Чего хочу? Достигнуть виртуозной техники передачи на бумаге своих мыслей и чувств, сохранить умение смотреть на мир непосредственно и искренне, ощущать душу образа, движение его в пространстве и сознании, жить своим творчеством, не становясь холодной и равнодушной. Мое кредо – предельная искренность. И талант, конечно же. Это как само собой разумеющееся. Многие желают, но мало кому удается осуществиться личностью незаурядной и яркой.
 
   14.10. У актеров и поэтов много общего. Их искренность и их фальшь одного свойства. Если они не настроены на определенный душевный лад, даже если снизошло вдохновение, талантливой игры (произведения) не получится, личность в плену штампов, уже наработанных, запомнившихся. Есть плохое актерское самочувствие вместо творческого (как их различал К.С.). Но и у поэтов – то же. Есть состояние графоманское, когда силишься выжать из себя нечто значительное, а от этого получаемое – пресно и фальшиво, но в редкие мгновения душевной гармонии можно истинно творить. Вопрос в том, что настоящий поэт тем отличается от графомана (в любом виде искусства), что он умеет вызвать в себе это состояние вдохновения, умеет уловить в себе, да и извне, то странное, не поддающееся пониманию разумом, что составляет сущность искусства. Не насиловать, а возвышать свою душу. Это сложно. Но как же прекрасно.
 
   15.10. Иногда чувствуешь свою полную беззащитность перед судьбой. Не так, так иначе все перевернет, поставит с ног на голову и все сделает по-своему. Вчера, вернувшись с вокзала, не смогла открыть дверь, застревал замок, мучилась около получаса. Время примерно – полдесятого. Записной книжки с телефонами и адресами с собой нет. В Москве идти абсолютно некуда, ехать в Подмосковье в такое время – безумие, бессмысленная трата времени и сил. И тут – бредовая мысль. И все-таки я ее осуществила, хоть понимала абсурдность некоторую. Поехала в высотку МГУ, прямиком направилась в свой «родной» корпус Г (везде, кстати, меня беспрепятственно пропускали), поднялась на 6 (свой когда-то) этаж и уселась в кресло. Решила, что ночь проведу здесь. Пусть трудно и не очень удобно, зато не на улице, а в относительном тепле. Просидела часа полтора, и тут судьба послала свою вестницу. Девушка, хотя нет, ей 35, но выглядит замечательно. Сейчас там на каждом этаже сидит дежурный, и здесь сидел мужчина и читал, периодически уходил. В один из его уходов появилась она и спросила, где этот человек, Сережа, по-моему. Я ответила, что его позвали и он, должно быть, скоро вернется. Голос у меня гнусный, охрипший совсем, она спросила, что со мной. И потихоньку я рассказала, что вот такая я несчастная: болею, вынуждена провести в этом кресле ночь, приехала к подруге, а ее нет. Она сказала, что сидеть здесь – маразм, и надо что-то придумать. Минут 15 пропадала, спрашивала у дежурного о комнате. Наконец появилась с котом на руках и взяла меня с собой. Шли по коридору, чем дальше, тем сильнее меня охватывало чувство какой-то странной неизбежности, рока даже, неопределенное, зыбкое, но тревожащее. Так и есть. Она привела меня к блоку, где мы с мамой год назад жили 2 месяца. Меня охватил страх, восторг. Я поняла, что сопротивляться судьбе невозможно. Комната ее оказалась – бывшая Адина. На двери висел все тот же плакат-календарь с обезьяной в наполеоновской форме и треуголке. Дверь в «нашу» комнату была запечатана, но на внутренней ее стеклянной стороне я увидела все те же картинки, которые я когда-то вырезала из иностранных журналов и наклеивала туда. Странно. Все то же. Комната. Мелочи. Свет в туалете не работал, как когда-то. Уезжая, мы его оставили в таком же виде. Прошел год.
