Воскресенье. Я дома. Весна накручивает обороты – просится в стихи и чувства. Требует любви. Нижинский – жизнь. Стена истончается. Временами кажется, что существует она лишь в моем воображении. Во мне. Я сама придумываю ее постоянно. Но стена есть. Хоть что-то с ней и происходит. Пластические метаморфозы. И метафора судьбы. С чем и с кем она меня только не рифмует. И пусть себе. Говорит, что я обнаглела, и поощряет на это. Я устала беспокоиться и психовать, и все снова отдаю в руки ее Величества. Хоть и всегда все находилось в ее руках. А сейчас – момент такой.
   Горностаевый мех облаков.
   Пусть сегодня так
   Сбудется неизбежность.
 
   Я так долго и много думаю как о самом Нижинском, так и о спектакле, связанном с его именем, что это уже стало частью меня. Я боюсь приступать к новым записям на эту тему, боюсь до нее дотрагиваться, будто прикасаюсь к заветному в себе, о чем нельзя говорить всуе, но жить с грузом накопившихся чувств и мыслей с каждым днем все труднее. И выплеснуться необходимо. Но как оформить разнородную неустойчивость всего, возникающего после спектакля и по поводу его? Вносить изменения в уже готовую рецензию не хочется. Но придется. Написать новую работу, затрагивающую более узкую тему? Раскрытие какого-либо образа? Игра? Пьеса как таковая? А для чего? Есть спектакль, гениальные артисты, художник, пьеса. Есть творчество. Есть настоящее. При чем же тут сторонний комментарий? Да, наверное, ни при чем. Просто они нужны мне. Я пишу для себя, во-первых, хочу разобраться в своих запутанных отношениях со многими предметами и людьми, хочу почувствовать главное, написать об этом, выразить хоть частичку своего настроя и настроения. Других целей нет. А если кому-то интересно будет знать мое мнение, пожалуйста. Если с публикацией все так глухо, «безвылазно», что я могу изменить? Только страстное желание не сдаваться и надежда, которой то больше, то меньше, но которая всегда рядом.
 
   А Нижинский. Он действительно болен. Манией преследования. Преследования себя собой же. Предчувствие необратимости полета. Не то чтобы он догадывался о страшном своем заболевании, но ощущение губительности своего дара, «надмирности», которой с каждым годом становилось все больше, не оставляло. 
 
Чудовище полета – ночи шар
Где дар, где Бог, где тень
Необратимость моей игры
В твоих слезах Ранимая печаль
Прощальную прогнать
Мелодию осмелься
И ночи шар застынет над тобой.
Движение судьбы, насмешка воли
Где тень моей игры – покой. 
 
   Хотя любовь – разбившаяся луна, на сотни слез, на ворох ужасов – незнанье, где и что сейчас с тобой. Творили лица Боги на века, границы мер и мужества и ночи. Но если ты забудешь, не захочешь перетревожить нашими путями, молитвы перечеркивая снами, переболей и эту тишину, где я – разбуженное ветром море и память о простуде на века. И том прощаний не дописан. Мы возьмем его на материк зимы.
 
   29.03. Вместо того, чтобы вчера целый день работать, писать про Нижинско-го, я прохлаждалась. Слишком много чувств. Спектакль, пьеса, этот гений танца и души, все они преследуют, тянут и не пускают. И желают быть рядом, и притворяются равнодушными. Вся эта безумная смесь боли, радости и вдохновения вытягивает из меня по капельке кровь.
   Ворожба моих литературных эссе-этюдов заманивает в сети зыбкостей и красоты. Но не на всех она действует. Но ведь так всегда. Например, «Нижинский». Я теряю голову и покой от спектакля, но есть люди, отрицающие какие бы то ни было достоинства и не удосуживающие даже похлопать.
   Хочется писать об Олеге. А приступать страшно. Я глубоко вчувствовалась в его игру, в душу этой игры. И, кажется, поняла что-то про него – человека. Я люблю его легкость, легкость игры, легкость таланта. Как бы трудно ни было ему во время работы над ролью. Главное – в легкости восприятия, порой до конца неосознаваемой, где нет границ, где нет предметности, все на уровне чувства. Весь спектакль – на одном дыхании, он весь в том мгновении, когда, отрываясь от земли, останавливается в стремительном полете душа. Неизвестного, но волнующего и беззащитного существа. Без которого уже не можешь и не хочешь быть. Но от которого уносишься в несуществующие дали, где уже мерещится видение новой встречи.
 
