Дмитрий Смирнов
Геракл без галстука

Глава 1
РОЖДЕНИЕ ГЕРОЯ

   Бывает так, что жизнь человека складывается наперекосяк с самого рождения. Схватки начались ночью, пьяный акушер криво наложил щипцы, заспанная санитарка уронила младенца на пол, в роддоме отключили отопление и ребенок простыл… Дальше злоключения, стартовав с нулевой отметки, наслаиваются одно на другое, преследуя и терзая бедолагу до самой смерти, которая, как правило, не заставляет ждать своего прихода.
   Величайший из героев всех времен и народов намного превзошел остальных смертных и в этом вопросе. Проблемы взяли его в тесное кольцо задолго до появления на свет. Собственно, толчком, который запустил в движение силы и процессы, приведшие в итоге к рождению Геракла, стала неприятность, случившаяся более чем три с половиной тысячи лет назад в царстве его венценосного деда.
   Алкмена, мать героя, была дочерью царя города Микены — одного из самых богатых полисов Греции той эпохи. Подобно современным Соединенным Штатам Древняя Греция состояла из полусотни самостоятельных территориальных образований, объединенных общим языком, религией и любовью к развлечениям, но разобщенных повсеместной жаждой наживы за счет ближнего и отсутствием единого федеративного руководства. Каждое мини-государство издавало свои законы, чеканило свои монеты и вообще творило, что хотело в рамках того, что позволяли ему соседи. Микены в этой проекции на звездно-полосатую державу были чем-то средним между Детройтом и Чикаго.
   Единственным недостатком царя Микен было его имя — Электрион. И в наше-то вседозволенное время человек с таким именем чувствовал бы себя несколько не в своей тарелке, а что уж говорить про архаическую Грецию. Тем не менее, во всем остальном папа был очень даже неплох. И богат, и добр, и из семьи хорошей — сын великого греческого героя Персея и звезды греческого неба Андромеды. Чтобы не попадать лишний раз в неловкое положение, он просил подчиненных звать его не по имени-отчеству — Электрион Персеевич, а просто «шеф».
   Надо сразу предупредить, что некоторое время большинству читателей придется непросто. Читать книгу, где действующими лицами являются Оксил Андремонович или Навсикая Алкиноевна, несомненно, сложнее, чем те, в которых сюжет двигают Кирилл Бешеный или Саша Белый. Конечно, любителям истории, проживающим в регионах, где в газетах пишут про мудрые решения Амангельды Молдыгазеевича или чуткое руководство Сапармурата Атаевича, будет значительно проще, чем остальным. Хотя даже им царица Сфенебея Иобатовна вряд ли покажется соседкой по лестничной клетке. Но стоит немного потерпеть, буквально главу-другую, и тогда любая Мальпадия Стафиловна станет резать глаз не сильней Евлампии Романовой. А потерпеть есть ради чего.
   Ключевой причиной, приведшей к появлению на свет Геракла, стала произошедшая в хозяйстве Электриона неприятность. Неподалеку от микенского царства на острове Тафос проживало племя телебоев. Эти люди, в силу особенностей религиозных воззрений, отрицали возможность изобретения телевидения, чем и заслужили свое прозвище, но жители соседних областей недолюбливали их не только за это. Основной специализацией большинства телебоев была кража крупного рогатого скота. И как-то раз эти борцы с прогрессом обокрали Электриона, уведя у него стадо коров. Дело по тем временам обычное, но все равно неприятное, особенно для руководителя такого уровня.
   Однако проблемы имеют особенности случаться и у государственных мужей самого высокого полета. Государственная граница оказалась не на замке, Микены остались без молока, в душе правителя появился неприятный осадок. Электрион так однажды и сказал за обедом: «Что это мы все без молока да без молока, так и помереть недолго».
   Возникни подобный вопрос сейчас, его, конечно же, решали бы через суд. Но судопроизводство тех времен было несравнимо с нынешним. Тянулось годами, судьи рядили, как олимпийский бог на душу положит, и их вердикты зачастую были очень далеки от того, на что рассчитывал истец.
   Электрион разумно предположил, что, пока суд что-нибудь решит, немало молока утечет налево. И взялся действовать собственными силами, которые, как вскоре выяснилось, сильно переоценил. Он поручил вернуть утраченные ценности на родину трем своим сыновьям, и их карательная экспедиция потерпела полное фиаско. Телебои отнеслись к попытке отобрать у них краденое стадо резко отрицательно, что выразилось в полном разгроме микенских вооруженных сил и избиении сыновей Электриона до смерти.
