– Нас предупреждали о прекрасной маскировке, а тут одна простыня сверху. Что это значит?
   – Что?
   – Это значит, что уже скоро! Прибор уже на изготовке.
   Валерик приподнял голову. От того места, где они лежали, было отлично видно заднее крыльцо главного здания банного предприятия. И в тот момент, когда Валерик смотрел на это крыльцо, на него, из глубины деревянного здания выбежала девушка. В сарафане, с распущенными волосами. Она уперлась лбом в колонну, поддерживающую крылечный навес, и разрыдалась.
   – Люба, – прошептал Валерик и хихикнул.
 
   Алевтина Сергеевна стояла посреди мостика и смотрела в их сторону. Стояла неподвижно, и в этом стоянии заключалось несомненное значение. Десантник даже спросил:
   – Чего это она!
   Вадим тоже на секунду опешил. Сказалась вся сложность его отношений с молодой матерью, смутно-эдиповы шевеления в душе, что донимали его временами. Особенно мучительные оттого, что он не знал, что это такое. Он страшился и избегал объятий и ласк этой свежей женщины с хорошо выраженной фигурой и даже не смел пуститься в рассуждения с самим собой на тему – почему он так себя ведет? Молодая мать горевала и недоумевала по этому поводу. Глубже забираться в путаницу ее чувств к внезапно обретенному после воскресения взрослому сыну, нет уже времени.
   Увидев молодых людей, Алевтина Сергеевна кинулась им навстречу. И Вадим сообразил, что происходит. Молодец батя, хорошо придумал! Даже десантнику трудно будет спорить с матерью. И когда красавица с испуганными глазами бросилась ему на грудь с криком «не пущу!», он впервые за время их отношений в Новом Свете, почувствовал себя не носителем проблемы пола, а всего лишь спасаемым и обласкиваемым сыном.
   Десантник молчал с обалдевшим видом, Вадим смущенно улыбался ему, запутавшись в сильных маминых руках.
   – Ничего не понимаю, – сказал Жора.
   – Я тоже, – радостно соврал Вадим.
   Алевтина Сергеевна размазывала слезы по щекам. А потом начала быстро говорить.
   Она рассказала не только известное – что убийство Вадимом Любы произошло как раз на этом месте, как именно это происходило, и кое-что сверх этого.
   – Ты догнал ее и схватил сзади в темноте за шею, видимо, просто ничего не было видно. И вы ушли по инерции с моста вниз. Перила были дряхлые. Она ударилась лбом в край бревна, что лежало перед родником, твои руки были все еще у нее здесь, на шее, и она под твоим весом сломала основание черепа.
   Вадим и Жора молча кивали.
   – Она успела крикнуть еще до того, как ты догнал ее, «что вам надо!» и когда вы лежали там внизу, как раз подбежал ее отец, Матвей Иванович…
   Алевтина Сергеевна начала задыхаться.
   – У него в руках была железная палка, арматура, он говорит, что тогда первый раз взял ее на встречу с дочерью, с Любой. Он часто ходил ее встречать. Когда… когда он увидел, у него был фонарик, когда он увидел, как у нее вывернута голова, и увидел, что она совершенно не шевелится, он сразу понял, что она мертвая. Ты лежал сверху, повернул лицо на свет, и он говорит, что ему по казалось, что ты улыбаешься, и тогда он ударил железной палкой, арматурой тебя по лицу. Попал в височную кость.
   Алевтина Сергеевна остановилась, перебарывая задыхание. Умерла она в свое время от грудной жабы, и даже теперь, в ситуациях сильного волнения, болезнь давала о себе знать.
   Вадим и Жора переглянулись.
   – Я не пущу тебя к нему!
   Парни переглянулись снова. Вадим выглядел более потрясенным, чем его спутник. И был таким на самом деле. Да, папа помог, но это тот случай, когда действительно из пушки по воробьям.
   – Я тебя туда не пущу Вадик, ни за что!
   – Да, я и сам туда теперь н-не хочу.
