!
   — Вы говорите об этом, как поэт! — стараясь не выдать волнения, заметил Петр.
   Голос Прайса опять стал сух и бесцветен:
   — Просто я проскакивал сквозь пал раза три. Главное, чтоб только не подвела машина.
   Он усмехнулся:
   — Вам повезло, будет что вспомнить.
   Небо было уже багровым почти наполовину. Сквозь опущенные стекла врывался горячий ветер, пахнущий дымом и гарью. Желтое море сухой травы шло волнами и сверкало в длинных белых столбах света, бегущих перед фарами «джипа».
   Прайс жал на акселератор, и «джип» несся вперед. Пожар и машина сближались.
   — Через десять минут встретимся, — сквозь зубы процедил англичанин. Он отрезвел, и теперь лицо его было каменным от напряжения.
   — Дьявол! — неожиданно вырвалось у него. Он резко крутанул баранку руля, но было поздно: «джип» врезался в темную массу, вывалившуюся вдруг на дорогу из зарослей. Что-то охнуло, взревело, с шумом кинулось в сторону.
   «Джип» подбросило, накренило, потом машина опять встала на все четыре колеса… и мотор заглох.
   Петра швырнуло вперед, на ветровое стекло. Он успел выставить впереди себя руки и больно ударился ладонями о щиток приборов. И сейчас же обернулся к Прайсу. Англичанин мешком осел на сиденье, подбородок его упирался в грудь, в которую пришелся удар рулем…
   — Эй!
   Петр потряс его плечо:
   — Очнитесь!
   Прайс тихо застонал и повалился на бок, на Петра…
   «Бежать! Оставить Прайса здесь, в горящей саванне, и бежать?»
   От этой мысли Петра бросило в жар, все тело вдруг ослабло. Да, это была реальная возможность вырваться из лап похитителя. Но он сразу же овладел собою. Бежать — это значило признать себя в чем-то виновным. В чем — Петр уже догадывался. Слишком накалялась атмосфера с приближением забастовки, чтобы на нем сейчас не попытались отыграться те, кто хотел бы расправиться с левыми.
   Петр глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. Надо было что-то делать. Он осторожно вытащил англичанина из-за руля, положил на сиденье, затем вылез из машины, обошел ее и занял место водителя…
   Пал приближался. Небо светлело с каждой минутой. Из красноватого оно становилось оранжевым, потом желтым… Справа и слева от машины гудела земля: невидимые стада неслись мимо в бешеном галопе. Трава впереди была примята — видимо, «джип» врезался в стадо диких быков или каких-нибудь других крупных животных и налетел на одного из них.
   «Что же делать? — думал Петр. — Что делать?»
   Прорываться сквозь пал? Нет, он не решился бы на такое даже на неповрежденной машине, а сейчас — кто знает, что случилось с «джипом»?
   Он неуверенно повернул ключ стартера, мотор заработал. Но руль поворачивался только влево, вправо его было не повернуть. Заклинило от удара.
   «Что же делать? Что же делать? — лихорадочно думал Петр. — Неужели же так и погибнуть здесь ни за что ни про что! Через десять минут огонь домчится до машины, бензобак взорвется и…»
   Бензобак… А что, если… пустить встречный пал? Роберт однажды рассказывал ему, как делают это жители здешней саванны.
   Петр ощупал карманы англичанина. Да, в заднем кармане у того был небольшой браунинг.
   Петр взял оружие и вышел из машины… Потом присел на корточки и трижды выстрелил в бензобак. Упругие струйки бензина ударили в пыльную траву.
   Петр осторожно постучал по бензобаку рукояткой браунинга — бак был полон. Затем он сел за руль, выкрутил его влево как только мог и нажал на акселератор.
   «Джип» послушно свернул в высокую золотую стену и, натужно рыча, пошел сквозь заросли, описывая правильный круг. Через две-три минуты Петр выехал на то же место, откуда начинал кружить, потом сделал еще один круг, и еще…
   Небо было уже почти белым — теперь оно было похоже на раскаленное добела железо.
   Горячий ветер свистел над головой, когда Петр с треском разорвал на узкие полоски платок и поспешно забил им пробоины в баке. Затем он отвел машину назад, в центр островка — очерченного бензиновыми струями круга…
   Теперь надо было точно рассчитать, уловить момент, когда ветер потянет понизу, навстречу надвигающейся стене огня — как тяга в печке… И тогда пустить встречный пал!
   Все-таки он недаром увлекался книгами о путешественниках!
