– Послушай, командир, – Николай положил на тарелку обглоданное ребро молодой антилопы и вытер салфеткой руки. Сергей удивлённо посмотрел на него. С тех пор, как они покинули Землю, Николай редко обращался к нему так, предпочитая называть по имени. – Мы тебе рассказывали, – продолжил Николай, не обращая внимания на удивление друга, – что обнаружили в долине загадочное сооружение, по всей видимости оставшееся от титанов. У нас не было времени заниматься им, но сейчас особенно срочной работы нет, и мы могли бы вчетвером, то есть с Владимиром, Вальтером и Сашей, потратить дня три – четыре, чтобы попытаться разобраться, что к чему.
   – Мы уже достаточно знаем о титанах, и есть ли смысл?
   – Естественно! Там могут храниться образцы их техники, кристаллы с видеозаписью и вообще… Если судить по тому, как титаны тщательно спрятали хранилище, там может быть ценная информация. Мы возьмём вертолёт и за несколько дней управимся. Думаю, что магнитно-импульсная пушка легко справится с дверью.
   – Ну хорошо. Отправляйтесь, но будьте осторожны. Неизвестное всегда содержит в себе сюрпризы. Когда вы думаете отправиться?
   – Не будем откладывать в долгий ящик. Завтра же поутру.
   Владимир удивлённо посмотрел на Николая, но промолчал.
   Когда гости стали расходиться, Владимир вышел проводить их и, отойдя с Николаем в сторону, удивлённо спросил:
   – А как же Приходько? Мы же решили…
   – А-а… Приходько… – неохотно протянул Никол. – Приходько подождёт. Да ты не беспокойся! Дело такого характера лучше поручить мне. Ты ни во что не вмешивайся пока. Этим займусь я. Не забывай, что я рекомендовал его в командиры отряда, хотя в первичном списке, который мне передал Сергей, его фамилия не значилась. Так что ответственность за него лежит полностью на мне. Он своё получит. Ты только ни слова отцу. Обещай мне!
   – Обещаю, но…
   – Все будет в порядке, Володя! Не беспокойся. Всему своё время.

ФИЛОСОФЫ

   Вертолёт, отлетев от посёлка километров десять, стал снижаться и сел неподалёку от берега Аттиса. Николай оставил штурвал и, наклонившись, вытащил из-под сиденья небольшой свёрток. Взяв его в руки, вылез из кабины. В свёртке оказались надувные матрасы.
   – Держи, – протянул один из них Владимиру. Затем, нажав кнопку баллончика, надул свой и стал раздеваться. Сбросив одежду, остался в одних плавках и с наслаждением вытянулся на матрасе, подставив мускулистое тело лучам утреннего солнца.
   – Что ты намерен делать? – ничего не понимая, спросил Владимир.
   – Разве ты не видишь, мы решили позагорать, – ответил за Николая Вальтер и тоже стал раздеваться.
   Вскоре все трое спутников Владимира нежились на солнышке. Владимир пожал плечами и последовал их примеру.
   Через час он вскочил и заходил вокруг вертолёта, стараясь справиться с охватившим его волнением. Действия Николая казались ему совершенно непонятными.
   – Послушай, юноша, – Николай лениво приоткрыл глаза. – Если тебе не лежится, то не окажешь ли любезность и не позаботишься ли об обеде для своих проголодавшихся друзей? Здесь поблизости я заметил стадо антилоп. Твой «индейский» лук при тебе? Воспользуйся им, дабы не нарушать ангельскую тишину райской природы.
   Владимиру стало ясно, что его друзья что-то задумали, но не хотят пока посвящать его в свои планы. Николай, если предстояло особенно трудное или щекотливое дело, был непревзойдённым стратегом, но не любил заранее раскрывать карты. В этом отношении он был суеверен. Поэтому Владимир не стал возражать, достал из кабины вертолёта свой лук и, сопровождаемый чуть-чуть насмешливыми пожеланиями друзей, отправился в путь.
   – Выбери помоложе и пожирнее, да долго не задерживайся, мы не успели позавтракать! – напутствовал его Вальтер.
