Вадиму вдруг стало неуютно лежать, он поерзал спиной по гладкому, ласковому дну, но уютнее не стало. Надо бы выбираться из этого профилактория. Скорей всего, он ничего приятного от господина десантника не услышит. Но сами собой продолжали задаваться вопросы.
   – А что ты имеешь в виду под словом «перехватить»? Ты ее, что ли, хотел как-то забрать себе?
   – Ты как-то очень глупо выражаешься. «Забрать». А может быть, и забрать! По крайней мере, я имею прав на нее больше, чем ты. Настоящих прав!
   – Что это значит? – Вадим почувствовал вдруг, что паникует.
   Десантник мощно пошевелился в золотистой воде.
   – Неужели до сих пор ничего не понял? Моя это баба, моя, понимаешь?!
   – А-а.
   – Что акаешь?! Да, я был сосед по площадке, да, безногий. Но зато во всех остальных отношениях полноценный мужик. Да, еще и герой. Уж поверь! Да, заходила она ко мне по-соседски. Приготовить там, пыль вытереть. Жалела, видимо, как это у них по-бабьи заведено. Я бил, конечно, сильно на жалость. Постепенно, помаленьку, приручал… дай за коленку подержаться и так далее. Судя по всему, с парнями у нее не клеилось, то ли боялась она их, не знаю. А я неопасный, безногий. Со мной все как бы все это не всерьез, понимаешь?
   Некоторое время молчали. Потом Вадим сказал очень тихо:
   – Понимаю.
   Еще помолчали.
   – Ну, теперь ты сообразил, что ты можешь больше ее не искать?
   – Почему это?
   – Да я ведь только что тебе все объяснил. Моя это женщина, моя. Я как узнал, что ее воскресили… а у меня и ноги, и все остальное… а тут ты влезть хочешь. И закон, к черту, на твоей стороне. А как ты думаешь, я должен к тебе относиться?
   – Так ты что – спал с ней? Тогда?
   – А о чем я тебе здесь талдычу. Спал. Часто. Женился бы на ней, если бы не они… – десантник мощно шуранул руками под водой, видимо пытаясь ударить себя по ногам. – А когда я узнал, что ты с ней сделал…
   – А ты все знаешь?
   Жора насупился.
   – Меня уже в то время в городе не было. Уехал к родичам. Но раз ты теперь к ней официально приставлен, значит, между вами тогда произошло что-то этакое. Расскажи.
   Вадим дернулся и чуть не глотнул золотистого раствора.
   – Но ты же знаешь, что мне она тоже нужна.
   – Что значит нужна? Это мне она нужна. Во как нужна. Я ведь тогда фактически ее не пережил. Спился у дядьев. Даже не знал, что погибла, а как будто чувствовал. Сгорел за полтора года. То в церковь, то за бутылку. И вокруг одни вопросы без ответов. Почему все так? Почему именно со мной все это?! А тут такой поворот в Новом Свете. Я ведь когда узнал, что ее воскресили, только пока без души, соглашался – отдайте так. Все равно люблю, я ей все напомню, заживем. Нельзя, говорят. А, оказывается, готовили для тебя. Только ты свой шанс просвистел, парень. Поскольку она сама от тебя, сдунула, никаких особых прав у тебя на нее нет.
   – Да мне и не надо, мне же только объясниться.
   Десантник покачал головой.
   – Упустил, упустил ты свой момент. Лучше тебе к ней не приближаться. Я сам ей все расскажу и объясню. Когда женщина счастлива, она легко прощает.
   Теперь головой покачал Вадим.
   – Ты же знаешь, что так нельзя. Никаких заочных прощений. Глаза в глаза – вот закон. А если ты попробуешь сам…
   Десантник внезапно выпростал руки и хлопнул ими по поверхности раствора.
   – Вот гадство!
   Закон о тайне личной смерти. С ним шутки плохи. Никто не имеет права вмешиваться в отношения между жертвой и преступником, какими бы он ни руководствовался соображениями и душевными движениями. Вадим вспомнил об отце, Александр Александрович даже в порыве родственного чувства не посмел преступить.