   Десантник не знал, что сказать, поэтому сказал глупость.
   – Как ты, ну сейчас себя чувствуешь? – и показал на висок Вадима.
   – Не этот, правый, – с вызовом поправила его Алевтина Сергеевна.
   Десантника вдруг очень смутила эта оплошность.
   – Я пойду тогда.
   Мать и сын одновременно кивнули.
   Отойдя шагов на десять, Жора повернулся и крикнул.
   – Я тебе расскажу, как там и что.
   – А мы домой, да?
   – Да, мам.
   Они медленным шагом двинулись обратно. Навстречу им попалась тоненькая девушка с кувшином в руке. Она им улыбнулась. Спешит к роднику, рассеянно подумали родственники.
   – Ты прилетела, да?
   – Да. Отец подвез на мотоцикле по воздуху. Сама бы я сроду на него не села. Да вот он.
   Александр Александрович бежал к ним, припадая немного на левую ногу, вдоль забора со стороны той самой избушки, за которой в свое время прятался и десантник Жора. Бывший преподаватель улыбался и блестел веселыми глазами.
   – Ну как, сынок?
   – Гениально, папа, – автоматически ответил сын.
   Алевтина Сергеевна мягко улыбнулась. И все семейство отправилось вверх по цветущему проулку к площади.
 
   Жору встреча на мосту только разогрела. Когда схлынуло первое смущение от знакомства с кровавыми фактами, внутри как будто заработал сильный мотор, и он быстрым, наступательным шагом полетел к дому Любы. Чем ближе он подходил к нему, тем отчетливее видел для себя пользу в только что обретенной информации. Он боялся свидания с Любой один на один, ему необходимо было некое приспособление, чтобы вскрыть эту крепость. Несмотря на все интимное, что между ними было, она представлялась десантнику непостижимейшей загадкой. Он рассчитывал применить Вадима с его убийственной историей для расшатывания Любиной обороны. Она ужаснется этому мелкотравчатому преступнику, отшатнется, а тут наготове его, Жорины, объятия. И в первый момент потеря напарника его расстроила. Но довольно быстро он сообразил, что добытая им случайно ударная правда о Матвее Ивановиче ничуть не меньшее сверло для сердца дочери.
   Остановился за соснами шагах в тридцати от родимого подъезда. Надо успокоить дыхание и мысли. Еще раз все взвесить и обдумать. Промашки допустить невозможно.
   Что это?!
   Дверь подъезда отворилась и показался… Жора, плотоядно открыл пасть. Крупный, лысый, или бритый, старик вальяжной походкой выкатил на улицу. И, не оглядываясь, пошел вглубь микрорайона. Дружелюбно обогнул девочку, крутившую на талии обруч. Он! Его фотографию Жора хорошо рассмотрел в электронном альбоме, и фамилию запомнил – Бандалетов. У кого он находился в гостях в этом доме, сомнений быть не могло, учитывая всю известную информацию. Навещал Любино семейство. Зачем? И куда он теперь? Жора усиленно, до потемнения в глазах соображал – что делать? Любина квартира никуда не денется, а от лысого можно получить новую пользу. Старый ходок пойдет ему навстречу. Жора решительно двинулся следом. Преследование было недолгим. Прошагав сравнительно быстрым шагом два квартала, Бандалетов вошел в подъезд девятиэтажки на окраине Отшиба. Десантник, применяя профессиональные навыки, чтобы не быть замеченным, втянулся вслед за ним. Пока толстяк ждал лифта, Жора с видом предельно случайного человека прошел мимо, бесшумно взлетел на площадку между третьим и четвертым этажами, чтобы держать под полным контролем всю ситуацию с перемещением Бандалетова. Толстяк доехал до самого верха. Пока он полз в лифте вверх, выходил, звонил, здоровался с хозяином, десантник успел добраться до места, откуда можно было определить номер квартиры. Жора задумался двумя пролетами ниже. Ждать или не ждать? Что это за квартира? Плюнуть и бежать все-таки к Любиной двери? Как и всякий нормальный человек, Жора не любил ситуации, где надо было выбирать. Если уйти прямо сейчас, то получится глупо. Зачем было выслеживать человека, только затем, чтобы узнать, что он зашел в квартиру номер восемнадцать в доме номер девять? Но на то, чтобы позвонить, и самому войти туда, духу явно не хватало. Для чего нужен этот толстяк? Он может дать сведения, полезные при приближении к Любе. Жора честно отдал себе отчет в том, что все еще чувствует себя не вполне уверенно, поэтому не сунулся прямо в дом Любы, а стал выслеживать старика, чтобы довооружиться. Одной истории про монтировку Матвея Ивановича может оказаться все же маловато. А тут целый официальный куратор. Все Любины тайны у него как на ладони.