   Он сорвал горсть травы и подбросил ее над землей. Да, пора пора было зажигать…
   Но чем? В груди похолодело. У него спичек не было, он не курил. Не было спичек и в карманах у Прайса…
   Рядом в траве что-то зашуршало. И при свете зарева, охватившего почти все небо, Петр увидел неподалеку от себя большое и красивое животное, похожее на леопарда. Злые зеленые глаза смотрели на него в упор, пятнистые бока вздымались и опускались, как кузнечные мехи.
   «Да ведь это гепард! — узнал его Петр. — Самый быстрый зверь в мире! Но почему он не уходит от огня?»
   Гепард зарычал, с трудом поднялся и заковылял в чащу травы, Петр увидел обломок копья, торчащего из ляжки зверя.
   Гепард был ранен людьми, и теперь пожар, зажженный ими же, должен был прикончить его.
   Петр сунул руку в карман и вытащил браунинг Прайса… В обойме оставалось пять патронов — золотистых, маслянистых карандашиков. Один — для гепарда, один — для него, один — для Прайса… И все-таки это было лучше, чем сгореть заживо!
   Петр вытащил обойму и еще раз пересчитал оставшиеся патроны, касаясь каждого пальцем… Пуля в одном сидела неплотно — и Петр вытащил его из обоймы, попытался вжать пулю в патрон. Но ничего не получилось, лишь на ладонь высыпалось несколько крупинок пороха…
   Он зубами вытащил расшатанную пулю, забил патрон пыжом — кусочком все того же платка… Теперь он явственно ощущал целых два потока воздуха. Один несся над головой — перед мчавшимся прямо на него желтым пламенем — от горизонта до горизонта, а другой стремился по земле, навстречу огню…
   Только бы не опоздать! Только бы еще не было поздно!
   Он добежал до колеи от колес «джипа», большой дугой огибающей и его, и машину, и гепарда, и почти в упор выстрелил в политую бензином траву. Ярко-оранжевая жаркая стена взметнулась перед ним — покатилась вправо и влево по кольцу, устремилась навстречу палу.
   И тут силы оставили Петра. Земля накренилась, он опустился на колени, глядя, как впереди сближались грудью в грудь два огненных смерча. Так он сидел в полном бессилии, пока не очнулся Прайс.
   Пал давно пронесся мимо. Взошла луна, но саванна была уже не золотой, а черной. Она дымилась, и догорали еще кое-где молодые деревца, словно факелы, воткнутые в землю. И только вокруг шелестел золотой островок высокой травы.
   …Остаток ночи Петр провел миль за тридцать от Каруны — в образцово-показательной тюрьме, куда доставил его Прайс. Но не в камере, а в комнате для приезжих. Таков был приказ Прайса дежурному офицеру.
   — Мой друг у вас долго не задержится, — усмехнулся англичанин, когда офицер попросил сопроводительные документы на необычного заключенного. — И вообще… запомните это — у вас нет и не было арестованного русского. У вас есть гость… мой гость. И прошу обращаться с ним соответственно.
   Он церемонно поклонился и козырнул Петру:
   — Надеюсь, что вы будете вести себя достойно. Как подобает белому человеку в Африке!

ГЛАВА 33

   Элинор вышла из такси, остановившегося у отеля, в тот самый момент, когда за Петром захлопнулась дверца полицейского лендровера.
   Сначала она подумала, что все это ей только показалось, почудилось — и полицейский «джип», и бледное лицо Петра, вырванное из темноты фотовспышкой газетчика.
   — Что это? — все еще не веря своим глазам, спросила она Роберта, стоявшего тут же, у полуосвещенного подъезда.
   Австралиец странно посмотрел на нее и отвернулся.
   — Что с Питером? — настойчиво повторила Элинор и схватила австралийца за руку.
   — Арестован.
   Он осторожно попытался освободиться.
   — Это сделали… вы?
   Роберт опустил голову.
   И, не помня себя, Элинор со всей силы ударила по щеке этого человека, который сейчас был для нее воплощением всего зла, царящего в мире, всего, что она ненавидела, всего, что исковеркало, изломало ее жизнь.
   Австралиец отшатнулся, лицо его перекосилось, он стиснул кулаки.
   — Осторожно, мадам! — прошипел он. — В таких случаях я не корчу из себя джентльмена!
   И, резко повернувшись, он пошел в темноту, в черноту ночи, обступившую его со всех сторон. Потом он больно ударился ногой о скамейку и сел на нее. К горлу подступил комок, и он разрыдался, как мальчишка, не в силах остановиться и только радуясь, что вокруг темно и он один.