   Донельзя озадаченный таким поворотом событий, Электрион впал в глубокое раздумье. С одной стороны, отмстить за сыновей и коров надо, а с другой — как это сделать, если нет ни войска, ни денег на войну? Положение представлялось почти безвыходным.
   Электрион порылся в закромах и выложил на стол последний козырь. Алкмена давно надоедала папе постоянными просьбами подыскать ей жениха посимпатичней, и царь решил убить сразу двух зайцев. Он объявил, что тот, кто вернет ему краденое имущество и разобьет телебоев, получит в жены принцессу и чего-нибудь типа полцарства в приданое.
   Суета среди свободных мужчин детородного возраста после публикации в прессе этого объявления поднялась колоссальная, и энергичней всех оказался джентльмен по имени Амфитрион, проживавший по соседству в Тиринфе. Этот шустрый парень дождался момента, когда телебои пустятся в очередной набег и оставят краденых коров на попечительстве одного пастуха.
   Пасти стадо был подряжен некий Поликсен, выдававший себя за царя Элиды, но, несмотря на столь высокое положение, охотно согласившийся за умеренную плату на работу, как он сказал, по совместительству. Хотя, надеясь повысить свой гонорар, постоянно приговаривал: «Не царское это дело».
   Дождавшись, пока телебои тронутся в поход, Амфитрион вышел из кустов и с помощью двух легких оплеух убедил Поликсена, что и красть, и сторожить краденое одинаково нехорошо. В хрониках того времени так и записано: раскаявшийся пастух передал стадо без боя. Что справедливо, поскольку нельзя же считать боем две несильные затрещины. И не успела еще осесть поднятая телебоями пыль, а Амфитрион уже гнал стадо в Микены, потирая руки при воспоминаниях о прелестях Алкмены.
   Счастливый Электрион встретил героя у ворот, пересчитал коров, прослезился, расцеловал Амфитриона и пригласил за свадебный стол. И хотя смерть сыновей осталась пока не отмщенной, новоявленный зять заверил, что это за ним тоже не заржавеет, но нельзя же делать несколько дел одновременно. Электрион согласился с такой постановкой вопроса, однако приданое тоже пока попридержал.
   Пока молодые целовались под дружные крики гостей, папа пошел еще раз взглянуть на репатриированных коров и вдруг открыл для себя очень интересную вещь. Своим открытием он поспешил поделиться с зятем. Вот как описывал эту сцену Эсхил в трагедии «Амфитрионова свадьба», не дошедшей, к сожалению, до нашего времени.
   Электрион (входит в пиршественную залу):
 
О, сын мой! Позволь обратиться с вопросом к тебе неприятным.
Прости, если им омрачу этот праздничный пир.
Но где же телята, скажи: почему их не вижу?
Иль, может быть, зренье мое повредил громовержец Зевес,
Который сильнее любого, кто есть на Олимпе,
Который по небу гоняет тяжелые тучи стадами,
Которому все на земле в подчинении ходим,
Которого…
 
   Далее Эсхил на ста пятидесяти папирусах излагает в бессмертных стихах суть дела. Электрион предъявил своему новоявленному зятю претензию в сокрытии родившихся за время отсутствия стада телят. На что Амфитрион отвечал, что, по описи, коров, сколько брали, столько и сдали, а все побочные продукты — телята там или молоко — это уж извините. Этого мы сдавать никак не можем, чтобы не нарушать отчетности.
   Выяснилось, что параллельно с большим боевым подвигом зятек провернул еще и маленький торговый, загнав налево ту часть стада, с которой, по его мнению, Электрион не был знаком лично. Электрион же с таким порядком вещей согласен не был, о чем и извещал родственника. Диспут вышел довольно жарким, и, увлекшись спором, Амфитрион прибег к слишком веским аргументам. Его тесть, получив удар дубинкой, ничего не смог противопоставить в ответ и тихо умер, омрачив этим бестактным поступком свадьбу дочери.
   Царская пресс-служба тут же разослала пресс-релизы, в которых говорилось, что Электрион погиб в результате несчастного случая. Он, мол, нечаянно подвернулся под дубинку, которую Амфитрион кинул в проходившую мимо корову. Редакторы микенских газет, получив такой релиз, соглашались, что случай счастливым назвать действительно сложно, но вставать на официальную точку зрения не спешили. Некоторые даже открыто заявляли, что просто не понимают, чего корове делать на пиру, если она не жареная.
   Поутру Амфитрион признался, что чувствует некую неловкость и считает нужным покинуть Микены, чтобы не смущать своим видом судей, которые хотели бы его немного посудить за убийство царя. Алкмена, которой после гибели папы тоже мало, что светило в Микенах, предпочла последовать за мужем в изгнание, заявив, что делает это, дабы проконтролировать выполнение Амфитрионова обещания покарать убийц ее братьев, то есть сыновей покойного. Такой вот клубок.
