— Русский самолет, тип «Бэкфайер», высота тринадцать, удаление пятьдесят, — доложил Агути и подумал: «Опять разведчик. Идет курсом как раз на Кунашир».
   Усталость давала о себе знать, и Кейто сочно зевнул, затем глянул на экран и замер. За эти секунды цель разделилась на две части. Большая по-прежнему шла своим курсом, а вот меньшая стремительно приближалась к земле.
   — "Бэкфайер" сбросил бомбу, — торопливо доложил он. Дальше мысли «разбежались»: «Наверное, опять осветительная. А может нет. Куда она упадет? Вдруг сюда».
   Он покосился на серый бетонный потолок и решил, что такой бункер не возьмет ни одна бомба. Это была его последняя мысль в жизни.
* * *
   Сашка вскрикнула, когда черный мрак горизонта прорезала вспышка, ослепившая ее даже сквозь густую черноту очков. Огненный шар, вырвавшись вверх, быстро приобретал форму гриба и поднимался все выше и выше, поражая своими размерами и мощью. Все то, что она не раз видела в кадрах кинохроники, сейчас, вживую, выглядело гораздо маштабнее и страшнее. Закручивая в спираль ножку атомного смерча, адское пламя продолжало подниматься, пробив облака и растекаясь вширь. Все это время на мостике стояла тишина. Присутствующие были поражены открывшимся зрелищем ничуть не меньше единственной на корабле женщины. Наконец донесся тяжелый, продолжительный, нестерпимо давящий на уши грохот взрыва.
   — Цель поражена, отклонение двести метров, — донесся голос из динамика.
   — Благодарю за службу, представляю весь экипаж к наградам, а вас, полковник, еще и к генерал-майору! — возбужденно крикнул в микрофон Сазонтьев. Это была его идея сбросить на остров именно бомбу, а не послать крылатую ракету. Как раз крылатые ракеты в последнее время научились хорошо сбивать. А о подобном оружии как-то уже подзабыли, тратить «Пэтриот» на какую-то бомбу было слишком расточительно. Дала о себе знать и усталось японского персонала после долгого обстрела.
   — Служу России!
   — Возвращайтесь, мы ждем вас.
   Тем временем оцепенение на мостике сменилось эйфорией всеобщей радости.
   — Мы это сделали, мы смогли! — как заводной бормотал Баранов, пожимая руки всем попадающимся на его пути: дежурным офицерам, мичманам, даже дневальному, принесшему кофе для всей смены.
   — Поздравляю, адмирал! — Сазонтьев пожал руку командующему флотом. — Давай, поворачивай свои корыта домой. Меня уже тошнит от этого вашего океана.
   После этих слов главковерх повернулся к своей боевой подруге. Обняв ее, он спросил:
   — Ну, как тебе зрелище? Предыдущее было почти шестьдесят лет назад. Можешь считать, что это было сделано для тебя. Я так и велел написать на боку бомбы: «Сашка».
   — Жутко, — с трудом выдавила девушка, передергивась всем телом. — Сколько их там погибло?
   — Тысяч семьдесят было, это только примерно.
   Состояние шока испытывала не одна Сашка. На ходовом мостике «Нимица» царило молчание. Командующий флотом и командир корабля неподвижно сидели в своих креслах. Наконец Кларк с трудом выдавил то, о чем думали сейчас все:
   — Безумцы... Они смогли это сделать. Сейчас, в наше время!
* * *
   Утром следующего дня как всегда сдержанный, немногословный Сизов давал свои пояснения к этому потрясшему весь мир событию.
   — Руководство России пришло к выводу, что неразумно посылать на гибель десятки тысяч своих солдат, и нанесло ядерный удар по острову Кунашир. Мы сожалеем, что нам пришлось принять такое решение, но другого выхода мы не видели. Кстати, мы руководствовались прецедентом, имевшим место в августе сорок пятого года. Американцы тогда также решили поберечь своих парней и сбросили бомбы на Хиросиму и Нагасаки. Мы желаем мира с Японией, и поэтому в знак доброй воли возвращаем оба острова, Кунашир и Итуруп, во владение Японии. Они никогда ранее, до сорок пятого года, не принадлежали России. В отношении остальных островов Курильской гряды мы категорически отвергаем все возможные притязания Страны восходящего солнца.