   Ванна, словно восприняв движение десантника за команду, начала мелеть. И скоро два голых мужика сидели в пустой белой емкости. Сидели с задумчивым видом.
   – У меня такое впечатление, что нам лучше держаться вместе, – робко сказал Вадим.
   – Зачем?
   – Мы так быстрее ее найдем. Я с ней поговорю, а ты уж действуй там дальше.
   Десантник неприязненно вздохнул.
   – Вот только такой расклад, как ты сейчас сказал. Если ты попробуешь…
   Вадим замахал руками, даже точно себе не представляя, что именно он обещает не делать.
   Когда они уже вытирались большими синими полотенцами в просторном предбаннике, молодой человек спросил у своего более бывалого собеседника:
   – Послушай, а где это мы были с тобой?
   – Что ты имеешь в виду?
   – Платочный городок, следователей.
   – Это не следователи. Не официальные следователи. Ни на какой госслужбе они не состоят. Самодеятельность, понимаешь?
   – Нет.
   Жора старательно расчесывал перед зеркалом свою единую бровь.
   – Началось с того, что у меня соскользнул палец.
   Понятнее Вадиму не стало, он терпеливо ждал.
   – Шифр я набрал по инерции, я ведь и все предыдущие набирал автоматически, чтобы попасть в то место, которое хорошо знаю. Сиракузы, Антарктида. Я уже бывал в этом лагере, живал. И довольно долго. Искал ответы на вопросы. Думал, что прорвусь, а ОН там.
   – Кто?
   – Об этом потом. Так что оказались мы в «олимпийской» зоне случайно. На планете несколько таких мест. Там за специальной оградой, кажется, в виде силового поля, живут знаменитости, только не какие попало.
   – А какие? Великие целители или…
   Жора зевнул.
   – Глупости! Никому теперь никакие целители не нужны. Все, что умел сделать какой-нибудь Гиппократ, или Парацельс, в сто раз лучше выполнит самый обыкновенный лаборант из провинциального Лазарета. Я почему так точно знаю – помотался, повидал. Поверишь ли, к Авиценне однажды забрел – два посетителя. Да и то не с болезнями, а составители энциклопедии комических смертей. Авиценна же умел во время полового акта, каково почтенному старику ему было принимать этих веселых гаденышей? Пастер позабыт, позаброшен. Глазник Федоров работает в геликоптерном гараже. Да что там говорить.
   – Может быть, там Гитлеры и Пол Поты?
   – Чуть теплее. Но на самом деле к таким массовым убийцам и насильникам попасть с целью мести давно уже стремятся не слишком многие. Цинь Шихуан, герцог Альба, Синаххериб, Чикатило, Саддам Хуссейн, Самоса, Иди Амин, они рее существуют в достаточно спокойном режиме. То ли до сих их побаиваются, то ли брезгуют, но родственники жертв давно уже не стоят толпами возле их дверей. Их, конечно, продолжают ненавидеть и все такое, но как бы издалека, не глаза в глаза. Хуже другим.
   – Кому?
   – Хуже всего всяким учителям, гуру, обещавшим рай или что-нибудь в этом роде своим последователям после смерти. Ведь то, что они представляли в своих мечтах, когда слушали учителя, никогда не совпадает с тем, что мы реально имеем в Новом Свете.
   – А какие учителя?
   – Самые разные. Например, Ганди. Масса народу к его убежищу собирается с разными претензиями, говорят, что он их обманул, учил, мол, одному, а имеем вот что, – Жора развел руками, полотенце съехало по телу, и он схватился за причинное место.
   – Ганди же был хороший.
   – А, может, и не Ганди. Я, по правде, их путаю, потому что – много. Но вот про одного точно знаю, что ему нельзя без сильной охраны – Аллан Кардек.
   – Кто?