   На вопрос жены: «Куда же мы теперь?» — Амфитрион отвечал, что лучше всего было бы, как это и принято, скрываясь от правосудия, в Мексику или, на худой конец, в Грузию, но, поскольку это ведь черт знает где, то подойдет и любое соседнее государство.
   Таким образом. Геракл, вместо того чтобы родиться внуком царя, имея в распоряжении все блага мальчика-мажора: английскую спецшколу, джинсы, видеомагнитофон «Сони» и магнитолу «Шарп», — родился на чужбине сыном изгнанника.
   Амфитрион и Алкмена переехали в город Фивы, где сняли на первое время малогабаритную двушку в спальном районе. Царю Фив Креонту понравились резюме Амфитриона и бизнес-план похода на телебоев, и он принял героя на должность руководителя экспедиции на остров Тафос.
   Но перед этим Креонт предварительно провел тестирование претендента, поручив ему разобраться с тевмесской лисицей. Этот неприятный зверь был ниспослан в Фивы богом морей Посейдоном и грабил окрестности города, как олигархи Россию. Чтобы хоть как-то утихомирить разбушевавшееся животное, жители Фив ежемесячно относили в лес по маленькому мальчику. Это помогало, но ненадолго. Основная проблема заключалась в том, что в программе твари было прописано условие: «Никто и никогда не сможет лисицу догнать». Существуй в те времена капканы или огнестрельное оружие, нечего было бы за ней и гоняться, но лисица, как мы сейчас понимаем, намного опередила свое время и жила припеваючи.
   Но и Амфитрион был не тот парень, который спасовал бы перед пушистым воротником. Изучив личное дело лисицы, он договорился с охотником Кефалом, которому по случаю досталась от Артемиды собака со странной кличкой Лайлапа. Не так важно, чем эта собака лаяла, главное, что в ее программе было прописано условие: «Никто и никогда не сможет от собаки убежать». Амфитрион одолжил собачку на денек и натравил ее на лису. Уже через неделю эти зверики настолько достали всех своей беготней, что вопрос об их дальнейшей жизнедеятельности рассматривался на самом высшем уровне.
   Зевс, у которого от поднятой суеты начала кружиться голова, заявил, что программа совершила системную ошибку и будет закрыта.
   — Если такое будет повторяться, обратитесь к разработчику, то есть ко мне, — сказал он и превратил и собаку и лисицу в камни.
   В накладе остался только Кефал, лишившийся источника дохода, но Амфитрион его утешил, взяв с собой в поход на телебоев. Мол, там Кефал сможет подобрать среди трофеев себе что-нибудь взамен окаменевшего бобика. Оставалось лишь удачно провести военную кампанию.
   Амфитрион и тут не стал, как говорили греки, «откладывать дело в долгий ящик Пандоры» и быстренько разбил телебоев в поле. Но непосредственно на подступах к вражеской столице столкнулся с неожиданной преградой. Царь телебоев, по фамилии Птерелай, был внуком уже упоминавшегося Посейдона. Повелитель морских коньков, увлекаясь на досуге генетикой, вырастил на голове Птерелая золотой волос, делавший своего хозяина непобедимым. Современная военная наука пока не может объяснить этого феномена, хотя и очень хочет. Птерелай вместе со своим волосом заперся в столице, взять которую Амфитрион не мог, как ни старался.
   Помощь пришла из тех мест, откуда обычно приходит беда, — откуда не ждали. Царская дочка по имени Комето, прогуливаясь по крепостной стене, увидела загорающего внизу Амфитриона, и что-то в нем ей приглянулось. Что именно запало в душу девушке, греческие источники до нас не донесли, но, поскольку в те времена иных пляжей, кроме нудистских, не имелось, то есть возможность выдвинуть ряд смелых догадок.
   Дочка начала уговаривать венценосного папашу устроить так, чтобы она смогла пообщаться с тем бравым паладином накоротке. Папаша же, напротив, совсем не горевший желанием поближе познакомиться с негодяем, разорившим его страну, наотрез отказывался. Более того, он всячески осуждал неразумный выбор дочери, говоря ей со вздохом:
   — Ну и козла же ты полюбила! Верно говорят: зла любовь!
   Искренне сказанная фраза, хоть и в искаженной форме, намного пережила автора.