   Этого не ожидал никто. Журналисты молчали, первым нашелся корреспондент «Нью-Йорк Таймс»:
   — Скажите, а зачем надо было наносить атомный удар, если вы все равно уступаете эти острова Японии?
   — А затем, чтобы никто не думал, что от России так легко оторвать кусок территории.
   — Вы не опасаетесь, что радиация накроет и Россию?
   — Нет. Осенние ветры уносят радиоактивные облака в океан.
   — Они могут достичь берегов Соединенных Штатов?
   Сизов пожал плечами:
   — Я не Гидрометцентр. Вы узнаете об этом раньше меня.
   Тут вопрос задал корреспондент «Комсомолки»:
   — Скажите, а что Японии делать с вашим подарком? Там же сейчас радиоактивная пустыня?
   На губах Сизова неожиданно промелькнула усмешка:
   — Насколько я знаю эту нацию, японцы создадут на островах красивейшее кладбище.
* * *
   Через сутки Хироти Идзуми заявил по телевидению о своей отставке. Девяносто семь тысяч павших в цвете лет парней словно давили на плечи премьер-министра. В самом конце своей речи он неожиданно расплакался. Среди погибших значились и трое внуков самого Идзуми. Вернувшись в резиденцию, Идзуми в сопровождении адъютанта, капитана Миямото, прошел к себе в кабинет. Сняв смокинг, он расстегнул рубаху и, усевшись на циновку, принял из рук капитана короткий самурайский меч для последнего жеста чести.
   Несколько минут Идзуми сидел неподвижно, в тишине было слышно, как внизу, на площади перед дворцом, бушевала толпа сторонников продолжения войны. Наконец старик поднял меч, повернул его острием к себе, но лишь только металл коснулся дряблой кожи его живота, как решимость оставила бывшего камикадзе. Опустив меч, он глубоко вздохнул. Стоящий за спиной премьера Миямото скривил презрительную мину и выстрелил в затылок старика. После этого он сам занял место на освободившейся циновке и решительно вонзил меч в район солнечного сплетения. Тяжело застонав, адъютант распорол живот до самого низа, затем утробно закричал и рванул рукоятку меча вправо. Крупные капли пота выступили на лице фанатика, бессмысленный взгляд не видел уже ничего. Капитан прохрипел: «Банзай!» и тяжело завалился набок.
   Мирный договор с Японией так и не был подписан, на этом настояла Америка, но война закончилась. Через две недели в Сеуле было подписано перемирие.

ЭПИЗОД 16

   Первой жертвой нового режима внутри страны стала, конечно же, пресса. На третий день после переворота популярная газета с комсомольским прошлым и бульварным настоящим напечатала забойную статью про персональный состав нового правительства. Надо отдать должное стахановцам пера: за короткий срок они накопали немало грязи. Многое соответствовало действительности, они точно вычислили давнюю дружбу бывших курсантов. Сизов и в самом деле уже дважды расстался со своими законными подругами, Соломин больше всего на свете любил поесть, а Сазонтьев не раз и не два коротал время на гауптвахте, из-за своей строптивости с трудом получил звание капитана, да и то благодаря частым командировкам в горячие точки Кавказа. В этом звании ему и светило бы остаться навсегда, если бы не пятнадцатое июня и заговор майоров.
   Несмотря на довольно язвительный тон статьи, придраться к ней было бы трудно, факты соответствовали действительности. Была лишь одна неточность, но зато какая! Мовсесян, так звали корреспондента, сляпавшего статью, в своем азарте и рвении проник на территорию дачного района отставных генералов. Не пожадничав, он подкупил сторожа и узнал много интересного об обитателях одинаковых двухэтажных особняков.
   — А этот раз в две недели уходит в запой, дня на три, не меньше, — охотно рассказывал старик, бывший заслуженный стукач КГБ. — И обязательно нагишом выходит на балкон и начинает палить из ружья по воронам.
   Мовсесян наживку проглотил и написал, как сказали. Но, к его несчастью, сторож перепутал дачи и рассказал столь пикантные подробности про соседа Угарова, генерала Протасова. Угарова эта ложь жутко возмутила. Было возбуждено уголовное дело, и уже через неделю состоялся суд.