   Оказалось, эту комнату снимает (2 тыс.) ее друг Гриша, художник и поэт. Сама она (Наташа) – певица, живет здесь, пока его нет. Но москвичка, не коренная, правда. Из ее слов я поняла, что несколько раз она была замужем, что личность – творческая, независимая и интересная. Хочет петь в Большом театре, и будет петь, не сомневаюсь. Дар свой обнаружила не сразу, теперь же не мыслит без пения жизни. Во многом сделала себя сама. Свободная, творческая личность. Богема, в лучшем смысле этого слова. Комната, кстати, оказалась невозможно запущенной, так же туалет и ванна, на всем следы запустения и небрежности. Но это не главное. Она постелила мне на раскладушке, вернее, матрас, подушка и два одеяла (хоть все равно, даже в одежде, под двумя одеялами утром замерзла). Мы пили чай, говорили о театре, музыке, живописи, литературе. Я читала ей стихи, она показала мне стихи своего Гриши (хорошие, самобытные, но мои лучше). Показывала картины, акварель, хотя по технике очень приближены к маслу. Густые насыщенные краски, наслоения, терпкий несколько колорит. Меня они восхитили. Не знаю, к какому течению отнести его работы, но мне кажется, ему удалось запечатлеть душу образа в движении, в порыве. Недовоплощенное, но живое, творчество в движении, не статичное, а дышащее и умеющее общаться со зрителем. Безумно понравилось, это очень близко тому, чем я сейчас увлеклась, над чем работаю. Мои стихи ей понравились, я думаю, но спокойно, без экзальтированности Гали, без, может быть, глубокого проникновения в суть. Но сделать это вдруг, на слух, конечно же, трудно. Наташа тонкая, начитанная, элитная, непосредственная и аристократичная и по манере держаться, и по внутреннему самочувствию. Надо же! Мы обменялись телефонами. Я выразила желание попасть к ней на концерт. Контральто, очень редко сейчас встречающийся тип. Она много работает, поет. Она глубокая, много знающая из настоящей культуры и литературы, мне до нее в этом отношении далеко, но ведь она почти в два раза меня старше, это надо учитывать. Мы не можем быть равноценны в вопросах образования. Проснулись около 10, я сразу рванула домой и сделала так: вставив верхний ключ в замок и повернув его, насколько было возможно (а «заедал» он всего на пол-оборота), одновременно повернула нижний – и открыла! Просто до гениальности. Если бы пошевелила мозгами вечером, обязательно бы додумалась. Но так нужно было, наверное. Чтоб я поехала «на шару» в МГУ, именно в это время, именно в этом месте пересеклись наши судьбы. Не люблю верить в фатальность. Но здесь я – пас. Столько закономерных случайностей, совпадений. Не умещается в голове эта странность. Даже если мы не встретимся больше (что невероятно), как же хорошо, что была эта милая ночь с разговорами об искусстве, чтением стихов, картинами. Мне так помогают подобные встряски. Я называю это: импровизационное самочувствие. Вылетаешь из привычной жизненной колеи и по-новому начинаешь смотреть на окружение свое и себя оценивать. И просто свежесть неожиданного привлекательна, свежее дыхание, хоть начинается часто с каких-то трудностей импровизация. Но здесь не только я выдумывала, высшие силы также замешаны. Мы вместе. От каждого зависит частичка в сотворении образа, души мира. Я улыбаюсь судьбе. Она снова рядом. Смотрит задумчиво. Молчит. Но не отстает, наступает на пятки. Мне непривычно в новом качестве себя. Хоть внешне и, вроде бы, внутри меня все осталось таким же, не изменилось. В чем же дело? «Меня стало больше…». Снова.
   Думаю про свою рецензию на Штайна. Чего-то не хватает ей важного, каких-то штрихов, более точно и метко передающих настрой. Я говорю в конце, что жизнь кончена, но никто не заметил этого, мертвый опустошенный мир, но в спектакле нет ни капли декаданса. Он весь светится изнутри добротой. Мажорное звучание его мне очень близко, но почему же в моих рассуждениях это несоответствие? Я воспринимаю спектакль в светлых тонах, а пишу с мрачностью о конце жизни. И даже записывая, ощущаю легкость мелодии. Мне трудно со стороны воспринимать работу. Быть может, в ней куча несовершенств, которых не замечаю.