   Охота не заняла много времени. Он подстрелил молодую косулю всего в километре от их стоянки.
   Когда он вернулся, неся добычу на плечах, его друзья даже не повернули голов и продолжали лениво греться на солнце. Владимир развёл костёр и, когда дрова прогорели, нанизал на прутья мясо и стал его жарить. На запах жареного к костру подошли его спутники.
   – Почему-то после отдыха есть хочется ещё больше, – заметил Вальтер, аппетитно обгладывая подрумяненные рёбрышки.
   – Это потому, что ты во время работы умственно перенапрягаешься, – в тон ему ответил Владимир.
   – Ну и что? При чем тут аппетит? – не понял розыгрыша Вальтер.
   – Очень просто. Всегда, когда мозг берётся за непосильные задачи, возникает невроз и человек теряет аппетит. Вспомни опыты Павлова с собаками, когда он заставлял их решать непосильные задачи.
   – Ты что же, считаешь, что я?..
   – Ничего не считаю. Только логически осмысливаю возрастание аппетита после отдыха и потерю оного после работы. По-видимому, ты переутомился.
   – Наш юноша сердит, Вальтер. Ты лучше ешь и не вступай с ним сейчас в дискуссию.
   – Я все-таки хочу знать, какого черта мы торчим здесь целый день?
   – А тебе разве здесь не нравится? – серьёзным тоном спросил Николай. – Посмотри, – продолжал он, – какой чудный пейзаж. Я в детстве мечтал стать художником-пейзажистом. К сожалению, на Земле не осталось ни одного живописного уголка природы, не тронутого цивилизацией.
   – Что верно, то верно, – Вальтер потянулся за очередным куском мяса. – Когда мы покидали Землю, вся Европа представляла собой сплошной гигантский мегаполис. Интересно, сколько времени понадобилось бы человеку, чтобы превратить эту прекрасную планету в мусорную свалку?
   – Думаю, лет двести, не больше. Через двести лет на месте этих гигантских деревьев задымились бы трубы, а в реке вместо страшного Пифона плавали бы миленькие хлориды, сульфиды и цианиды. Ты обратил внимание, какая в озере прозрачная вода? – спросил Николай Вальтера. – С лодки видно дно на глубине восьми метров. Жаль будет покидать эту планету.
   – Я лично её покидать не собираюсь! – как в воду прыгнул, сообщил Вальтер.
   – Как? – стараясь скрыть охватившее его чувство радости, воскликнул Владимир.
   – А вот так!.. Что меня ждёт на Земле и что я там оставил? У меня гам нет никого из близких. Как биолог на Земле я уже деквалифицирован. Как-никак, двести лет. В этом отношении твой Приходько, конечно, прав.
   – Ну, а человечество? – возразил Николай.
   – А что человечество? Здесь тоже человечество.
   – Это не то же самое. Потом, пойми ты… чувство долга… патриотизм, наконец…
   – Что касается долга, то мне кажется, мы его выполнили и больше ничего никому не должны. Ну, а патриотизм… Понимаешь, по мере расширения самосознания начинаешь понимать, что дом человека – это весь безграничный космос.
   – А цивилизация?
   – Ты знаешь, мне до того надоела наша пластмассовая цивилизация, что не хочется её больше видеть. Да мне чистый ручеёк дороже всех изделий из пластмассы и суррогатной синтетической пищи. Ты говоришь, цивилизация. Да нет её пока ещё и в помине.
   – Как так нет?! Ты что-то путаешь.
   – Ничего не путаю. Общество не может считаться цивилизованным, если оно своё благополучие, весьма, впрочем, относительное, строит на уничтожении окружающей среды. Природа потратила миллиарды лет, чтобы создать такую вот красоту, – Вальтер сделал широкий жест рукой, как бы приглашая друзей оценить красоту первозданной природы. – И вот, – продолжал он, – является вонючая обезьяна и все загаживает. Это ты, Коля, называешь цивилизацией? Извини меня, но не цивилизация это, а настоящее дерьмо! Нет, Николай. Человек является самым грязным животным, и, чем дальше он развивается, тем грязнее становится. Права Кибела – Великая Мать, что не дала ему здесь оскотиниться. Человек здесь возник как разумное существо на миллионы лет раньше, чем у нас на Земле. Представляешь, что было бы на этом месте, если б он стал создавать свою дерьмовую, извините меня, цивилизацию? Здесь осталась бы марсианская пустыня!