   Эдик Мовсесян опоздал на слушание дела на десять минут. Опоздание было вполне оправдано, новая пассия журналиста топ-модель Элен Карабанова задержалась в салоне красоты, ведь сразу после суда предстояло ехать на презентацию альбома одной новомодной группы. Подкатив к зданию военного суда, репортер запер свой джип «Чероки», подхватил под руку Элен и, не торопясь, двинулся к крыльцу невзрачного старинного здания. Выглядел журналист предельно стильно. Длинные волосы стягивала черная бандана, солнцезащитные очки от Гуччи, джинсовая безрукавка, неизменный фотоаппарат через плечо. При этом Эдик головой доставал как раз до плеча своей спутницы, а небольшой излишек жира перевешивался через ремень и прорезался двойным подбородком.
   — В этом суде я еще не был. Зря ты увязалось за мной, — сказал Мовсесян, разглядывая выцветшую вывеску. — Скучнейшее дело эти суды. Одна говорильня, а два часа убьешь.
   — Ну и что, мне все равно интересно. Тебя, что, могут посадить?
   Эдик рассмеялся:
   — Если б за это всех сажали, писать было бы некому. Припишут штраф, заставят извиниться, придется напечатать опровержение на последней странице, в уголке мелким шрифтом.
   — И на много могут оштрафовать? — встревожилась Элен.
   Эдик снова рассмеялся.
   — Не думаешь ли ты, что я буду платить из своего кармана? Газета заплатит. Я им тираж в тот день раза в три повысил, пускай раскошелятся.
   В зале суда народу было немного, человек пять коллег-журналистов, какие-то штатские, в том числе адвокат Мовсесяна, и два офицера в чине майоров с медицинскими эмблемами на погонах.
   Элен уселась в самом центре зала, положила руки на спинки соседних старомодных кресел, с безмятежным видом закинула одну ногу на другую. Она знала, что последует за этим. Действительно, все мужчины первое время только и оглядывались на нее. Но потом началось само действие, с вставанием всех и вся, с проходом судей на свои места, длительной и в самом деле нудной, как и предупреждал Эдик, говорильней. Заседание шло своим чередом, обвинение зачитывало претензии, защитник долго и цветисто оправдывался. На Элен перестали обращать внимание, она заскучала, долго рассматривала судей, людей, на ее взгляд, неинтересных и озабоченных. Но потом ей понравился прокурор, высокий, широкоплечий мужчина с породистым лицом потомственного викинга. Эдик сидел впереди, в первом ряду, и за добрый час ни разу не обернулся на подругу. Время от времени девушка поглядывала на затылок журналиста, но тот словно забыл про свою спутницу. Подавшись вперед, он внимательно слушал речь прокурора. Элен также вслушалась в то, что говорит так понравившийся ей мужчина.
   — ...Итак, мы выяснили, что в результате перенесенных болезней, а также ранения кишечника генерал Угаров Андрей Васильевич не имеет физической возможности потреблять спиртные напитки, тем более три дня кряду, как написано в статье, и с интервалом раз в две недели. Обвинение усматривает в этом не просто ошибку, а попытку очернить, оклеветать представителя военной администрации России. Учитывая то, что данную статью почти полностью цитировали такие солидные западные газеты, как «Гардиан» и «Нью-Йорк Таймс», урон авторитету Временного Военного Совета нанесен огромный. Я обвиняю Мовсесяна Эдуарда Арменовича, семьдесят второго года рождения, в нарушении статьи Уголовного кодекса России номер...
   Бесконечные номера статей Уголовного кодекса утомили Элен, она зевнула и отвлеклась, думая о предстоящей тусовке, потом снова начала разглядывать прокурора, прикидывая, каким он может быть в постели. Ей всегда нравились такие вот мощные, холеные мужчины. Но судьба неизменно сводила ее с типажами вроде Эдика — чернявыми и низкорослыми. За этими раздумьями она прозевала что-то главное, все в зале как-то дружно выдохнули, зашевелись и начали переговариваться. Судьи встали и вышли, за ними из зала потянулись и все остальные. Мимо Элен с озабоченным лицом прошел Эдик. Девушку поразило то, что он словно забыл про нее, даже не оглянулся. Недоумевающая и рассерженная, она вышла на крыльцо и увидела Мовсесяна уже в плотном кольце коллег-журналистов. Все дружно дымили сигаретами, по-прежнему не обращая на Элен никакого внимания.
   — Да нет, пугают, ты что! Из-за такой ерунды...