   То, что я делаю, вряд ли найдет понимание и отклик завтра. Посыпятся обвинения в неконкретности, расплывчатости, неумении подходить объективно и четко формулировать свою мысль. А, может, все дело, действительно, во мне? Это я несовершенна? Конечно, несовершенна, но для всех нельзя стать эталоном.
   Почувствовала ли я в спектакле главное, концепцию постановки, говоря академически? Не на уровне: нравится – не нравится. А обобщающее, связующее начало?
   Нет, все правильно. Улавливаю. Где-то на уровне подсознания. И не декаданс вовсе, а неизбежность. Чехов жалеет уходящее, но он смиряется с невозвратимос-тью этой эпохи. У него хватает сил признать это, и у него хватает души пожалеть об этом не слезливо-сентиментально, а с высоты будущего, к которому рвется и к которому все равно не может относиться, как Петя с Аней. Кончается жизнь этой эпохи, ее духовного начала. Это не плохо и не хорошо, это совершается. Это неизбежность. Гаев и Раневская принадлежат промелькнувшему, уже умирающему. Они живут, чувствуют, осознают себя. Но здесь дело не только в конкретных людях. Смысл раскрывается на уровне понятия. И дело не в их четком разделении на они и мы. А в смене атмосферы, духовного самочувствия мира и общества, в частности. Они этого не чувствуют. Но это и не важно. А что такое новое, кто может ответить? Это станет ясно, когда и оно станет прошлым, и придет на смену другая реальность.
   Фирс остался на стыке эпох. Ему нигде нет места. Страшно.
 
   16.10. Все страхи остались ни с чем. Работу свою не читала. Сначала Г. рассказывал про Кугеля, потом предложил прочитать, что у кого есть. Я сижу, трясусь, молчу. Вышла Люда (кажется, с музееведения, но бывает на наших занятиях). Читала рецензию на спектакль-балет Панова «Три сестры». На меня ее рецензия произвела жалкое впечатление. Взгляд поверхностный, критикующий, затрагивающий лишь внешние моменты. Кроме того, что спектакль плохой и «разбора» нескольких комичных (на взгляд автора) моментов и изображения героев, ничего я отсюда не почерпнула. Мне показалась работа очень слабой, мелкой какой-то, без личностного участия. Разорванные заметки, связующим было негативное впечатление, но композиция не получилась (хоть в начале она сама сказала, что это не столько рецензия, сколько тезисы). Не понимаю, зачем читать непроработанную вещь. Самое противное началось потом. Большинству (мне показалось) наших понравилось. Г. похвалил за афористичность стиля, в целом ему понравилось (вот ужас!). Я решила, что пропала, если всем им нравится это, то меня с моей «музыкой сфер», как сказала сегодня А., пошлют подальше и обломают. Я дала ей, кстати, прочитать свою работу на Штайна. Отнеслась спокойно. Вытащить из нее что-то конкретное трудно. Она относится к этому, пожалуй, как к болезни роста. Это пройдет, она сама в 17 лет так писала, хотя признала, так скажем, что это выше среднего уровня. Она не против, но я ее почувствовала. В ней преобладает ремесленное начало – хорошо сработать. Это не плохо, но не особенно, не самобытно. Даже не так. Она, безусловно, личность, но не того масштаба, как новаторы, творческие люди, несущие что-то совершенно непривычное, свое, непохожее. Как, надеюсь, я. К ней не придерешься. В ее рассуждениях есть логика и цельность, но она – не художник. И это определяющее. Она, возможно, будет много печататься, писать, неплохо, интересно даже, а может, ничего и не выйдет, сойдет на нет. Но в любом случае, это – не явление. С ней мне все более-менее ясно.