   Тогда Комето логично предположила, что если впустить осаждающих в город, то вместе с ними войдет и их красавчик предводитель, и тогда пообщаться с ним будет гораздо проще. Она прокралась ночью к папе в опочивальню и выдрала золотой (или, как она сама, шутя, говорила, «ржавый») волос из папиной шевелюры. В честь принцессы впоследствии было названо чистящее средство, легко справляющееся с ржавчиной.
   До нас не дошло никаких сведений, состоялся ли у Комето с Амфитрионом тет-а-тет, но то, что царство телебоев в целом и их столица в частности были разорены дотла, известно точно. В общем, ни Птерелаю, ни его дочке ее упражнения в парикмахерском искусстве на пользу не пошли, если не сказать сильней.
   Однако события, собственно, и положившие начало истории Геракла, происходили в это время отнюдь не на острове Тафос, а в Фивах, где осталась добропорядочно дожидаться своего супруга Алкмена. Волею своенравного случая, выбивающая во дворе одеяло жена Амфитриона попалась на глаза Зевсу, не пропускавшему мимо себя ни одной туники. Благодаря такому пристрастию главного олимпийца, пол-Греции числило себя в детях властителя мира, и если даже половина из них привирали, то все равно это было очень недалеко от правды. При этом, ради очередной победы, которую пуритански настроенные писатели XIX века необоснованно назвали бы сердечной, похотливый небожитель готов был пойти на самые невозможные уловки, изощряя фантазию не хуже современных деятелей рынка телерекламы.
   История, приключившаяся по милости хозяина Олимпа с прабабкой Алкмены Данаей, настолько показательна в этом плане, что читатель наверняка простит небольшой шаг в сторону от центральной ветви нашего рассказа. Благо, таких шагов будет еще немало и они, вне сомнения, того стоят.
   Отец Данаи, царь Акрисий, был земляк Амфитриона и правил в Аргосе, тоже не последнем городе полуострова Пелопоннес. Но, в отличие от чикагодетройтных Микен, Аргос был не чужд еще и тяги к прекрасному, выражавшейся в том, что раз в год градоначальник посылал гонца к какому-нибудь оракулу с риторическим вопросом: «Как тут у нас вообще будет?» И однажды разорившийся вдруг на обширное пророчество оракул предсказал, что все, мол, Акрисий, в твоем королевстве и у тебя лично будет складно, но ближе к старости образуется одна небольшая проблемка: тебя убьет твой собственный внук.
   Известие о том, что тебя кто-то убьет, само по себе штука малоприятная, а уж заполучить такую радость из рук собственного внука — и говорить нечего. И, поскольку единственная Акрисиева дочка Даная в этот момент уже подошла к репродуктивному возрасту, меры нужно было предпринимать незамедлительно. Вернее всего было бы, конечно, загнать дочурку к праотцам, но на это Акрисий как-то не отважился. В качестве превентивной меры на спешно собранном госсовете решено было избрать пожизненную изоляцию от общества.
   — Нельзя ей жить в обществе, тогда и мы не будем зависеть от общества, — сказал Акрисий и повелел заточить дочурку в погреб. Эту фразу потом перенял у него гимназист Володя Ульянов, у которого, как мы знаем благодаря Зое Воскресенской, всегда было пять из греческого и, стало быть, не было проблем с грабежом античных авторов. Правда, как мы теперь видим, с дословным переводом этой отдельно взятой фразы у Володи все же возникли сложности.
   Специально для дочки местные щусевы быстренько построили под землей комфортабельную одиночку с использованием современнейших стройматериалов: камня, меди и бронзы, куда и засадили впавшую в немилость принцессу. Однако шум строительства: грохот отбойных молотков, гул бульдозеров и мат рабочих — как раз и привлекли внимание Зевса, который после беглого осмотра из-за облаков сделал вывод, что девица-то очень даже ничего. И решил прокрутить с ней небольшой адюльтер. Операция получила кодовое название «Тюремный роман».
   Дождавшись завершения строительства и отвода тяжелой техники и молдавских рабочих, Зевс непринужденно перешел над местом заключения из твердого состояния в жидкое и, напевая: «Спрячь за высоким забором девчонку — выкраду вместе с забором», пролился дождем на девицу. Поначалу Даная немало испугалась обилию обрушившейся сверху влаги. Всех желающих понять психологическое состояние героини мы отсылаем к картине художника Верещагина «Княжна Тараканова», написанной по мотивам излагаемой истории. Но после того как Зевс вернулся из жидкого состояния в твердое, девушка успокоилась и улеглась поудобнее, что мы можем наблюдать уже на картинах таких художников, как Тициан и Рембрандт.