   — Нет, Олег, как ты не понимаешь! Им нужен козел отпущения, чтобы другим неповадно было! И Эдик как раз попал под горячую руку. Впесочат по полной катушке.
   — Эдик, он тебя козлом обозвал.
   — Да еще и отпущеным.
   Но Эдик на шутки не отзывался. Элен в первый раз видела его с таким озабоченным лицом, репортер по-прежнему словно не замечал ее. Невнимание надоело, и она спросила:
   — Может, хоть кто-нибудь угостит одинокую девушку сигаретой?
   Фраза получилось двусмысленная, но ничего другого в хорошенькую голову топ-модели не пришло. Сигареты она забыла вместе с сумочкой в машине. Репортеры сразу оживились, наперебой начали предлагать свои. Только Эдик молча курил «Винстон», не глядя на подругу. Элен не успела еще толком получить полагающуюся ей порцию мужского внимания, как всех позвали в зал. Она сразу поняла, что это концовка, финал всего действия. Теперь говорил только судья, толстый дядька с одной большой звездой на погонах, размером чуть побольше, чем у прокурора. Он опять перечислял цифры нарушенных статей Уголовного кодекса и лишь в конце речи сказал самое главное, то, что поняла даже заскучавшая Элен.
   — ...Приговорить Мовсесяна Эдуарда Арменовича к пяти годам лишения свободы с отбыванием в колонии общего режима.
   Элен ждала, что судья скажет что-то еще, про помилование или амнистию, но генерал захлопнул папку и быстро вышел из зала суда в боковую дверь. С оторопью Элен смотрела, как два солдата подхватили под руки и уводят в ту же самую дверь журналиста. Эдик выглядел растерянным, ноги и руки отказали ему, и солдатам пришлось почти нести репортера. Рядом митинговали корреспонденты, неслись злые и резкие слова:
   — Дурдом!
   — Это расправа!
   — Вы нарушаете свободу слова!
   — Хунта!
   Мовсесян был уже в дверях, когда Элен очнулась и закричала:
   — Эдик, а ключи?! Ключи от машины, у меня же там в сумочке деньги, паспорт!
   Увы, дверь захлопнулась и, сколько ни стучала королева подиума кулачком в массивное дерево, не желала открываться.
   — Я же так на презентацию опоздаю! — чуть не плакала она. Плакать не позволяла обильная косметика на лице.
   Сизов слов на ветер не бросал. Уже к Новому году в России закрылось более половины газет, в том числе все специализировавшиеся в «желтом» спекторе новостей. К государству отошли все телеканалы, почти все радиостанции. Ежедневные новости стали заметно скучней и строже. Страна постепенно, шаг за шагом, затягивалась в цвет хаки.

ЭПИЗОД 18

   Осень в России — самое плохое время. В ту осень Сизову казалось, что проблемы множатся по подобию сходящей с горы лавины. Война с Японией была лишь одной из них. Трудное положение сложилось и внутри страны. Особенно плохо обстояло с преступностью.
   Сизову и его офицерам, людям, далеким от возникших вдруг вопросов, казалось, что их можно решить быстро и одним ударом. Самая большая опасность, по их мнению, исходила от организованной преступности, добравшейся уже до законодательных и властных структур. И МВД и ФСБ давно знали всех деятелей этой «армады» в лицо, но трудно было доказать связь чиновников и бандитов. Первый же указ новой власти разрешил брать под стражу за одно подозрение в принадлежности к подобным структурам мафии. ФАПСИ прослушивало все и всех, без каких-либо санкций прокурора. Чтобы поднять престиж милицейской службы, резко, в три раза, увеличили зарплату личному составу, ввели ряд дополнительных льгот. Были подняты пенсии бывшим работникам органов, семьям погибших на боевом посту гарантировалась пожизненная пенсия в размере оклада, выплачивалась стипендия сиротам для обучения в высших учебных заведениях. Но милиционеров, уличенных в пособничестве уголовным элементам, ждала суровая кара. Кроме большого срока предусматривалось лишение выслуги. Годы в органах словно вычеркивались из жизни человека. Кроме того, уволенный с «волчьим» билетом не имел права работать в государственных органах даже на второстепенных постах.
   В Уголовный кодекс вернули смертную казнь. Теперь к ней приговаривали за убийство или ранение милиционера, хранение большого количества оружия и наркотиков, создание бандгруппировок, участие в террористических актах.