   Может быть, хоть сегодня Г. прочитает мою работу на спектакль в «Щуке». Жду разгрома. Уверена в себе, все равно. Правда, сегодня, в начале занятия, мне казалось, я умру от страха, у меня отсохнет язык, и отнимутся ноги. Я могу прочитать кому-то одному, ну, двоим. Г. даже. Но в аудитории, где больше 10 человек, я – мертвец, мне дурно и невыносимо. Я страдаю и не могу преодолеть свои комплексы.
   И снова сомнения. Пока ни в чем нет подтверждения моей талантливости, кроме моего сознания и этих заметок. Становится тошно временами. Я так тонко чувствую отношения людские (мне кажется). И я так серьезно чувствую свою особость… Нет, черт возьми, критика – не мое! Разве что халтура, на заказ. Но карьера в этом – увольте.
 
   Дорогая, сколько можно трястись? Пусть они не понимают и не видят твоей талантливости, не расстраивайся. Это слишком незначительный повод для слез. Репутация может быть самая разная, главное, что в тебе, и ты сама осознаешь себя ценностью. Готовься к обломам, не бойся их, тебя ждет большая судьба. Слушайся себя, в последнее время ты почти не ошибаешься в растолковании душевных порывов. Музыка сфер? Замечательно, что может быть лучше. Это ты, и другой быть тебе не позволим. Выполняй предназначенное, совершенствуй себя, развивай свой дар, это в твоей власти. Мастер.
 
   Писать стихи сейчас не тянет. Что-то формируется во мне новое, снова какой-то другой уровень восприятия. Меня сейчас все больше, все интенсивнее раздирают противоречия. Меня – значительности, и меня – ничтожества. Мне не надо никаких промежуточных состояний. Или я – есть и я – это много, или смиряйся со своей обычностью и помалкивай, бездарность.
   Верю в судьбу, Мастера, свое вдохновение, тысячи раз сомневаюсь в этих высотах. Мне сейчас очень нужна поддержка, признание, оценка человека значительного и уважаемого. Мне необходима независимость творчества, не личного, а коллективного. Может быть, чтобы я вошла в мир творческих людей на равных, была бы своей, работала бы, полностью отдавалась делу.
   Жажду славы и признания. Откуда столько самомнения, самолюбия, самоупоения? Долго мое «подвешенное» состояние продолжаться не может. Разразится гроза. Не сомневаюсь. Во мне столько всего накопилось странного, разного абсурдного, что я уже просто не в силах жить с этим грузом прожитого и накопленных впечатлений. Что-то будет.
   Только сейчас дошло. А. сказала самоуверенно: выше среднего уровня. Она мне так снисходительно. Какого черта я тушуюсь и принижаю себя постоянно? Сколько будет продолжаться это безобразие? А что такое она? Она унижает меня постоянно в мелочах. Какого черта я терплю? Меня все же почему-то интересует ее мнение. Но ей грозит опасность зазнаться.
 
   17.10. Мне мало быть, мне нужно постоянно становиться новой. Не давать себе останавливаться, держать сознание постоянно готовым к творческому поиску.
   Мечтаю о Питере. Я понимаю: вернуть, возродить то замечательное мартовское самочувствие не получится, но вдруг выйдет что-то новое? Мне надоели постоянные недоговорки моей жизни (хотела сказать, судьбы). Намекнет на возможность, подразнит, проникнет в душу – и нет ничего. Я снова одна. А все, что казалось успехом и счастливой случайностью, – всего лишь эпизод, мимолетность. Мимо, мимо. Я – разная и хочу очень многого, в разных сферах искусства. О своей несостоятельности говорить не хочу, хочу пробовать и на практике проверять свой талант или его отсутствие.
   Парнишка, который предложил попробоваться в кино, пропал, скорее всего, у них ничего не вышло или они раздумали меня приглашать.
   Ш. – замечательный. Добродушный такой, большой, мягкий, как мишка. После С. К. он – мой любимый преподаватель. Так и тянет влюбиться.