   Внизу хлопнула дверь. Еще кто-то вошел в подъезд. Застанут?! Да, плевать, ничего плохого он тут не делает. Просто стоит на лестничной клетке. Правда, стоять как-то неуютно, и становится все неуютнее почему-то. Такое впечатление, что здешний воздух стал как-то менее гостеприимен. Оставаться в нем все более неуютно. Жора даже поежился. Нет, правда, что это такое. Как будто стало зябко, но не телу, но зрению. Ерунда! Будем ждать! Воздух как воздух.
 
   Они ехали в «Зиме»-кабриолете, Александр Александрович на переднем сиденье, Вадим с Алевтиной Сергеевной сзади. Шутили, смеялись, ветер развевал волосы. Плавно наплывали две тополевые шеренги, мягко подкладывался под колеса цивилизованный булыжник. Шофер был усат, добродушен и мило гудел себе что-то под нос, не мешая празднику семейной гармонии.
   Отлично, отлично, отлично – тихо радовался Вадим. Сегодня он объяснится с Любашей. Сейчас приедет и все подготовит к пристойной встрече. Он знал, теперь у него, после того, что он узнал, найдутся слова для правильного разговора. Да, он явился, несомненно, явился причиной Любиной смерти, но ведь не злоумышленник же он! Аффект, темный экстаз, плюс ветхие перила, вот вам и вся комбинация чудовищного события. И надо, конечно же, надо учитывать и то, что он прямо тогда на месте своего случайного преступления понес и полнейшее, исчерпывающее наказание. Он представил себе (вспомнить, естественно, не мог), каково это, получить злым, нечистым железом с размаху по тонкой, бледной височной косточке. Обтянутой всего лишь теплой кожицей для защиты. Нет, он знает, что сказать потерпевшей. И уверен, поймет. Может быть, она и сама кое о чем догадалась, или разузнала, или нашептали, потому и напрашивается на разговор. Глупостей про любовь обсуждать не станем. Пусть Жора, пусть десантник ищет здесь. Комбинации прости-прощаю будет вполне довольно.
   Вадим открыл глаза, и ему показалось – что-то не так. Наверно, оттого, что слишком задержался в слишком живо воображенном аду с монтировкой. Да вот и мама крутит головой, и отец приподнялся на сиденье. Шофер смолк и сбросил газ, неуверенный, что стоит и дальше двигаться с прежней скоростью.
   Какая-то опасность обнаружилась, определенно обнаружилась в атмосфере. И это чувствует не только он и не только те, кто едет с ним. У кого спросить? Вадим встал, поглядел вправо-влево. Слева увидел трех мужчин, они только что увлеченно сгребали сено, теперь стоят, растеряно расставив в сторону руки и грабли. Автобус, двигавшийся навстречу, неловко остановился фарой к тополю.
   – Что это? – наконец сдавленно спросила Алевтина Сергеевна.