   На помощь милиции бросили армию. Результаты сказались сразу. Тюрьмы, следственные изоляторы за короткий срок были забиты крутыми парнями, пересевшими с «Мерседесов» на воронки. Большинство из них давно уже не держали в руках оружие, числились членами правления солидных фирм и банков, записались в меценаты и обучали детей в престижных школах Англии и США. При прежнем режиме за спинами купленных чиновников и хитроумных адвокатов они казались неуязвимыми.
   Чтобы освободить для них место, часть мелких уголовников, проходивших по незначительным делам, пришлось выпустить почти под «честное слово» — подписку о невыезде. Прокуратура задыхалась от обилия свалившейся на нее работы. Не могла помочь людьми и военная прокуратура, сама увязшая в делах сотен проворовавшихся военачальников.
   Но командовать гражданскими лицами было трудно. Часть прокуроров, по привычке начавших выпускать «крутых» из тюрем под залог и подписку о невыезде, пришлось просто уволить все с тем же «волчьим» билетом. Осознав, что дело в этот раз обстоит весьма серьезно, бандиты всех рангов начали звереть. Почти каждое задержание заканчивалось стрельбой, и счет погибших военных и милиционеров пошел на десятки. Чтобы избежать лишних жертв, было разрешено стрелять на поражение при первых же признаках сопротивления. Негласно это даже поощрялось, и иногда с задержаний привозили одни трупы.
   Был ликвидирован статус понятых, теперь показания милиционера можно было опровергнуть только с помощью трех свидетелей. В первые месяцы после переворота в МВД прошла громадная чистка. Предложили уволиться очень многим непойманным взяточникам, нечистым на руки милиционерам и просто подозреваемым в связях с криминалом. Другие уволились сами, в результате в органах осталось шестьдесят процентов прежнего состава. Но в милицию наконец-то пошли люди с более высоким образованием и моральными устоями.
   В октябре в столице началась первая бомбовая война. Десятого октября взорвался грузовик недалеко от здания Министерства внутренних дел, спустя два дня — около приемной ФСБ на Кузнецком мосту. Толку от этих взрывов было мало, погибло пять ни в чем не повинных прохожих, пятнадцать было ранено. Но не этого добивались террористы. Они ставили целью лишить доверия военное правительство, показать, что оно ничего серьезного не сможет в таких условиях.
   В ноябре прогремело еще три взрыва, и лишь тогда, почти случайно, была накрыта база взрывников и они сами. В свою очередь криминальный мир нанес еще один удар.
   Министром внутренних дел был назначен майор Михаил Доронин, один из шести офицеров, отличившихся при штурме Кремля. Как и все получившие министерские портфели, он автоматически стал генералом. Танкисту по профессии, ему трудно было войти в странный для него мир профессиональных борцов с преступностью. Но майор от природы оказался въедливым и дотошным. Вскоре он разобрался почти во всем, уволил двоих заместителей, с десяток генералов и привлек в министерство новых людей из бывших военных. Доронин старался привить подчиненным идею особой кастовости, избранности их положения в стране.
   — Ни один человек не может поднять руку на служителя закона и остаться безнаказанным, — говорил он. — Человек в милицейской форме должен вызывать уважение в народе и страх у нарушителей закона. Пора отучить уголовников не только стрелять в служителей порядка, но и вообще иметь при себе оружие...
   Именно против него и направила свой удар московская мафия.
   Шло заседание Временного Военного Совета, на котором обсуждался вопрос об отношениях с Европейским союзом, ставших напряженными после введения смертной казни. Слово держал Фокин, утвердившийся за эти месяцы на посту главного идеолога страны:
   — Мы подготовили еще один закон, без сомнения, он также вызовет большой шум на Западе. Имеется предложение подвергнуть стерилизации всех умственно отсталых жителей России. Их у нас несколько миллионов, плодятся они как кролики, на всяческие льготы для этих кретинов уходят громадные суммы. Если так пойдет, то лет через пятьдесят половина населения страны будет ходить с открытым ртом и хлопать в ладоши...
   В этот момент секретарь подошел к Сизову и протянул ему небольшой листок. Прочитав его, тот жестом остановил докладчика и глянул на Доронина:
   — Михаил, полчаса назад похитили твоего сына.