   Сама не заметила, как втянулась в эту студенческую, полубогемную жизнь, намек на богемность, желание ее. Но замечательные преподаватели и все-таки творческий курс. Москва. Как само собой разумеющееся. Полтора месяца, а будто уже давно так. И квартира эта – родная. Как быстро привыкаю.
   Бывают разочарования и победы, разлуки и безумство влюбленности, но во мне самое настоящее – творческое одиночество, не разрушающее личность, а создающее новые высоты сознания. Это важно. Но одиночество, ставшее нормой – страшно. Я боюсь его, я не хочу привыкать к нему. Мне нужны поклонники. Друзья, подруги. Мне нужен круг и уровень общения. Твержу, твержу об одном и том же, а что сделала? Тишина. Оставьте меня одну. Не разрешайте мне быть одной.
 
   Настроение: газета вечернего самочувствия. Отрывки слез, мигов. Слоники, розовые с голубым, как рюшечки на детском сарафанчике. Ночь становится носом и убегает от своего хозяина. А я смотрела, смотрела за поворот. Никакой гордости. Вообще никого. Холодно. Только и хочется на Кипр. Куртизанство – в моде, пустите меня в Париж середины прошлого века. Нет, лучше – платаны шумят. Осенний ветер. Замшевые ботиночки. Листья золотистые и алые под ногами бесконечно. Зонтики черные мужские. Вместо тросточки. Коляски черные наивными кляксами. Это уже город королей, где каштаны, аккуратные немецкие домики, а если на электричке час проехать, окажешься у моря. Зелено-хмурого, но замечательно талантливого. Благородная осанка воли. Воля быть счастливой. Быть. Вроде меня. Наяву остаться такой, какой придумала в сне вчерашнем. Ночь кончается. Успеть загадать птицу. Как зовут, не помню. От чайки только звучание, а смысл от синей птицы. Между ними ничего нет. Разве что Джонатан Ливингстон. И его стая. Тает на глазах мелодия. Уже не помню. А воплощалась в жизнь. Бестелесное, странное, тонкое. Нет совсем. Одеколон-грубиян мешает наслаждаться французскими духами. Моя последняя любовь была легкомысленная и жаркая, как тропики. Хотелось остаться в повязке из банановых листьев и носиться по Берегу Слоновой Кости. Кокосовые орехи предчувствий разбились и оказались пустыми. А я думала, черви едят только лесные. На песочке у моря. Грустные глаза южных созвездий. Я их никогда не видела. Не смотрелась в них, как в зеркало. Но я их помню. Тигры, тропочки, по которым пробираются зверушки наших страстей. Тигры их лопают и становятся огромными воздушными шариками. Рыжими. Улетают в небо и зависают над головой, грозя лопнуть и обжечь нас тысячами раскаленных брызг испуга. Это повседневность. Бури зависят от нее, и мы зависим. Рыжие тигры, я вас сдую. Я уеду на белой лошади в летний сад и встречу благородного юношу. Он подарит мне песню и колье из звездных алмазов. Он будет носить меня на руках и любоваться моими нарядами и грацией. А я улечу от него в Англию, к тому, который забыл и уже давно не пишет. Вот так и кончится присказка. А дальше нельзя. Потому что сама не знаю, что там.
 
   Только поверишь в себя, думаешь, что все повернулось светлой стороной, удачей, оказывается – не тут-то было. Только мираж. И тем больнее, что все время чувствуешь близость желаемого и невозможность сделать его своим, даже если пробуешь – все тщетно. Это состояние длится довольно долго. Но сейчас во мне нет отчаяния и тоски. Напротив, так спокойно и безмятежно. И, может быть, это страшнее. А может быть, лучше. Тигры, я вас сдую. Когда-нибудь, но непременно.