   – Не могу с тобой согласиться. Я – человек, землянин, и она дорога мне, моя планета. Проще всего отстраниться, умыть руки. Вспомни, ради чего мы рисковали ежедневно – да что там ежедневно, ежечасно! – жизнью, как не ради Земли, не ради людей?
   – Ну, вот и хорошо. Мы сделали своё дело, и если этот урок не пойдёт им впрок, то хрен с ними со всеми. А с меня хватит!
   – Хватит? Вот как ты заговорил? Ну, ты как хочешь, а я считаю, что за счастье родной Земли и человечества надо бороться постоянно. А ты как, Владимир?
   – Мы уже боролись и сражались, за что нас чуть не повесили. Хотя я и не сидел на скамье подсудимых рядом с вами, но все равно не отделяю себя от остальных и не считаю себя должником человечества.
   – Владимир прав, – вмешался в разговор Саша. – Я тоже не сидел среди командиров отрядов, но случившееся считаю для нас достаточным. Я полностью согласен с Вальтером.
   – Вы что? Да разве можно таить обиду на все человечество? Ведь это же… – Николай не находил слов от возмущения.
   – Правильно, Николай, нельзя, – внезапно согласился с ним Вальтер. – Нельзя таить обиду на все человечество, на весь народ, на государство, на правительство, потому что они всегда правы, даже тогда, когда пожирают собственных детей. Ведь это же мы сами… Ты это хотел сказать?
   – Напрасно ты иронизируешь, – с досадой махнул рукой Николай.
   – Совсем не иронизирую. Я только логически завершил твою мысль. Ты говоришь о патриотизме землянина – я продолжил и сказал о патриотизме подданного государства, патриотизме области, района, учреждения и т.д. Вообще-то мне претит это слово. И знаешь почему? Да потому, что, чем аморальнее общество, тем больше оно вывешивает на своём фасаде громких лозунгов, прикрывая ими свою аморальность.
   – Уверен, что на Земле многое за это время изменилось.
   – А я не уверен. Если даже среди нас имеются такие подонки, как Приходько, то чего можно ждать на Земле?
   – Так ты из-за этого мерзавца? Разве можно по единичному случаю, по одному негодяю судить о всем человечестве?
   – Слишком много таких мерзавцев в нашей истории. И что самое главное: эти мерзавцы всегда берут верх. По-видимому, вся наша система организации общества благоприятствует мерзавцам и негодяям. Что же касается Приходько, то он только подтолкнул меня к решению, которое уже давно зрело в сознании.
   День кончался. Постепенно стало смеркаться. Ночи теперь стояли тёмные. Было новолуние, и тонкий серп жёлтой луны тускло струился на поверхность реки, отражаясь в ней узкой, мерцающей в ряби волн дорожкой.
   Николай взглянул на хронометр и стал собирать сухие сучья, складывая их на прибрежном песке. Остальные присоединились к нему и вскоре почти рядом с водою выросла высокая куча валежника.
   Ночная тишина изредка нарушалась плеском крупной рыбы да криками ночных птиц.
   Вальтер – заядлый рыбак, не удержался от соблазна и пошёл к вертолёту за удочками. Вернувшись и нацепив на крючок кусок оставшегося от антилопы мяса, широко размахнулся, чуть не зацепив крючком Сашу, и забросил леску далеко от берега, чуть-чуть придерживая пальцем спиннинговую катушку. Вальтер принципиально не признавал безынерционных катушек и пользовался обычной «трещоткой». Длинный, скользящий поплавок, светящийся во тьме ночи, описал дугу и опустился в воду метрах в тридцати. Некоторое время он стоял, покачиваясь на волнах, потом притопился, опять всплыл и пошёл под воду. Вальтер рванул удилище, которое тут же согнулось чуть ли не пополам.