   – Ну, Ривайль, в общем, мистический такой философ, про перерождение душ что-то учил, так вокруг его убежища просто скрежет зубовный стоит. Отдайте, мол, на растерзание обманщика! Манифестируют. Требование не прерывных пыток и кое-что похуже.
   – Что похуже?
   – Не знаю, но хотят. Запомнился мне один лозунг: «Смерть безумцу, который навеет человечеству сон золотой!» Много ненавистников у Платона, требуют замуровать его в пещере почему-то. Короче говоря, всем, кто так или иначе учил о посмертном приключении душ, вообще всякой духовности, медитации и прочей штуке по этой части, а главное – приобрел многочисленных сторонников и последователей, приходится худо. Я, конечно, не всех запомнил. Мун, Бах.
   – Композитор? – спросил Вадим, честно говоря, только для того, чтобы показать, что он не совсем чужд культуре.
   – Нет, не композитор, про чаек писал. Еще какой-то Ошо, Вивекананда, Блаватская, Рерих, Сведенборг, Федоров, Николай, кажется, Муди, тот, что жизнь после смерти, или жизнь после жизни, не помню. Тех, кто проповедовал про летающие тарелки, про иные планеты, теперь требуют запаять в ракеты и шугануть в Плерому, пусть обнимаются со своими братьями.
   – Может, это и справедливо, – попробовал рассуждать Вадим. – Если человек при жизни кому-то одному или двум-трем знакомым запудрил мозги, то, оказавшись тут, он в силах все уладить. Извиниться. Мол, так и так, дурь была в голове. А если таких миллионы?
   Десантник кивнул умным лицом.
   – Знаешь еще, что мне запомнилось из разговоров, когда я болтался по этим «олимпийским» лагерям? Нет ни какой разницы.
   – Какой разницы?
   – Никакой. Кто-то считался в той жизни великим ученым, как Гегель, кто-то шарлатаном, как Блаватская, а здесь их участь одна – сидят за силовым полем и встречаются только с теми, кто проверен, перепроверен или со связанными руками. Сколько брани, сколько проклятий, и это ведь, говоря человеческим языком, веками. И все время под угрозой расправы. Ведь бывали случаи, бывали, прорывались толпы сквозь защитное поле, пытали, сжигали.
   Вадим, чтобы показать, что он находится на уровне понимания проблемы, выдал сентенцию:
   – Да, опасно быть учителем.
   И подумал про Аллу Михайловну. Десантник отрицательно помотал головой.
   – Не всяким. Есть такие, которых убить-судить никто не собирается. Просто презирают и не замечают. Мне про одного рассказывали, зовут Шопенгауэр. Может жить на свободе, почти как частное лицо, в своем саду розы нюхать. Но все равно скрывается. Говорят, он утверждал, что после смерти ничего не будет, а вышла лажа, все есть, только по-другому. Ему неудобно. И таких много. Некоторые даже упираются, говорят, что, несмотря на Плерому, все равно правы. Жизнь, мол, все равно есть бытие к смерти. Только длинное очень бытие.
   – Бытие определяет сознание.
   Жора уверенно помотал головой.
   – Мне сказали, что теперь уже нет. Знаешь, какие мужики собираются вокруг этих «олимпийских» объектов. Палец в рот не клади. Я ведь таскался по всей планете, все надеялся, что мне объяснят, как и что. В чем смысл теперешней жизни. Душа-то горит. Это еще до Любиного воскресения. Был даже в лагере, где, по слухам, прятался Будда.
   – Он же Бог, значит, его не должно было бы быть.
   – Это твоя неграмотность. Никакой он не Бог, просто такой клевый был дядька, страшно умный. Умер, кстати, оттого, что жареной свининой объелся. Вот его прячут так уж прячут. У него, говорят, такое высказывание было – встретил Будду – убей Будду! Не сказал бы, что очень умно, зачем рубить сук, на котором висишь?! Но всем понравилось, теперь целые толпы бродят по планете, ищут, чтобы исполнить его завет. Если всем позволить, не навоскрешаешься!