   От лица министра отхлынула кровь, оно стало почти одного цвета с сивыми волосами. Сына своего Доронин любил безмерно. Единственный ребенок, давшийся им с женой очень трудно, похожий больше на мать, чем на отца, обожаемый, заласканный и любимый.
   — Как они... смогли? — с трудом выдавил он.
   — Похитили около школы, телохранитель убит. Весь центр перекрыт, Москву так же закрываем.
   — Они что, требуют выкуп или захотят обменять на кого-нибудь? — спросил Соломин.
   — Еще не известно, но мне кажется, что это вряд ли, — качнул головой Сизов. Как всегда в минуты волнения он поднялся и начал ходить за спинами своих коллег. — Мне кажется, что они просто захотели показать свою силу.
   Он остановился около Доронина, положил руки ему на погоны:
   — Миша, надо найти его, любой ценой. Это вызов. Мы разрешаем тебе все, но найди его, вырви с корнем желание действовать такими методами!
   Сизов обернулся к Сазонтьеву:
   — Главковерх, надо Доронину еще подкинуть людей.
   — Ладно, сделаем. Я этих ублюдков своими руками передушу, — проворчал низким басом Сазонтьев.
* * *
   Два последующих дня в столице для многих ее жителей показались сущим адом. На улицах громоздились гигантские пробки, тщательно проверялись все выезжающие из города машины. Грузы выгружались даже из дальнобойных фур, не останавливали пломбы на опечатанных контейнерах. Попутно была раскрыта масса преступлений, обнаружено громадное количество наркотиков, сотни единиц оружия, на сотни тысяч рублей поддельной водки и на миллионы — контрабандного курева. Падающие с ног от усталости участковые в сопровождении армейских патрулей прочесывали все более или менее подозрительные квартиры, ранее хоть чуть-чуть причастные к уголовной среде. Были задержаны сотни бандитов, прежде сумевших уйти от ареста. Но все было бесполезно — сын Доронина как в воду канул.
   На третьи сутки, с утра, в ворота воинской части в Подмосковье начали въезжать многочисленные «воронки» в сопровождении грузовиков с солдатами. Часть эту расформировали, но до конца растащить все имущество не успели, и Доронин использовал ее как небольшой концлагерь для задержанных за последние дни. Полковник Заев, начальник этой странной тюрьмы, невысокий, с седыми висками, затянутый в портупею, медленно переходил с этажа на этаж, вслушиваясь в крики, доносящиеся со всех сторон. Такого не было со времен незабвенного Лаврентия Берия. Допросы шли непрерывно, сразу десятки людей подвергались жутким пыткам.
   Занимались этим в основном офицеры, до переворота служившие в пехоте или в артиллерии, но призванные волей приказа под знамена министерства внутренних дел. Они не были садистами, но четыре месяца необъявленной войны с всесильной мафией довели их до последней стадии озлобления. Доронин был весьма популярен в этой новой армейско-милицейской среде, и похищение его сына было болезненно воспринято офицерами. Все понимали, что это вызов, и вызов не только генералу, но и лично им, так что средств в борьбе они уже не выбирали.
   С напряжением в сети творилось что-то неладное, на секунды вспыхивал яркий свет, затем лампочки тухли и горели вполнакала. Двое суток армейские электрики пытались устранить эту неисправность, но все их усилия ни к чему не приводили. Эта странная пульсация освещения еще больше добавляла истеричности в без того напряженную обстановку. Зато отопление работало чересчур хорошо, и во всем громадном здании было жарко и душно. Остановившись на пороге небольшой, слабо освещенной комнаты, служившей прежде сушилкой, Заев увидел двоих офицеров. В отличие от своего начальника они были в расстегнутых рубахах. Еще больше был обнажен человек, висящий на наручниках на крюке в потолке. Из одежды на нем значились только обильные наколки да густая поросль на груди.
   — Крутани еще! — не замечая полковника, сказал распаренный капитан. Его напарник, лейтенант, кивнул головой и крутанул ручку небольшого генератора. Висевший узник закричал отчаянно, дико, чувствовалось, что боль была ужасной. Заев рассмотрел, что провода от генератора прикреплены к половым органам мужика.
   — Ну, так кто отдал этот приказ?! — заорал капитан, нервно затягиваясь сигаретой.
   — ...Не знаю... — с трудом прохрипел заключенный, сильно дернулся, словно желая подтянуться на своих стальных браслетах, а потом неожиданно обмяк.