 
   Сурин понюхал воздух и недовольно заворочался на месте. Валерик не обращал на него внимания, слишком был занят. Зрелище плачущей девушки, там, на крыльце, заставило отвалиться его нижнюю челюсть. Вот оно, значит, как. Пока несчастный Вадик то да се, она под бок к этому ходячему несчастью. Как это раньше не пришло в голову – пожалела!!! Самые лучшие шансы в бабьем сердце имеет не красивейший, и даже не умнейший, а несчастнейший. Банальщина, но работает. И на том свете, и на этом.
   – Я опоздал, опоздал! – уткнувшись в траву, заскрипел зубами конвоир.
   Валерик удивленно на него покосился, чего ты? И сразу же сам ощутил – что-то не так! И Люба, рыдавшая у столба, замерла и потрясенно оглядывается.
   Что-то случилось!
   Еще раз хлопнула дверь, и на пороге того самого крыльца появился Бажин. В тренировочных штанах, голый по пояс, без очков и с топором.
   – Привет, – прошептал ему издалека Валерик.
   Бажин, тяжеленно ступая, колыхая слои жира на тулове и страшно поводя топором, кинулся в их сторону. Подсматривающие, как по команде, вжались в землю и сделали синхронное отползающее движение. Они были уверены, что видеть он их не может, но с трудом перебарывали желание вскочить и броситься врассыпную по кустам.
   Вслед за директором бани выбежал невысокий худой человек в черном костюме, он пытался схватить Бажина за руку, пытался остановить, но был отброшен могучим движением, и, отлетев, ударился спиной об телегу и остался там лежать.
   Добежав до ямы с квартетом цилиндров, Бажин наклонился, страшно дыша, подцепил ладонью и сорвал прикрывающую ткань, потом грузно спрыгнул в котлован. С трудом сохранив равновесие и переведя дыхание, обхватил топорище двумя руками и изо всех сил, даже вскрикнув от напряжения, рубанул по прибору. Звон, какие-то искры, эффекта почти нет. Второй удар, третий. Люба подошла к краю ямы, кутая плечи в классический русский платок. Она то смотрела на озверелого рубщика, то поднимала заплаканное лицо в небо.
   – Поздно, Толя, поздно.
   Из-за дома появился, вертя поднятой головой и неловко ступая, Матвей Иванович. Видимо, только что сюда явившийся
   – Люба! – крикнул он растеряно. Дочь обернулась, он увидел ее и торопливо подсеменил поближе. Они обнялись, но, при этом, продолжая в основном таращится в небо.
   Бажин очередным ударом переломил топорище и замер, бурно дыша и трагически оглядываясь. Матвей Иванович, в этот момент глянувший вниз в яму, понял его тоску и бросился обратно к дому, пожарному щиту, и почти мгновенно вернулся, неся багор и лом. Спрыгнул в яму, отдал лом директору бани, и они начали вдвоем крушить стойкий, самодовольно поблескивающий металл.
   Валерик тоже поднял глаза. Он не успел еще сообразить, что происходит, как услышал рядом с ухом плачущий голос конвоира.
   – Это же черт знает что!
 
   – Гони, гони! – командовал Александр Александрович, водитель и без этого выжимал из раритетного механизма все, что только возможно. Вадим и Алевтина Сергеевна стояли на полусогнутых ногах, и, держась за переднее сиденье, глядели вправо-влево-вверх, отчаянно надеясь высмотреть причину жуткого всеобщего волнения. «Зим» влетел на территорию бывшего техникума.
   – Куда ты!? – крикнул Александр Александрович. – Нам не туда!
   Но было понятно, что водитель уже не занимается извозом, а мчится по своим надобностям. По улицам бежали или быстро шли в разных направлениях, оглядываясь, выворачивая шею, растерянные мужчины и перепуганные женщины. «Зим» нервно затормозил, водитель выскочил, оставив распахнутой дверь, и помчался в ближайшую подворотню.