   – А Христос?
   – Что Христос?
   – Он ведь тоже человек. Хотя бы частично.
   Жора усмехнулся.
   – Интересуешься?
   – Раз спрашиваю, видимо, да, интересуюсь.
   – Многие интересуются, – выражение лица Жоры вдруг сделалось значительным. – И я кое-что на эту тему мог бы рассказать, только не расскажу.
   Вадим начал одеваться.
   – Как хочешь. Ответь только на последний вопрос. Ты меня случайно завез как раз в такой лагерь, где скрываются всякие гуру?
   – Да. Абсолютно случайно. Пальцы сами набрали комбинацию, потом уж подумал – зачем?
   – И кто там сидит?
   – А-а, нудятина, богословы. Душа по природе христианка, и всякое такое. Тоже ведь ничего не оправдалось, никаких новых для каждого эфирных тел, и никаких, с другой стороны, сковородок с рогатыми ребятами. Имен, извини, не запомнил. Святитель, блаженный, скаженный… Невозможно же, ей Богу, всех их в голове держать, не резиновая. Но их немного как бы жалеют, они ведь не от собственной корысти проповедовали, а от сильной веры. Вроде как извинение. Хотя тоже ведь судеб попереломано. Но есть и упорные. Говорят, пусть Плерома, пусть что угодно, а я все равно верю, все равно с Христом. Пусть верят, мне-то что, правильно?
   – И что, этот лагерь долго там стоит?
   – Да, считай, всегда, Вокруг всякого официального «олимпийского» поселения издавна сами собой стали такие возникать. Сначала официально подъезжали те, кому свидание обещалось вот-вот, а потом скапливались «бродяги», ну те, кто блуждает на свой страх и риск. У кого жгучие вопросы в душе и нетерпение в сердце. Там заведена строжайшая очередь на годы вперед. И строжайшие меры безопасности, ведь почитатели бывают, как я тебе говорил, не только восхищенные, но и мстители. Да, таких и большинство. Кто нож пробует пронести на встречу, кто серную кислоту. У них никакого разрешения нет, но это только раззадоривает. Да, вот так живут в палатках, стареют, ждут мига. Рассказывают друг другу легенды про несанкционированные проникновения.
   – А такое бывает?
   – В том-то и дело, что изредка случается. Есть разные всякие способы просочиться, обойти очередь, выкупить себе местечко.
   – Выкупить? Это за какую же валюту, если денег здесь нет?
   – Нет-то их нет, но кое-что есть. Ценные предметы, картины, алмазы, самодельные или старинные хронометры, да и. другое, я всего и не знаю. Стяжательство ведь не преодолено.
   – Подкупают, что ли, охранников?
   – Конечно. Очень редко, но такое бывает. И среди тех, кто готов подкупить, есть целая очередь, как они говорят, иерархия. Те, кто ждет годами и годами, становятся вроде как жрецы, или вожди. Они обещают остальным, если дорвутся до конкретного тела, и других как бы допустят. Я всех тонкостей не знаю, но что-то вроде того. Это тоже надежда для многих душ.
   Вадим кивнул, хотя понял сказанное не до конца.
   – А в этом лагере нас приняли за диких диверсантов, то есть решили, что мы как раз те самые, что собираются на дурняк, минуя иерархию, пробраться за ограду. А это у добровольцев карается, хотя бы ты и пылал всей душой. При этом они только тем и заняты, что строят планы незаконного проникновения. У них есть инженеры, изобретатели. Они очень организованны, даже что-то вроде спецслужбы имеется, против тех, за когоони нас приняли. Власти запретить это не могут. Свобода передвижения и занятий. Только время под контролем.
   – Какая же свобода передвижения, если есть закрытые зоны?
   Десантник задумался, потом махнул рукой.
   – Ты меня не путай. Я тебе рассказываю то, что знаю, а ты вот мне не рассказываешь ничего.
   Вадим подозрительно поглядел на своего нежданно образовавшегося товарища.