   30.03. А незнакомец? Он тоже остается один. Отняли судьбу в обмен на возможность прикоснуться к тайне. И стать ею. Но всего лишь эпизод легенды. Добровольный обмен.
   Несусветная правда весны. Вихри полета колдуют над снами. Весна изменяет лица, и лиц все меньше. А лица-то лучшие. Ухожу от забытья в комнату этого мгновения, где полет весны и она сама пьют кофе и улыбаются дружески.
   Я знаю, что встреча уже существует в пространстве будущего.
   Я знаю уровень своих работ и знаю их место. Я чувствую свой уровень. Глубокая уверенность постоянно во мне.
   Перечитала свою рецензию. Может, и несовершенная. Но свершившаяся. Нижинский разрешил.
 
   31.03. Вот и все. Я осталась опустевшей, без спектакля.
   Я таю, таю, та… Становлюсь горячечной болью, воспалением. Нервы расшатаны, сердце измучено, лицо страдает. Душа уста-а-ла.
   Первое действие Олег играл на срыве, выкладываясь сверх всяких мер. Мне было страшно смотреть на его мокрое измученное лицо, бездонные глаза, взъерошенные волосы. Он всегда играл безумие. Сейчас он был им. Нервные движения и опустошенность. Он, конечно, устал после дневного спектакля и был простужен. Но неистовство врывалось, ужасало. Это не было гениально, это над любыми критериями и оценками нашего разума. Не вписывается ни в какие рамки понимания. Я была на грани. Я думала, меня разорвет на части от ужаса и боли, что все это кончится, ускользнет от меня навсегда. Как я ненавижу это слово. Это «навсегда» безумствовало во мне его игрой, игрой Саши. В самом воздухе зависала напряженность ожидания и беспечность неминуемой гибели. Там был Нижинский. Я чувствовала его. И я разговаривала с ним, когда мы ехали с мамой домой. Диалог пауз и стремлений, диалог душ. И мне в дождливейший мрачнейший из мартовских дней было душно. И было легко. И бесконечно невыносимо терпеть в себе все это величие и ничтожество мыслей, желаний, догадок.
   Вот и все. Спектакль унесся. А я-то осталась.
   Пронесся восторженным пламенем. Заворожил меня и скрылся из виду. Будут еще спектакли в моей жизни. Хорошие, талантливые. Но такого, как этот, – никогда. Что он будет для меня значить? Нерасторжимость порыва и боли. Я вся там. Это больше, чем привязанность.
   В Нижинском так много близкого. Я его понимаю и чувствую. И это пришло очень быстро, стоило дотронуться до темы. Она раскрылась мне не многообразием биографических данных, а ощущением чуда, которое в человеке или есть или нет. В себе я это чувствую.
   Я так одинока, что дальше некуда. Никому не нужна. Или нужна только, когда интересуюсь делами других. Алеша использует меня в качестве консультанта. Рецензия моя ему нравится. Но я – никто. И т. к. у него нет уверенности в себе, то он сомневается и в своей оценке меня. Я действительно – никто, и меня все сильнее это угнетает. Я очень быстро меняюсь, слишком быстро. Не успеваю за своими чувствами. Всегда могу объяснить все в себе. И оттого, что понимаю слишком много, даже то, что и не нужно бы, мне так часто бывает больно. Раскрытие всех первопричин и уничтожение этим себя. По-другому просто не могу. Такая невыносимая.
   Я сейчас никого и ничего не жду, осознавая, что «снова мимо, снова прочь». Я снова смиряюсь со своим новым одиночеством после яркой вспышки надежды. Но все же каждый раз я делаю шаг туда, шаг в себе пусть пока. Трачу лучшую часть жизни на погоню за миражами. А если без этих вечных миражей погибаю? Перебрав, наконец, многое, вдруг найду свой оазис. Вдруг. Это заветное слово. Ключик к успеху и счастью.
   Имидж независимой светской леди. В меру легкомысленной, в меру строгой. Но всегда очаровательно непосредственной. Как, она еще и талантлива?
   Прошу встать, дамы и господа. Позвольте представить!
   Вот и апрель пожаловал. Поздравление с апрелем! Может, он, в отличие от марта, отнесется ко мне помягче, подобрее.
 