   – Домой, домой, домой! – приговаривал Александр Александрович, когда его семейство трепещущей троицей пробегало мимо фонтана, вдоль садового забора и вваливалось во двор. Вдоль всей их дороги слышались звуки захлопывающихся ставень. Когда вбежали во двор, семья вдруг разъединилась. Отец остановился посередине двора, изо всех сил задирая голову, в его облике проснулось что-то исследовательское. Он как бы выпал из состояния всеобщей паники, наблюдающейся повсюду. А что, собственно говоря, происходит – как бы говорила его поза. Никаких явных физических изменений в состоянии окружающей природы не заметно. Произошло вроде бы изменение в настроении мира, как будто из огромного шприца впрыснули дозу тревоги в атмосферу.
   Алевтина Сергеевна завернула за правый бок здания, туда, где на плохо натянутых веревках висело вручную выстиранное белье. В возможности предаваться кустарной стирке был, надо думать, для нее смысл жизни.
   Вадим остановился на крыльце, повернулся к отцу, удерживая рукою открытую дверь. Ему было интереснее всего то, как сейчас поступит папа. А вдруг высмотрит что-то из этой непонятной, мысленно замутившейся атмосферы. Он бы простоял так и долго, когда бы не одна мысль. Зашипев, как обрызганный утюг, он помчался по лестнице на второй этаж в свою комнату.
   Он рывком открыл дверь и замер от неожиданности. В комнате было темно. Вадим точно знал и прекрасно помнил, что, уходя, оставил комнату без светомаскировки. На секунду он принял твердое решение – не входить! Но тут же сообразил, что это наверняка «она», и «она» там, внутри искусственной пещеры. Опять палатка? Опять этот позор? Ни за что! Он сделал два быстрых, нервных шага вперед. Дверь за его спиной услужливо закрылась и заговорщически щелкнула замком. Господи, даже дверь знает, что ему нужно. Вадим задержал дыхание, чтобы его шум не мешал прислушиваться. Кажется, объект там, впереди справа, у книжной полки.
   Горячие руки обвили его за шею сзади, и он почувствовал пятно влажного дыхания на своей шее и проступивший из этого дыхания шепот:
   – Наконец-то!
 
   Крафт пил кофе, Бандалетов пил чай. Они как всегда сидели друг напротив друга и молчали. Козловский гость был в прекрасном расположении духа. У него имелось, как минимум, две причины для этого. Во-первых, он «вычислил» Любашу. Основываясь только на знании жизни и своих представлениях о человеческой натуре. Он доказал, что житейская мудрость действеннее голого интеллектуализма. Тот, кто отпал от сохи, умнее того, кто припал к энциклопедии. Вечный, еще на семинарах в советской Москве начатый спор. И на данном этапе лапа почвенника ломит длань книгочея. У Крафта была целая папка с документами на бедного убивца Вадима, а у него всего то три дрянных письма, и все-таки он, Бандалетов, абсолютно правильно определил образ данной девичьей личности, а высоколобый курильщик выпустил в свет неспособного дебила. Во-вторых, у него появилась одна весьма красивая мысль по поводу символических посланий с «радужной» подоплекой. Тихон Савельич знал, что нужно делать, дабы подготовиться к встрече наилучшим образом. Более того, чтобы разгадать Гарринчу, его местоположение и маскировку. Два утра подряд подарили ему великолепные открытия. Вчера разгадка ребуса с девушкой, сегодня шарады со старым дружком. Тихон Савельич пил специально, вероятно с перепугу, заваренный персонально для него чай с наслаждением, смакуя не только напиток, но и план своего победоносного выступления перед самодовольным хозяином. Хватит, натерпелся. Всегда и в те советские времена, и в эти новосветские, проклятый трубочник поворачивал ситуацию их отношений так, что он, ядреный парень Тиша Бандалетов был всего лишь бабник и балбес, тогда как он, Ваня Крафт, интеллектуал и белая кость. Когда-то это схема была предметом шутливого дружеского комментария, потом превратилась в вооруженное противостояние, потом стала просто бесплотной тенью. Но смысл ее всегда был таков: один носит сапоги, другой их чистит.