   Что у меня? В жизни, внешне и во мне? Четко: облом в личной жизни, облом в карьере (кинопробы нет), облом в учебе (нет признания и уверенности, без этого что бы ни делала – не имеет значения, ведь ни до кого не доходит, что хочу сказать, комплексую), ненормальность самочувствия (неустойчивое состояние), денег не то что не хватает, я просто сейчас про это не думаю, трачу только на продукты, большего позволить нельзя, живу одна, в комфорте, бытовая обеспеченность полная, недовольна собой во всем, что касается внешних проявлений, постоянная скованность. Вот все это. И что же? Анализирую, зацикливаюсь. И не сдвигаюсь с мертвой точки. А может, наоборот, нахожусь в постоянном движении. Только, сдается, по кругу. Сейчас относительно неплохо. Это расслабление, нельзя же все время гореть – погибну. Но это временное забытье вопросы не уничтожит. Можно смириться и замолкнуть.
   Можно смириться и обрести настоящее в себе.
 
   Ночь.00.30. Ни одной звездочки. Смех на улице. Мокрые перила балкона. Дерево под балконом совсем продрогшее, ни одного листочка не осталось. Я и не заметила. Такое горе. Сыро и свежо. Шумит ветер, ше-по-том. Окна кое-где еще горят. «Огни большого города». Зачем мне эта странная пустота? Зачем мне мое бытование, бытие? Безумно спокойно вокруг. До совершенства. Город живет собой. Самодостаточен и изыскан. Машины редко, очень редко. Ветер. Хорошо быть чем-то не имеющим ни прошлого, ни будущего, только свое, возможное, но не конкретное. Я. Ночь. Строгие взгляды покровителей. Тучи, я не достучусь до пришельцев, а им не нужно прилагать никаких усилий. Они видят и слышат меня всегда.
   Я не видела тебя миллионы мгновений, их так много, что можно посвятить жизнь этому событию, как произведению искусства, не созданному, но уже живущему во времени. У него, правда, лишь одно измерение. Потому, что моя любовь слишком много значит для мира, ее не пускают в повседневную реальность, оберегают от посторонних взглядов.
   На грани смысла и возможности. Дальше сердце остановится. Ночь. Ностальгия. Брежу иными мирами и душами. Скучаю по себе прежней, времен легкомыслия и эпатажа. Времен Франции XVI века, когда казнили короля, и я родилась в Руане и была при дворе видной дамой. Гудки машин. Мышиная возня сомнений. Сейчас нет ничего, кроме ночи и меня, где-то сбоку город. Я растворяюсь в своем сознании. Сердце подкалывает холодок свежести. И никого. Ни рядом, ни в жизни. Самосовершенство. Самозабытье. Улетаю. Узурпирую власть судьбы. Ослушалась и осталась собой. Осталась все же. Не пропала в ночи и своей душе. Выкарабкиваюсь из пропасти. Старею потихоньку. Скоро 19. Ностальгия по славе и благородной грации. Недовоплощенная я. Полукровка. Не плебс, но и не род. Режьте на куски мое сердце, быть другой не умею! Сами захотели увидеть, что получится, смотрите. Я бледная, тоненькая, как веточка, гибкая. Грусть застилает глаза. Но ветерок. Знаю, мне суждено остаться. Я терплю. Любимых не оплакиваю. Привыкла к потерям. Себя испугать уже не способна. Стала взрослой. Но такая ночь терпкая, жестокая и сильная. Открытая дверь балкона. Доносится шум. Я стою и ощущаю, как по капельке ночь растворяется во мне, входит в мое бытие, и я вдыхаю ее густой аромат. Петербург померещился, край света и сияний. Пыль. Партитура жалости соревнуется с мизансценами буден. Но победит прибой. Пристанет мелодией навязчивой.
   Самого главного никогда не получается сказать. Никогда. Что-то остается на донышке. Не дается смыслом. Но я его чувствую. Почти всегда. Сейчас особенно. Ночь такая. Такая глубокая пустота.