   1.04. Чувство бесконечного одиночества. Будто попала в ловушку, сама не заметив этого. И так продолжаю жить, находясь в клетке ограничений.
   Я болею. Болит Нижинский. Я отравилась его гениальным безумием. Я постоянно думаю о нем, об этом спектакле, о Меньшикове. Триединство. Не знаю, что главное. Брежу Меньшиковым. К своей рецензии отношусь болезненно. Страшно за нее. За себя в ней. Я знаю, для Москвы я что-то значу, но без отклика, без общения с лучшими с каждым днем все труднее и труднее. Я становлюсь нервной и суматошной. Или апатичной. Жажда признания, общения, роскоши, шика меня испепеляет. Я опять на пределе, хоть внешне все замечательно и настроение хорошее, но где-то глубоко во мне – это глухое беспокойство, непонятное, но тягучее и немножко сладостное. Я кидаюсь от обожания своей работы к неприятию ее, от тепла к холоду равнодушия и презрения. Не могу укрепиться душой ни в одном состоянии, и это мучает. Со вчерашнего вечера изменились пути моих грез, изменились судьбы тревожных взгляды. Я не знаю, что именно, я не знаю, где, кто и как скоро. Писать обо всех этих сложностях не буду. Совсем. Так, как есть. Пусть само собой проявится.
 
   Несоответствие между вторичностью выражений в пьесе и силой впечатления от игры актеров, работы художника, всего, вмещающего это действие.
   Мир, Нижинский, нервность, фарс, боль, жизнь, жест, игра, Г., возможность, ночь, тишина, тревога, тень, потери, представление, день, дети, Видение розы.
 
   2.04. Со слезами на глазах, как заклинание, повторяю: Нижинский, жизнь. И чувствую близость наших душ. Неужели и судеб тоже? Вспоминаю Олега, его слезы, его исступление, боль последнего спектакля. «Светлое безумие неигры». Это уже не искусство и не театр. Это больше, чем перевоплощение. Страшно и возвышенно. Рана, может быть, затянется новой кожей, но будет все же напоминать о себе. Это неизлечимо, надо признаться.
   Вся беда в том, что я восприняла «N» уже не как спектакль. Я слишком много вложила себя и слишком далеко впустила его. В свое сердце, ум, чувства, и он превратился в символ. Почему так бесконечно волнует? Узнаю себя. И открываю заново со стороны. Смотрю на игру, а, оказывается, дышу, существую в том же ритме. Стремительном и чудесном.
   И переплелось все так безнадежно. Гениальность Олега, потрясение от его игры, пьеса, втягивающая в омут болезни. Невозможность рассуждать. А хочется и делается это. Нижинский. Чувствую его каждой капелькой крови. Всею собой чувствую.
   Я слишком… Не получается у меня просто заниматься темой. Если тема меня не очень-то интересует, я не зажигаюсь и не считаю себя вправе браться за нее. Если же я искренне там, то вживаюсь до головной боли. Меня не остается. Я прогораю мгновенно и сознательно на это иду. Так честнее.
   Больнее всего от того, что я осталась. И мир остался. И снова все вспышкой мимолетности. И оборвалось вне прошлого и будущего. Замкнутый в себе эпизод. Романтический, трагический. Со стороны можно воспринять как угодно. А я снова подавила в себе весь ворох неразрешенных вопросов и мук, ничего, ну, абсолютно, не изменив. Жить с этим – как? Их накопилось столько за мою недолгую, но суматошную, легкомысленную жизнь.
   Странно еще оттого, что, когда меня не станет, все, что я здесь навыписывала, мои мысли, тревоги, станет нужным. Неужели это все может уйти в никуда? Зачем тогда я? «Жизнь – не средство, это самоцель». Да, конечно. Но если я не умею без ответа. Не получается. А все пока несется в пустоту. И не оцененная по достоинству, не нужная никому, я душевно погибаю. А жизнь физическая – она продолжается. Пишу же вот я сейчас. Московское время – Весна. И расчудесно все это. Но «слезы текут в моем сердце». Сердце заревано. Мучаюсь, мучаюсь. Когда же настоящее освобождение?
 