   Иван Антонович чувствовал, что к нему пришел победитель, все панические попытки собраться с силами ни к чему не приводили. Он ощущал внутри бессильную пустоту, и поэтому даже кофе казался ему отвратительным.
   Ну давай уже, начинай!
   Некую перемену в отношениях с толстяком он почувствовал уже во время их предыдущего разговора. Вечно тормозящий, округло-неконкретный в своих размышлениях Тиша, вдруг выставил себя как лидера в деле. Глубже проник в проблему, с меньшей суетой добился больших результатов. Конечно, он не мог без того, чтобы не добить.
   Так добивай! Надо испить чашу до дна. А от дна можно оттолкнуться.
   Бандалетов допил чашку и поставил ее на блюдце дном вверх. Подчеркнуто азиатский способ сказать – довольно! Крафт поморщился и пополз пальцами по столу в поисках трубки. Тщательно, вдумчиво ее раскурил, чтобы хоть в этом найти опору. Потом встал и подошел, дымя, к окну. Исключительно для того, чтобы показать – а мне наплевать, что вы там задумали товарищ. Он стал глядеть со своего девятого поверх черных крыш, стоящих строем, пятиэтажек. Ему нравилось это место в своей квартире и нравилась открывающаяся картина. Только вот сейчас… Непонятно! Что бы это могло быть!? Крафт сделал, не оборачиваясь, жест рукой гостю – подойдите! Тот почти мгновенно встал рядом. Будто тоже что-то почувствовал. С минуту они молча смотрели перед собой. Выражение лиц делалось все более удивленным.
   Для начала – лес. Он выглядел так, что в него не тянуло. Как будто он что-то замыслил. Во дворах и проулках между домами появилось что-то смущающее зрение. Вон там над сквером бьется, как замедленный смерч, из стороны в сторону, стая ворон. Дети разбегаются с площадок, бросая совки и игрушки. Хлопают двери подъездов. Истерически просвистела мимо окна пара геликоптеров.
   – Что это? – прошептал Бандалетов.
 
   Александр Александрович внезапно как бы заныл небом и бросился к жене, схватил ее за предплечье и потащил за собой.
   – Аля, скорее, Аля!
   Она невольно подчинилась и неловко переступала вслед за мужем, роняя на траву влажные наволочки. Александр Александрович тащил ее к «гаражу».
   – Зачем, Саша?!
   – Я там кое-что придумал на такой случай.
   – А Вадик?
   – Я за ним сбегаю.
 
   Больше всего «это» походило на огромную, занимающую половину неба тучу. С закругленным выпуклым краем. «Оно» заметно продвигалось, как бы подминая под себя город. Дальние кварталы микрорайона, наблюдаемого из окна немыми недругами, уже были помрачены и постепенно переходили в полную невидимость.
   Бандалетов издал звук «с-с-с» и схватился руками за подоконник.
   Крафт выпустил дым бессильным ртом.
   Бажин отбросил пожарный лом и схватился горящими ладонями за виски. Люба спрыгнула в яму и обхватила отчаянными руками толстое мокрое тело. Матвей Иванович прищурился и сжал кулаки. Валерик с Суриным встали из лежачего положения, растопырив руки, и теперь напоминали пару пингвинов, как бы вечно говорящих «здрасьте».
 
   Туча заняла уже большую часть неба и продолжала ползти. У нее не обнаруживалось заднего края. Она закрывала небо полностью и как-то плоско, как будто надвигаемая крышка пенала.
 
   Когда тьма за окном сделалась полной и слилась с темнотой в квартире, Крафт и Бандалетов осторожно вернулись в свои кресла, пока перед мысленным взором еще светилась карта комнаты. Через примерно минуту, с огромным опасением нарушая молчание, хозяин дома сказал неуверенно:
   – Это затмение, что ли?
   Гость ответил:
   – Это черт знает что.
   Раздался звонок в дверь.
   – Открыто, – крикнул немного не своим голосом Крафт, и тут же пожалел о своем рефлекторном гостеприимстве. Кто его знает, может быть, в новом, темном мире, прежние правила поведения могут оказаться опасны.