   – Держи подсак! – задыхаясь от возбуждения, крикнул он Владимиру.
   Началась увлекательная борьба человека с крупной рыбой. Туго натянутая леска ходила из стороны в сторону и, казалось, звенела неслышимым звоном, доступным только уху прирождённого рыбака.
   – Дай подержу, – предложил Николай, видя, что его друг уже изнемог в борьбе, но тот в ответ только бросил на него уничтожающе-презрительный взгляд рыбака-мастера на полуграмотного любителя. Только такой ничего не смыслящий любитель мог предложить рыбаку отказаться от неописуемого и непонятного для непосвящённых в этот благородный спорт наслаждения, испытываемого от тяжести удилища и вибрации лески.
   Владимир заметил, как на поверхности воды показалась чёрная спина и косой плавник огромной рыбы.
   – Ага! – торжествующе закричал Вальтер. – Устала, милая! – и стал быстро наматывать леску на катушку. – Иди сюда, – уговаривал он рыбу, как будто она могла его слышать и понимать. – Иди, моя милая. Вот так. Хорошо. – Ещё мгновение, и большая рыбина забилась на прибрежном песке. Владимир быстро накрыл ей голову подсаком, а Саша, навалившись всем телом, прижал к песку.
   – Вот так-то! – с чувством глубокого удовлетворения и превосходства произнёс Вальтер.
   – Здорово у тебя получается! – по достоинству оценил мастерство друга Николай.
   – И ты хочешь, чтобы я покинул планету, где такая рыбалка? Это же мечта! Ну куда ты её суёшь, необразованный? – накинулся он вдруг на Сашу. – Разве можно рыбу запихивать в пластиковый мешок? Возьми в кабине полотняный и не забудь положить туда побольше водорослей.
   – Килограммов восемь, – определил Саша, взвешивая в руках мешок с рыбой.
   – Считай, все десять! Но это ещё что! – Вальтер пустился рассказывать, как он на самодельную леску из шпагата и булавку ловил рыбу в реке Синченко во время своих скитаний, то и дело обращаясь к Саше за подтверждением правдивости сказанного. Тот согласно кивал, но Владимир заметил, что на его губах мелькала насмешливая улыбка. Только позже до него дошёл смысл этой усмешки, и ему стало жалко Вальтера.
   Николай изредка бросал взгляд на часы и, когда время подошло к трём часам ночи, развёл костёр.
   – Теперь мой черёд заняться рыбной ловлей. Думаю, что моя рыбина будет покрупнее.
   Прошёл ещё час. С верховья донёсся приглушённый звук идущего на малых оборотах катера.
   Николай подбросил в костёр сухих веток, и он вспыхнул ярким пламенем. Вот на реке чётко обозначился силуэт судна. Оно повернуло на костёр, и скоро катер ткнулся носом в прибрежный песок. В катере было двое. Они наклонились и подняли объёмистый продолговатый свёрток. Он дёргался и изгибался, из него доносилось глухое мычание.
   – Как прошла операция, Виктор? – окликнул Николай того, что был сзади.
   – Немного пришлось повозиться.
   – Без шума?
   – За кого ты нас принимаешь, командир? Мы привыкли работать с ювелирной точностью.
   – Сразу же возвращайтесь. Вот вам «алиби», – Николаи подал им мешок с рыбой, выловленной часа два назад Вальтером. – Удочки хоть захватили? А то жестоко лишать нашего Вальтера снасти.
   – А как же! Целых четыре! Да ты не беспокойся, все будет тихо.
   Катер отошёл. Свёрток остался на песке.
   – Половина дела сделана! – констатировал Николай. – Теперь остаётся доставить его по назначению.
   Свёрток приглушённо замычал.
   – Он не задохнётся? – забеспокоился Вальтер.