   Графоманское неумение кончить записывать себя. Ночь назвалась монашкой и прошелестела черными одеждами мимо. Только белое лицо. Это я.
   Кажется, моя жизнь осталась за окном, за закрытой балконной дверью. А я здесь. Вливаются силы. Границы разума становятся на свои места. Французская речь где-то в отдалении меня. Расторжение и мука единства. Слипшиеся леденцы пауз. Антракт.
   19.10. Истончается моя душа. Утончается. Я подумала – знаю ведь очень мало к своим 19. Читала не бог весть сколько, произведений живописи и имен гениальных, но не общедоступных творцов тоже не так много. Когда вчера разговаривали с Геннадием, было неудобно. Он меня спрашивал: знаешь это, читала это? А я – нет, нет, нет. Конечно, я не могу знать всего, но не очень уютно, когда вынуждена давать эти однозначные «нет». Но вот что интересно. Такое во мне, может быть, есть важное странное несформировавшееся в рациональное знание? Мне не обязательно все это читать, я слышу и читаю из души, душой. Контакт межличностный, на уровне интуиции. Я, конечно, не оправдываю свое незнание, и мне предстоит еще со многим познакомиться. Но мне кажется, то, к чему другие приходят, освоив кипы книг, я уже испытала и продолжаю ощущать все больше. Интенсивная работа мысли и чувства, хочется верить, мой обычный ритм. Понимаю хрупкость своего внутреннего мира и его силу.
   Постоянно, даже наедине с собой, играю. Это не артистический дар, скорее, наоборот, графоманское желание значительности в собственных глазах. И играю-то, ясно осознавая, что играю, не перевоплощаясь, а лишь рисуясь. С такими дурными замашками что из меня может выйти? Снижу патетичность жанра: с такими зубами, скованностью, «антифотогеничностью»? Идея безумная и чудесная. Так хочу сниматься! «Меня стало больше…». И хочу большего.
   Отдала С. К. работу о Штайне. Он сегодня так замечательно говорил об этом спектакле и о постановках «Вишневого сада» другими известными режиссерами. Я растрогалась так. Хотелось в свои записи вместить еще кучу мыслей, которые возникли после его слов. Но невозможно рассказать обо всем. Моя работа – достаточно цельная. Хотя я довольно много вчера из нее вымарала. Может, стало хуже, может, нет, мне трудно оценивать сейчас. Просто нравится.
   В дурацком капустнике, готовящемся ко дню рождения Белой, участвовать не хочется. Просто стыдно как-то. Вер. на меня «наехала», что я не остаюсь репетировать, но я не то что боюсь выступать, меня 1) не устраивает моя роль, 2) не устраивает весь этюд, 3) не устраивает весь капустник. Я просто не хочу делать то, к чему не испытываю тяги. Получится фальшиво. Вот я ужасно хочу писать хорошие рецензии, играть хорошие роли в хороших фильмах и стать известной как очень хороший поэт. Насколько это осуществится – не знаю, но страсть есть, есть порыв, это, как минимум, стимул к решению задач и достижению желаний. Иначе – не имеет смысла.
   Самоощущение себя принимает дикие масштабы, от уничижения к безумию страсти. Всегда так со мной.
   Меня искушают мечты.
   Странно так. Ничего не могу делать. Не могу заставить себя читать, работать. Сижу, уставясь в одну точку, за окном, мысли где-то далеко. Странно тихо и больно. Я будто прислушиваюсь к зарождающимся событиям и разговорам. «Зациклилась» на кино. Но ведь…ничего нет во мне для их «шедевра». Или я вся – шедевр. Беспутное противоречие. Но мне уже легче. Насколько может быть легче мертвецу. Ведь мы условились, что меня больше нет. Отсюда спокойствие. Чудо? Как обереуты, надеюсь только на него.
   «И как близко подходит чудесное…».
   20.10. Взяла билет в Питер на завтрашнюю ночь, 01.50. А погода издевательская. Густые хлопья… Надо обязательно успокоиться и ощутить нужный настрой.