   – А что бы ты хотел узнать?
   – Ты не догадываешься?
   Вадим догадался, но отрицательно помотал головой.
   – Нет.
   – Что там у тебя произошло с Любой? Почему Лазарет так носится с этой историей?
   – А ты разве ничего не слыхал? Я думаю, в городе было много разговоров на эту тему.
   – Я же тебе толкую, незадолго переехал к дядьям в Семипалатинск. Обещали меня пристроить на работу.
   – А почему ты уехал? Ты же жил рядом с ней. Она… заходила к тебе. Зачем уезжать?
   Жора нахмурился.
   – Понимаешь ли, человеку всегда хочется больше. Заходить-то она заходила, но где она потом ходила? Ревность. Так жгло! Будущего же у нас не было. Жалела она меня за ноги, но чтобы связать жизнь – нет! Ноги, ноги. А тут пьяный порыв, и обмен! Думал, вырву ее из сердца с мясом, начну новую жизнь. Где там! Спился в полтора года. Теперь-то у меня все по-другому, то есть в порядке. Сам видишь. Препятствия нет. Теперь что ей помешает со мной окончательно сойтись?! Совершу еще одну попытку. Если ты мне, конечно, не подгадишь.
   Жора некоторое время скреб ногтями правую щеку.
   – Чего молчишь, теперь ты говори. Что ты с ней сделал?
   Вадим угрюмо покачал головой.
   – Нет, не могу. И не хочу. Не обязан.
   – Давай, баш на баш!
   – Какой еще баш?
   – Так и быть, я тебе расскажу, что и как обстоит с Иисусом, а ты мне…
   – Зачем мне это!
   – Я же понял, что тебе интересно.
   – Совсем не интересно!
   – Врешь!
   – Нет.
   – Пользуйся, мне однажды очень, со страшной силой, повезло, случайно, но в такую нору попал, такое открылось, и я могу такое тебе открыть, парень!
   – Не нуждаюсь.
   Жора напирал.
   – Дурак, это же особый случай, не плащаница драная, или какой-то там кубок – в общем, поразительно! Единственный, кого имеет смысл о чем-то спрашивать. Все же остальные – просто люди, и все опарафинились. А он ведь не совсем человек, есть что-то сверх, понимаешь.
   – Понимаю, но не надо.
   – Ну и дурак.
 
   Иван Антонович тщательно побрился, выпил две чашки кофе, затребовал через линию доставки крахмальную сорочку, черный сюртук, галстук-бабочку и лакированные штиблеты. Облачившись в эти джентльменские доспехи, долго вертелся перед своим мрачным, неестественно глубоким зеркалом, вырабатывая себе соответствующее возникшему замыслу выражение лица. Вызвал такси к подъезду. В конце концов, он сбросил всю эту бутафорию. Этот длинный черный пиджак будет подобен белому флагу. Иван Антонович нацепил привычную замшевую куртку и полотняные брюки, умеренно мятые под коленями. Сел на заднее сиденье черной «волги» и скомандовал:
   – Козловск.
   Тихон Савельевич не выглядел удивленным, хотя, несомненно, незапланированный визит коллеги, должен был бы его удивить. Прошли молча в ту же неизменную беседку. Самовара нет, злорадно отметил Иван Антонович. И ничьи сарафаны не мелькают меж яблонями. Значит, не зря его прежде так раздражало картинное мещанство этого дома. Не ведут здесь в отсутствие чужих глаз сочного старорусского образа жизни. Одно притворство и дохлая стилизация. Стоит явиться в неурочное время, и вот тебе пожалуйста!
   Сели на лавки.
   Тихон Савельевич погладил пухлыми ладонями обширные колени. Иван Антонович тихонько постучал кончиком мундштука в передние зубы.
   Помолчали, не глядя друг на друга. Сколько раз, сколько сотен раз разыгрывавшаяся сцена. Только сегодня
   Иван Антонович пришел за другим. Не будет сегодня молчаливого сидения друг напротив друга. Он судорожно втянул воздух из холодной трубки и начал.