   – Ничего с ним не сделается. Мы можем теперь поспать до утра. Вы трое спите по очереди, а я буду спать весь остаток ночи, мне все-таки вести машину. – Сказав это, он завернулся в плащ и тут же заснул.
   – Может быть, достаточно? Мы уже километрах в шестистах от лагеря. Он при всем желании не сможет вернуться, не имея компаса.
   Николай кивнул и выключил реактивную тягу. Вертолёт сбросил скорость и пошёл на снижение. Они ещё часа два медленно шли над лесом на небольшой высоте. Владимир, вооружившись биноклем, рассматривал проплывающие внизу поляны.
   – Вот здесь есть явные признаки их присутствия. Можно снижаться, – сообщил он.
   – Вот мы и на месте, Приходько! – Николай снял с его головы мешок и вытащил изо рта кляп.
   – Что все это значит? Вы ответите! – Приходько дёрнулся всем телом. – Развяжите меня, – потребовал он.
   – Охотно! – Николай вытащил нож и разрезал путы.
   Пленник попытался подняться, но затёкшие ноги не держали его, и он опустился на колени, упёршись руками в почву, маленькие глазки испуганно смотрели на Николая я его товарищей. Увидев Владимира, он все понял.
   – Уже настучал, сука! – зло бросил он ему.
   – Тихо, Приходько! – одёрнул его Николай.
   – Да он все наврал вам!
   – А мы сейчас проверим. Уверен, что такой жлоб не расстаётся с ней даже во сне. – Он подошёл к Приходько и, несмотря на его сопротивление, вытянул из-за пазухи запаянную в пластиковый водонепроницаемый конверт чековую книжку.
   – Ого! Приходько, да вы, оказывается, миллионер, поздравляю, – сказал он, заглянув в неё. – Берите. Мне она не нужна, – он протянул её Приходько. Тот машинально взял её, раскрыл, посмотрел и небрежно бросил на землю.
   – Теперь она мне тоже не понадобится, – спокойно констатировал он. – Судя по тому, что я нахожусь здесь. И на том спасибо! Думаю, что вы привезли меня сюда не для расстрела. Это вы могли сделать и в лагере. Достаточно было рассказать об этой книжке. Черт меня попутал похвастаться ею. Ну, да ладно! Дай закурить, – попросил он Николая. Взял сигарету, размял её пальцами и похлопал себя по карману. Николай протянул ему зажигалку.
   Поведение Приходько было для Владимира полной неожиданностью. Он предполагал все, что угодно: угрозы, мольбы, но не эту спокойную реакцию.
   Приходько между тем докурил сигарету, бросил её под ноги и тщательно растёр сапогом.
   – Ну, так что же? Прощайте! – он сделал несколько шагов в сторону, но затем остановился и посмотрел прямо в глаза Николаю.
   – Прости меня, Мыкола, шо так вот получилось. Подвёл я тебя! И ты пробач мени, хлопчику, – он повернулся к Владимиру. – Пробач за ту гнусность, шо я тоби казав на охоти. Нашему командиру ничего не говорите, пусть думае, шо пропав биз висти.
   – Подожди, Степан! – остановил его Николай. – Что, так и уйдёшь? Ничего не скажешь, как же ты мог?
   – А… долго рассказывать! Не сразу все получилось, Коля… Не сразу…
   – И ты не жалеешь?
   – Жалею, что вот ему рассказал, – честно признался Приходько, кивнув на Владимира.
   – И больше ни о чем?
   – Нет!
   – Вот как?
   – А ты что думал, что Приходько начнёт юлить, просить пощады? Никогда Приходько трусом не был. Да и потом без толку просить тебя. Не привёз же ты меня сюда для того, чтобы воспитывать? Я в воспитании не нуждаюсь. Меня сама жизнь воспитала. И, начнись все сначала, поступил бы так же, разве что ему ничего не говорил бы. С толку сбила меня его дамочка. Ой! И дурак же я! Такой дурак, что знала бы моя мама, какого дурака на свет произвела, то выкинула бы на втором месяце беременности.
   – Так ты считаешь, что был прав?