   Дверь отворилась, и в ее проеме, на фоне остатков света, еще сохранявшихся в противоположном конце дома на лестничной клетке, на мгновение прорисовались очертания человеческой фигуры. Приземистый мужчина с большой головой. Закрыв за собою дверь, гость сравнял себя с остальными по степени невидимости. В прихожей он стоять не остался. Пнул валяющийся ботинок, задел висящий плащ, и вот он уже в комнате.
   – Не ждали?!
   Что тут можно было ответить? Невидимый хихикнул и задвигался в темноте, «где тут стул?» Сел, скрипнув деревянными суставами.
   – Не ждали, и, небось, перепуганы.
   – Кто вы? – спросил Бандалетов. – Мы с вами знакомы?
   – Знакомы, знакомы. Мы старые с вами знакомые.
 
   На берегу бывшего Ледовитого океана, ставшего просто прохладным морем, проснулась девица Катерина. И некоторое время не могла понять, что это происходит. Она лежала в своей спальне, устроенной посреди заброшенной лаборатории. Лежала в темноте, в искусственной темноте, которую делает себе всякая семья перед отходом ко сну. Но ей было ясно, что с темнотой этой что-то не так. Она не пустая и безжизненная, как должно было бы быть. Она живая, душная, подвижная и повизгивает. На короткую секунду исследовательница Катерина испугалась и даже подумала, не стоит ли затаиться, чтобы прислушаться к тому, что происходит, и определиться с тем, что делать дальше. Но усилием воли она подавила страх, протянула руку в сторону лампы с тумбочкой и нажала кнопку. Лаборатория осветилась. Вся она, от кровати до стен, была забита песцами, робко шевелящимися, тихо пыхтящими, поверх этого шерстистого месива лежало покрывало испуганного писка. Все эти звери будто бы превратились в щенков и искали защиты.
 
   Иван Антонович дернул шнурок бра у своего правого плеча. И они с Тихоном Савельичем увидели перед собой пожилого пузатого, кривоногого человека, с выраженно восточными чертами лица. Он был облачен в обычный серый костюм, а в руках держал кожаный портфель. И загадочно улыбался.
   – Не узнаете?
   Они не узнавали.
   Неожиданный гость примирительно махнул рукой.
   – Я так и знал. Все же мы столько лет не виделись. Разрешите присесть.
   Иван Антонович указал мундштуком на свободное кресло. Внезапный азиат тут же уселся, шумно вздохнул, вытер лицо скомканным платком.
   – А-а… – открыл рот Тихон Савельич.
   – Ну, ну, – подбадривал его человек с портфелем, наклоняясь вперед. – Ну же, я помогу, литобъединение «Ра-ду…
   – Изяслав Львович, – выкрикнул Крафт сбоку, невольно соревнуясь с товарищем.
   Гость удовлетворенно зажмурился и отвалился назад, продолжая орудовать скомканным платком.
   – Я, я, я, это, безусловно, я. Спешите удивляться, а то сейчас все объясню. Итак, я всего неделю как «оттуда».
   Вас удивляет моя бодрость? Все очень просто. Я был подготовлен к тому, что здесь увижу.
   – То есть? – сказал Крафт.
   Изяслав Львович шмыгнул носом.
   – Вам сразу суть или по порядку?
   – По порядку, – сказал Бандалетов.
   – Если только… – Крафт показал в сторону тьмы за окном.
   Изяслав Львович скорчил презрительную гримасу.
   – Не волнуйтесь. Все идет по плану. Еще чуть-чуть, и сами все поймете.
   Бандалетов, внимательно на него поглядев, набрал номер видеофона. Кратко поговорил с одной из жен в Козловске. Женщина, судя по всему, была в панике. Бандалетов, косясь на бывшего учителя, велел не волноваться, обещал скоро быть. Изяслав Львович поощрительно кивал, ему нравилось, что его слова принимаются на веру.