   Пока я – никто, к моим работам можно придираться, просить что-то добавить, дораскрыть. Воспринимать самобытность моей творческой манеры без замечаний Г. не хочет. И сейчас в «N» его не устраивает мое полное слияние со спектаклем, не хватает отстранения. Я не понимаю, что же в этом плохого. Но доказать мою правоту может только состоявшаяся судьба. Он относится ко мне как к маленькой, ну, пусть как к ученице, а признать, что я творчески уже сформировалась, не хочет. Я внимательно прислушиваюсь к его замечаниям, взвешиваю все для себя, отнюдь не отвергаю с ходу, слепо. И в чем-то соглашаясь с ним, в целом не поддерживаю его взгляда. Почему я должна идти проторенными путями и ограничивать свободу своих проявлений? А в том, что моя работа больше напоминает «литературный текст», разве есть беда? Я не могу понять, почему это плохо. Что, всего лишь чистота жанра? «Макбет» ему понравился. Там с точки зрения жанра, выверенности – все ОК. а в «N» ему мешает «литературность». Слишком личное.
   Г., сам того не замечая, хочет приравнять меня к некоему шаблону правильно сделанной рецензии.
   Все меня хотят «приземлить». Н. говорит о необходимой сухости, Г. – об отстранении. Теперь еще Ш. продолжит в понедельник пытку. Отстраненных рецензий – кучи. Так много ординарных критиков. Мне что, присоединиться к их числу? Я понимаю, что нужно, сохранив непосредственность, работать над техникой. Но ведь, «когда придет опыт, уйдет прыжок». Важен не скучный профессионализм вылизанности всех форм, а дар. А он или есть или нет. А если он есть, то интересен сам по себе, а не в подведении к некоему общему трафарету. Хотя Г. бы наверняка не согласился про трафареты. Стал бы говорить, что никто на Вашу индивидуальность не покушается. Но стена есть. И это томит. Или стена все же во мне?
   Я готова прислушаться к замечаниям, лишь бы это не затрагивало принципиально моего литературного метода. Про самый выразительный кусок в работе Г. сказал, что там я – будто третий персонаж. Слияние настолько сильно, я настолько вся там, что… это ему мешает. Господи, да если он почувствовал это единство, я только рада, значит, удалось мне передать именно то, что я хотела. И поменьше, сказал Г., риторических вопросов, ищите другие выразительные средства.
   В «М.Н.» напечататься никак не удастся, не только потому, что статья уже заказана, а главным образом из-за позиции редактора, которому спектакль не понравился и он, естественно, возьмет только «разгромку». А Алена Карась, судя по всему, с этим успешно справится. Нехорошо. Но я злюсь на эту неизвестную девицу. Как же она будет ехидничать над этой прелестью.
   Я всегда себя ощущаю не среди критиков, не в их лагере, а с творческими людьми. По-настоящему творческими, которые создают современное искусство. Г. пишет гениально, но это ведь все по поводу того или иного события, исторической личности или творения. А непосредственно искусства здесь нет. Я знаю спорность моей точки зрения. Но все же остаюсь при ней. Меня всегда смущает вторичность высказывания в критике, и я бы хотела как можно ближе подвести к искусству этот жанр. Но, видимо, дело не в жанре, а в индивидуальности автора. Можно провозглашать какие угодно концепции, и кто-то даже будет следовать им. Но, увы. В талантах так редко бывают плеяды. Только лишь совпадение во времени, которое вдруг родит сразу несколько самородков. Я в себе уверена, и я в себе сомневаюсь. Но меня не печатают. И мне плохо.
   И еще. Я должна писать для Нижинского. Он хочет. Про него и о нем. Не знаю, как скоро, но я возьмусь за драматургию. Не выйдет, сразу же оставлю. Пока не готова, но… «что день грядущий нам готовит»?
   Стена, как ты там поживаешь?
 