   – А хотите, Тихон Савельевич, я расскажу вам, над чем я теперь работаю.
   Хозяин, скорей всего, ждал разговора, но все же вздрогнул. Все же за долгие-долгие годы привык к совместному молчанию.
   – Я занят пастишем «Трех толстяков», если вы еще помните, что это такое, и если знаете, что такое пастиш. Сказка Олеши заканчивается победой, вернее поражением толстяков. И я подумал – было бы интересно проследить, что произошло с ними и с революционным городом после успешного бунта. Диктатором, разумеется, становится Просперо, Тибулл министр обороны, Суок отдают культуру. Толстяков, само собой, не казнят, а заточают в крепость, где держали Просперо и они там быстро теряют в весе. Углекопы на время угомонились. Доктор Арнери за заслуги перед революционным народом получает титул «Друг отечества». Но через самое короткое время выясняется, что жизнь стала не лучше, а хуже. Просперо, оказывается, лопает не за троих, а за девятерых, на том основании, что намучался в тюрьме. Тибулл набрал себе шайку из бывших оборванцев, и они терроризируют город на том основании, что натерпелись в прежней жизни. Суок из всей культуры признает одну только эксцентрику, самый пошлый цирк, и крутит бесконечные романы, на том основании, что погиб у нее на руках наследник Тутти, с которым у нее возникла на самом излете его жизни душевная близость.
   И вот через какое-то время является слух, что этот самый наследник совсем не погиб, а выжил и где-то скрывается, и вот-вот придет получить то, что ему положено по рождению. Злой полковник-убийца возглавляет заговор рояллистов, цинично апеллируя к пролитой крови ребенка. Я еще не придумал, что мне сделать с бывшими толстяками, которые превратились в еле ходячие тени. По сути, ведь это царская семья. Может, дать Просперо умертвить их, как это обычно у нас делается, а то ведь можно и выше сыграть. Толстяков ведь трое, и…
   Тихон Савельевич неприязненно вздохнул.
   – Я его тоже не нашел.
   С Ивана Антоновича тут же слетел ненужный кураж, и он резко наклонился вперед.
   – Вы были везде? И в Сибири, и на Каспии, и в Бирюлево?
   Хозяин отрицательно покачал головой.
   – Я никуда не ездил. Это не понадобилось. Сейчас объясню. Не скрою, тоже пописываю на досуге. Сочиняю очерки о хороших людях. О прогрессивных воскресителях, о беззаветных поисковиках, о простых садовниках, ну и так далее. В общем и целом это приносит мне не меньше, чем ваши визиты в рамках четвертой основной программы.
   Не удержался, чтобы уесть. Иван Антонович решил пропустить шпильку мимо ушей.
   – На этой почве у меня составилась дружба с одним чиновником из отдела информации в Лазарете. Он дал мне временный допуск в райскую картотеку.
   – И вы просмотрели все Эдемы?
   Бандалетов мрачно и солидно кивнул.
   – По всему миру?
   – Это не так уж много народу, как кажется. Отсеиваешь женщин, детей, стариков, негров, китайцев и еще там примерно полтораста категорий, остальное можно просмотреть за полдня. Я подумал, если мы еще тогда, в самом начале не нашли его в тех трех точках, это значит, он отлеживался в какой-нибудь четвертой точке, или четыр надцатой, или тысячной.
   Иван Антонович взволнованно вздохнул.
   – И что?
   – И ничего.
   – Его нет в Эдеме?
   Крафт откинулся на спинку лавки, жестко жуя мундштук.
   – Хорошо, пусть его нет в Эдемских Лазаретах, но ведь мог же он воскреснуть обычным путем. Чин чином, и по закону и по порядку, где-нибудь в Моршанске или Чите. Дал найти себя вместе со своим, каким-нибудь дневником, с пачкой стихов.
   Хозяин дома грустно покивал.