   – Прав – не прав, а делал то, что надо было делать. Насмотрелся я всего. Помнишь Шустера?
   – Главу германской секции неогуманистов?
   – Его! Кого же ещё? Не было такого преступления, какое бы он не совершил. Мы тогда его выпотрошили и конфисковали только в валюте полтора миллиарда. А ты знаешь, как он начинал? Рядовым профсоюзным работником. За душою ни гроша. Какие речи он говорил! Какие статьи писал в рабочий газеты! Правильные статьи. Почитаешь, так думаешь: побольше таких честных людей, и жизнь на Земле была бы раем. Вот тогда-то я и решил, что природу человеческую никому не дано изменить. А раз так, то ничего из нашего дела не выйдет. Уничтожим одну мафию, ей на смену придёт другая. Потому что у человека в крови живёт вечное желание жить за счёт других, есть вкуснее других, спать мягче, чем твой сосед, иметь дом получше, женщин помоложе и покрасивее и так далее. Вот и сказал я себе: не будь ты дурнем, Приходько. Сделай так, чтобы тебе жилось хорошо, детям твоим и внукам… Да что там говорить! Вот вернётесь на Землю и вспомните меня… Ну, так я пошёл?
   Не дождавшись ответа, он не спеша двинулся к краю поляны и вскоре исчез среди деревьев.
   Вертолёт летел на небольшой высоте. Все молчали, каждый думал о своём. Внизу проплывали обширные лесные массивы, чередующиеся с небольшими участками степи, на которых паслись стада копытных животных. Кое-где, отражая лучи полуденного солнца, сверкали озера, соединённые между собой узкими протоками. На берегу одного из них стояло селение, Владимир включил видеозапись и, вращая ручки, направил объектив съёмочной камеры на селение. На экране появилось изображение толпы лапифов, стоящих на площади возле мраморного жертвенника. Видно было, что они заметили вертолёт и теперь удивлённо таращились на него, задрав головы.
   Вскоре селение исчезло, снова пошли бесконечные леса. Владимир не выключал камеру и с интересом продолжал наблюдать. Появилась поляна с резвящимися среди кустов фавнами, они гонялись за нимфами. Те ловко увёртывались от них. По лицам было видно, что забава доставляет им удовольствие.
   – Приходько не будет скучно, – кивнул он на экран.
   – Я вот думаю, – отозвался Вальтер, – а ведь он, может быть, в чем-то прав.
   – Ничего он не прав! – резко возразил Николай. – Не может быть прав… иначе… – он вдруг разозлился. – Проклятый скунс. Не мог уйти, не навоняв напоследок!
   – Ну зачем так? – упрекнул его Вальтер. – Ты сам спрашивал. Вот он честно и ответил. Должен признаться, что он далеко не трус.
   – В нашем деле не место трусам. Но ты понимаешь, на что он намекал? На то, что все наши усилия были бесполезны.
   – Не намекал, а прямо говорил. Ну что же, это его мнение.
   – Ты, я вижу, начинаешь его разделять? Конечно разделяешь! – снова загорячился Николай. – Вчера утром ты говорил, что не хочешь возвращаться. Значит, ты не веришь, что на Земле, наконец, восторжествовала порядочность и справедливость?
   – Сложный вопрос… Социальная справедливость стала на Земле законом ещё в начале нынешнего тысячелетия. Да! Стала законом, но не действительностью. Вот в вашей стране, Николай, в конце прошлого тысячелетия решили, что основой всех социальных бед является частная собственность…
   – Не в нашей, а в вашей, Вальтер, но продолжай, пожалуйста.