   Период жизни: Олег – Нижинский – продолжается. И этот сон о нем из той же области непредсказуемых необратимостей. Неожиданно, в общем-то. Переворачивает меня этот сон, как спектакль, как все, узнанное о Нижинском. Больше, чем сон-1. Там отчаяние, здесь всего лишь – лукавство придуманного и сыгранного флирта. Я понимала, что он временами перебирает, гротескничает. Было смешно и чудесно. Я не знаю, чем там у нас все кончилось, сделала ли я интервью с ним, но настроение ошарашенное. Взбаламученное. Неопределенное.
   Меньшиков – я – Нижинский. Чувствую себя между двух огней, не враждующих впрочем, но интенсивных, страстных, оба испепеляют. Чувствую, что передо мной стоит дилемма, но рано или поздно эту дилемму разрешать придется. Пока они во мне достаточно мирно соседствуют, сосуществуют.
   После этого сна страх перед ним пропал. Вспоминаю с улыбкой.
 
   Когда Г. говорит о моей нерасторжимости со спектаклем, тем самым косвенно обвиняет в индивидуализме. Я ему возражаю. Мне кажется, человек, который отстраняется, больше выставляет себя, демонстрируя свою трезвую, рациональную оценку – способности ума. Он ведь вне. А значит, претензия на независимость во всем, т е. индивидуализм в чистом виде. Когда же я настолько растворяюсь в спектакле, что уже становлюсь как бы действующим лицом (то, что он это почувствовал, приятно), то здесь как раз меньше выпячивания себя. Я так чувствую спектакль, что меня уже как таковой нет, говорит только он, он диктует стилистику и образы. И то, что мне удается быть всей в нем, по-моему, замечательно. Правильно понять и написать об этом языком самого произведения – разве не в этом задача рецензента? Я должна быть узнаваема в глубоком проникновении в тему и раскрытии ее, а не в каких-то внешних оборотах и формулах. Когда же Г. поймет меня? Зачем ему надо меня подравнивать? Если бы он отталкивался от моей индивидуальности и «воспитывал» именно, учитывая то особенное, что есть во мне. Так ведь нет. Я же чувствую замечания вполне общие, любому можно такие высказать. Не работа со мной как с самодостаточным автором, а попытка ликвидировать все выбивающееся из привычных представлений о чистоте жанра. Но он меня уже не расстраивает. Привыкла. Не справитесь со мной. Никому это не удастся, очень надеюсь на это.
 
   Позвонил Леша. В очень хорошем настроении. Может, завтра встретимся. Он отдал мне частичку своего настроения, к тому же он говорил с Люсей. Она сказала, что рецензия замечательная, но зачем такой молоденькой девочке печататься. Странная вообще-то логика. Если хорошо, то почему бы нет.
   Леша собирается завтра повышать мне настроение. Я танцевала одна в комнате под песенку Ветлицкой. Люди любят людей, любящих их творчество. Люди любят искренность. Это такая редкость сейчас.
 
   3.04. Настроение продолжает оставаться хронически идиотским. Лезут в голову мысли о пьесе. Независимо от того, позвонит Алеша или нет, пойду гулять по весенней Москве. Бедная одинокая девочка. Нет, уже не жалею себя, смеюсь. Что бы ни случилось, все теперь уже настолько необратимо, что можно только улыбаться.
   Мне не хочется ехать в Питер с Инкой. Она будет гасить мои порывы своими комплексами, и Питер не будет полностью моим, его нужно будет делить с ней. Я это не люблю. Впрочем, нет, если бы я находилась там вместе с человеком, которого я люблю, с которым легко, то не воспринимала бы это так. Делить впечатление от обожаемого города было бы тогда радостно.
   Смирение с тем, что публикации не будет, пришло, наконец. Смирение смирением, а на сердце осадок.
 