   – Это я проверил сразу, потому что это проверяется еще более элементарно.
   – Да-а?
   – Набираете имя и фамилию – не воскрешался ли такой-то в последнее время?
   Иван Антонович поморщился, ему стало неудобно, ведь, в самом деле, проще просто не бывает. Мог бы и сам… а то опять очки в зачет толстяку. Но тут же явилась мысль:
   – А не мог он, очнувшись, заблокировать информацию о себе? Чтобы до нее нельзя было добраться ни через какую программу?
   – Только теоретически. Это все равно, если бы грудной младенец вдруг решил постичь алгебру, еще лежа в колыбели, и постиг. Представляете, он лежит, опутанный шлангами и проводами, даже не понимая, где и когда находится, и тут ему вдруг придет охота шутить над старыми друзьями. До этого ли ему?
   – А вдруг он все предвидел. Ну не все, а в общих чертах, он ведь что-то обещал сочинить про конец света, помните. Допустим, что для него Плерома не шок.
   Тихон Савельич развел толстыми руками.
   – Я уж и не помню, что он там обещал сочинить и упоминался ли там какой-то конец света.
   – Вроде бы было… конец света, суд. Страшный.
   – Ну не знаю, тогда он не человек, а какой-то монстр. Сказать по правде – всего лишь очень способный выпивоха и бабник.
   Иван Антонович помял виски длинными пальцами.
   – Да, пожалуй, да, мы его демонизируем. И прежде пре увеличивали, как мне кажется, его чрезвычайность, и теперь.
   – В том-то и дело. Я, например, думаю, как он мог внушить, неподвижный и слабый, вышколенным работниками того Лазарета, в котором он воскрес, что они должны ради него произвести диверсию в базовом программном обеспечении. Иван Антонович сунул трубу в карман.
   – А вдруг он не слабый, не неподвижный. Вдруг он уже месяц назад воскрес, сил набрался, и только теперь о нас вспомнил. Тихон Савельич немного посопел, потом хмыкнул:
   – Тогда он сволочь.
 
   Вадим с десантником не поругались, наоборот, стали составлять план дальнейших совместных действий. И это понятно, цель была у них общая. Для начала Вадим отчитался о проделанной работе. Слушая его, Жора по большей части морщился. Описание поездки к песцовой королеве вызвало у него приступ оскорбительного смеха.
   – Не станет она с бабой стакиваться, вон даже от матери все скрыла. Не-ет, тут как говорится, ищите мужика.
   Вадим хотел было заметить, что если исходить из этой теории, то Люба, тайно счастливая в сексе с ним, Жорой, должна была бы первым делом броситься конкретно к нему. Но почему-то ничего сказать не сумел. В эту жалобную любовь – десантник, троечница и инвалидная коляска – Вадиму не слишком верилось, вернее сказать, он позволял себе не всматриваться мысленно в сплетение тел и механизмов, оставляя его темным пятном в углу своей памяти. Но при всем этом, его отношение к данной девице явно изменилось. Не то чтобы стало хуже, нет. Просто, скажем, теперь его собственное давешнее поведение в палатке Бориса Стругацкого ему казалась смехотворным, щенячьим. Зачем он так церемонничал на счет особы, имевшей обыкновение так вычурно общаться с безногими десантниками. Нет, нет. пора со всей жесткостью сказать себе – определись дружок, что тебе от нее надо. И получи это. То есть прощение. Можно надеяться, что она сравнительно легко его даст, когда он доставит к ней старого, проверенного да еще и вылеченного любовника. Впрочем, насколько он помнил, она не безумно обрадовалась Жоре, когда он вкатил давеча к ней на коляске. Однако вдруг виной всему именно коляска, Люба решила, что он по-прежнему инвалид! Да, господи, не могла же она не понять, что он всего лишь интересничает, а так вполне ходок.
   Вадим помотал головой, какой толк во всех этих мыслях, их может быть еще тысяча, и все равно ощущение, что разгоняешь туман лопатой.