   – Продолжу. Ну и что? Чего добились? Заменили частную собственность собственностью государства и решили, что это социализм. А в результате создали огромную монополию, экономически отстали, чуть не погубили сельское хозяйство. Дошли до того, что стали покупать хлеб в Соединённых Штатах. Я уже не говорю о бесчеловечных репрессиях, стоящих на грани геноцида. С тех пор прошло триста лет. Вроде бы все устроилось. Социальная справедливость стала законом, исчезли армии, государства, границы, существуют чёткие законы против монополии, и что же? Возникают подпольные организации. Ну хорошо! Мы уничтожили самую мощную и самую страшную из них. Но где гарантии, что они снова не возникнут? Здесь какой-то замкнутый круг. Лиши человека частной собственности – он потеряет инициативу, и общество становится из года в год беднее. Оставь её ему, и он будет стремиться увеличить её. Вроде бы все общество богатеет, но снова возникают резкие контрасты, и появляется власть денег. В условиях Мирового Сообщества эта власть не может быть законной и официальной, но она обретает реальность, становится фактической. У нас давно действует принцип: «От каждого – по способности, каждому – по той пользе, которую он приносит обществу». Что и говорить, принцип справедливый. Вот, скажем, изобретает человек новый станок или создаёт новую технологию. Прибыль общества измеряется сотнями миллионов. Сколько платить изобретателю? Если мало, то он больше изобретать не станет. Ведь настоящее изобретение иногда уходит вся жизнь. Глядя на него, и другие не будут лезть из кожи, чтобы подарить обществу эти сто миллионов. Справедливо дать изобретателю миллионов десять и тем самым обеспечить его и его детей. Не так ли? Так у нас и делается. Но здесь следует такое: этот изобретатель, человек, в общем, умный, иначе бы он и не изобрёл такой штуки, при помощи этих десяти миллионов делает ещё сто, потом ещё сто и так далее. Запретить ему этого нельзя уже по чисто экономическим соображениям, так как запреты подавят инициативу, а к чему такое подавление ведёт, мы уже знаем.
   – Но согласись, что многие социальные вопросы решены.
   – Я разве возражаю? У нас нет бездомных, голодных и раздетых. Основные потребности человека удовлетворены. Это так, не спорю. Более того, удовлетворены и культурные потребности. Любой достаточно способный человек может получить соответствующее образование. То есть каждому в этом отношении предоставлены равные возможности. Одарённым выплачивается крупная стипендия. Человечество, наконец, стало ценить мозги. Но это не все. Ты вот жил, насколько я знаю, в маленькой комнатушке, а другой имел виллу на берегу океана в двадцать комнат. Ты ел синтетическую пищу, а он уплетал за завтраком камчатских крабов. Повторяю, ты не испытывал ни голода, ни холода. Перед тобой были открыты двери всех музеев планеты, все её библиотеки, но у тебя не было собственной яхты и длинноногой секретарши. Политически ты был равноправен с любым мультимиллионером и твой голос, переданный по персональному компьютеру в Центральный вычислительный центр, весил столько же, сколько и голос богача. И учти, что мультимиллионером он стал на вполне законных основаниях и его миллионы – это только малая часть от тех миллионов, которые он принёс обществу.
   – Он мог и наследовать их.
   – Да, конечно. Но нельзя же отказать родителям в праве передавать своё имущество детям. Я хочу подчеркнуть, что в основном состояния создаются у нас законным путём. Это не результат финансовых махинаций или грабежа. Бандиты Каупони были исключением и понесли за это кару. Но не всегда можно отделить законно нажитое от незаконного. Единственное – это запретить частную собственность и передать её государству. Но к чему это приводит, мы уже знаем. Поэтому я и говорю, что создаётся замкнутый круг, из которого нет выхода. Приходько в том прав, что человеческая природа не изменилась. Все социальные процессы идут на базе одной и той же биологической сущности человека. Человечество уже несколько тысяч лет твердит о равенстве, но по своей природе органически его не приемлет. Оно неоднородно. И если уравнять всех материально, вне зависимости от инициативы, то она исчезнет, а вслед за этим идёт апатия и нищета. Труд только тогда является органической потребностью человека, когда он видит результаты, распоряжается и пользуется ими. Если же за него пользоваться и распоряжаться начинают чужие дяди, то человек уже трудится не по убеждению, а по принуждению и ничем не отличается фактически от древнеримского раба. И безразлично, кто выступает в роли рабовладельца – частный или государственный сектор.