   Алеша так и не позвонил. Все они такие, творческие люди. В течение дня звонили все, кто должен и не должен, но только не он. Очень мне неприятно, что он не позвонил. Но бог с ним, надо прощать друг другу маленькие пакости. Они ведь, действительно, маленькие.
   Перед тем, как поехать на встречу с Геной (отвозить диктофон), набрала Алешин телефон. И что же? Он дома, оказывается. Вчера с полуночными гостями напился, и сегодня отсыпается. Богема дрянная. Несостоявшийся кавалер. Было неловко и ему, и мне.
   А денек был – очарование. Я наслаждалась тихой прелестью центровых улочек. Вышла на Кропоткинской. Пошла по Пречистенке. К сердцу подступали щемящие нотки. Я по-новому смотрела на эту улицу. Старинные дома, о которых прочитала, почти каждый – древний памятник архитектуры. Когда дошла до дома 32, все внутри сжалось, душа комочком у сердца. Там афиша какого-то музыкального спектакля. Я зашла, медленно поднялась по лестнице. Дверь в зал была открыта. Там сидения многоярусные были убраны, а были обычные ряды кресел. Дорожка красная. На сцене – рояль. Я пошла вдоль рядов, поднялась на сцену. Что я испыты-
   вала, трудно передать словами. Невосполнимая утрата, потеряла, не успев как следует узнать, но уже понимая, что это – настоящее. Как редко бывают такие грустные озарения. Встала между двух колонн, где в первом действии стоит Олег. Почувствовала его. Что-то оставалось в стенах. Они шли на контакт. Я перебирала в памяти отдельные эпизоды, реплики, ракурсы (вот то, что я сейчас все это пишу, называется самоистязанием). Было больно и трогательно. Я прошла по сцене. Подумала о будущем. Зал не хотел о будущем. Он еще дышал недавно отзвучавшим спектаклем и передавал мне свое состояние. Хотя я сама пришла туда, чтобы именно вспомнить. И попрощаться. Еще одна страница закончилась.
   Потом бродила, бродила, бродила по улочкам весны, как когда-то, осваивая территории будущей жизни. Сейчас ситуация другая. Я живу здесь. Но на какое-то время ожило то далекое непосредственное чувство легкости, когда впитываешь в себя эту громаду неуловимостей, и пьяняще, тревожно и радостно. Я обошла много чудеснейших местечек. Воздух теплый, солнечный. Иногда жалела, что со мной нет Алеши, но подумала, если бы этот день застал нас вместе, флирт был бы неминуем. И тот или те, кого это не устраивает, отменили нашу встречу. Не влюбляться в такой день – просто грех. Выглядела я замечательно. Но меня упорно ограждали от знакомств. Я ощущала непробиваемость вакуума. Так нужно было. Во Дворце Молодежи попала на выставку живых цветов. Купила бесподобную розу. И поехала с ней кататься по Москве, снова гулять с моим чувством эстетства. Это было сделано на отлично. Я прекрасно осознавала, что выгляжу стильно. И это прелестное алое создание как нельзя лучше подходит к моему имиджу и настрою. Я видела себя будто со стороны и балдела. Другие тоже балдели, глядя на девушку с чудной розой, я понимала. Но со стороны. Меня упорно хранили от посягательств молодых людей. Но хотелось влюбляться, все равно в кого. Было желание быть нужной, производить впечатление и общаться в этот поцелуйный солнечный день. Но спорить с судьбой разве возможно? Так и ходила с розой и со стихами. И еще кучей неразрешимых противоречий. И еще преклонением перед прелестью снова новой Москвы.
   Устала жутко, уехала на трол. 16 черт-те куда. Как всегда, решила поэкспериментировать, была уверена, что везут в центр. С паршивой окраины обратно в переполненном автобусе, храня розочку мою бедолажную.
   Так приятно. Роза. Музыка. И одиночество. Ловлю момент. Во всей этой ароматнейшей горечи души что-то есть свыше, что-то такое важное. Необходимое мне. Я умею удерживаться, балансируя на тоненькой досочке своих талантов. Вокруг подстерегают сомнение, неведение, разлуки и психозы, но я пока еще удерживаюсь, и в этой опасности своего существования нахожу еще счастье. И благодарю жизнь именно за эту муку неустойчивости. «Чудо дремучее».
 
   4.04. Воскресенье. Чертовщина снов продолжается. Приснился телефонный разговор с Алешей, мы говорили, как старые приятели, иронизировали над той ситуацией. Неловкости не было, было легко и непринужденно. Сон удивительно жизненный, и странно было осознавать, проснувшись, что это только сон.
   В Питер хочется безумно. Хочется перемен к лучшему. Но рок… И я не умею с ним справиться.
   Вчера в зале на Пречистенке все внутри и вокруг меня было так чисто. Чистота души, не замутненной житейскими мелочами. Первозданная чистота, где радость и грусть еще нерасторжимы и представляют единое целое. Которое, может быть, и называют счастьем. Но я знаю, есть и другое счастье, недолговечное, но до чего прелестное, желанное – счастье взаимной любви, счастье восторга, успеха, победы. Почему меня лишают всего этого? Разве можно уже так долго жить без малейшей доли всего этого глупого, наивного счастья? Подарили хотя бы нужное само-
   чувствие, а то только я решу, что, наконец, все меняется к лучшему, смилостивились Боги, но нет же, снова заноза, мелкая гадость. Я отчаиваюсь. Я перестаю верить во что бы то ни было.
 
   Верь хотя бы в солнце. Хоть во что-то. Успокойся. Живи. Радуйся мгновению. Я отпускаю тебя. Тебе действительно нужна свобода. Нет. Не значит, что лишишься покровительства, но связь не так явственно будет ощутима. С Нижинским договаривайся сама. Мастер.
 
   Я могу решить для себя, что все мучения кончились, теперь все по-новому. Но что от моего состояния меняется – ничего.
   Олег из тех людей, которых преображает улыбка. Когда он улыбается, весь его облик – это такое обаяние и свет. Когда же он хмурится или просто серьезен, лицо становится жестким, холодным, будто непроницаемая броня маски-равнодушия. Вся прелесть пропадает. Но я его люблю с любым лицом. Я люблю его талант.
 
   5.04. Знакомство с Нечаевым. Терроризировала его своими разговорами и безумными взглядами. Предмет бреда все тот же – Нижинский.
   Что со мной? Все силы души посвящаю легенде. Даже не современной, а фантому, миражу. Есть ли за ее красивым фасадом истинная разгадка, кто знает. Я имею в виду не его танцевальный дар, а тайну болезни души, если она есть. Вроде у Красовской так подробно все и основательно, кажется, не остается даже лазейки для новой гипотезы, но я чувствую какие-то глубины, до которых никто не дотрагивался. Все на поверхности, на первый взгляд: рецензии, воспоминания современников и близких, его собственные записи. Есть реальность прожитого. А меня манит область догадок, додумок, предчувствий. И не понимаю, что так тянет к этой мятежной и большой душе, почему так горько, щемяще становится на сердце, когда думаю о нем. И не отпускает меня воспоминание, которого быть не может, не должно. Какая же память, разделенная временем длиною в жизнь. Я родилась через 23 года после его смерти. Дата – 8 апреля 1950 г. 16 июня 53-го – перезахоронен в Париже. Буду в Париже (простите мне великие соотечественники и не менее великие иностранцы), первое – буду искать его могилу, чтобы положить на нее алую розу. Память о памяти, которой нет. Но она оживает во мне понятием. Словами передать чувство это пока не могу. Но вот сейчас пришла мысль, что помню, знаю о нем буквально все, живу им, спустя десятилетия. Не могу представить, как могло бы случиться, что мы бы не встретились. Это предназначение. Данность. Исток. Сердце замирает, так страшно и волнующе все время (последние дни) ощущаю присутствие, иногда разговариваю, называя его Ваца, спорю, иронизирую, плачу, но границу невидимого уже переступила. За ней начинается не только любовь, начинается новое знание и новые возможности души. Таланты? Но я не хочу зависимости. И он не хочет. А значит расставание неизбежно (как же не хочется это писать). Неизбежен полет и смерть. Но это ведь мнимо. Очередная млечность.