   Проблема контрацепции в те далекие времена была не то, что не решена, даже еще и не сформулирована. Поэтому каждая Зевсова ходка налево заканчивалась рождением очередного героя. После того как, сделав свое дело, олимпиец обратился в газообразное состояние и улетучился, подобно большинству мужчин во все времена, несчастной девушке осталось лишь тосковать во мраке заточенья. Когда позже Данаю извлекли на свет божий, на вопросы о том, как ей в таких сложных условиях удалось обрести счастье материнства, она бесхитростно отвечала: «Вода дырочку найдет», чем несказанно обогатила мировую сокровищницу народной мудрости.
   Как и положено, через девять месяцев после физических экспериментов Зевса с изменениями агрегатного состояния Даная родила мальчика, которого назвала Персеем, что переводится на русский язык как «Разрушитель». (В американском прокате фильм шел под названием «Терминатор».).
   Но Акрисию над странными фантазиями дочки задумываться не приходилось. Как-то раз, прогуливаясь в окрестностях подземелья, он услышал детский смех и понял, что план А не сработал и нужно срочно переходить к плану Б. Проблема по-прежнему заключалась в том, что проливать кровь родственников у греков как-то не очень поощрялось. Потому решено было царевну вместе с внуком, о котором так долго говорили оракулы, по-тихому утопить. Их загнали в первый попавшийся ящик из-под марокканских мандаринов и швырнули в море. «И царицу, и приплод тайно бросить в бездну вод», — как позже писало в адаптированной версии этого мифа солнце русской поэзии.
   Но и план Б тоже не сработал. Кораблестроение в те времена было еще совсем молодой отраслью, и инженеры просчитались, определяя ресурс плавучести мандаринового ящика. Он оказался неожиданно выше расчетных данных, ящик не затонул тут же, у берега, а лег в неуправляемый дрейф и вскоре скрылся за горизонтом. Впрочем, опростоволосившиеся корабелы, спасая свою шкуру, наперебой уверяли царя, что с минуты на минуту дерево набухнет и этот дредноут пойдет ко дну вместе с командой. Акрисий успокоился и высылать эскадру вслед ящику не стал. Как выяснилось впоследствии, зря.
   Ящик прибило к острову, Персей выжил и совершил массу героических подвигов, не имеющих, однако, отношения к нашей истории, и в итоге таки прикончил несчастного дедушку. Хотя и гораздо позже, чем предполагал оракул, потому что дедушка сопротивлялся до последнего.
   Уже маститым героем Персей вернулся в родной Аргос. Акрисий, узнав о его приближении, заявил, что не считает себя достойным лицезреть знаменитого потомка, и сделал из города ноги, скрывшись, как писали аргосские газеты, в неизвестном направлении. Но от смерти от руки внука это его, естественно, не спасло.
   Акрисия погубил азарт болельщика. Однажды — летописи умалчивают на каком году эмиграции — бывший аргосский царь увидел афишу о турнире на приз мэра города Лариссы. Историки расходятся во мнениях, по какому виду спорта был турнир. Одни считают, что по футболу и в финале, запомнившемся дракой одиннадцать на одиннадцать, встречались «Панатинаикос» и АЕК. Другие уверены, что играли в баскетбол и главный приз разыграли ПАОК и «Таугрус», забросивший трехочковый с центра за секунду до сирены. Твердо мы знаем только то, что игры были посвящены памяти безвременно почившего отца ларисского градоначальника.
   Азартный Акрисий купил билет и пришел в роковой для себя день на стадион. На его беду, к тому времени греки еще не изобрели девочек группы поддержки, и зрителей в перерывах вместо фактурных красоток с пушистиками развлекали всякой ерундой. Например, предлагали болельщикам посостязаться в чем-нибудь вроде «кто забросит шайбу картонному вратарю из центрального круга — получит автомобиль». В тот раз собравшиеся забавлялись метанием дисков.
   Принять участие в состязании пожелал и открывавший соревнования Персей. Когда он метнул диск, весь стадион ахнул, но один зритель ахнуть не успел. Им и был несчастный Акрисий. Брошенный молодецкой рукой диск зашиб дедушку насмерть. Как говорили потом в толпе болельщиков, расходящихся по домам со стадиона: «Жаль мужика, так и не узнал, чем финал кончился».
   После такого триллера в случае с Алкменой от Зевса можно было ждать чего угодно. И он в грязь лицом не ударил. Пока Амфитрион боролся с телебоями и ржавчиной, Зевс явился к Алкмене, приняв образ… Амфитриона. Как потом он сказал в интервью бульварной газете «Полис-экспресс», это было сделано, «чтобы избежать долгих ненужных объяснений, всегда излишних в подобных ситуациях».
   Алкмена, разумеется, удивляется, увидев на пороге мужа, который, по ее мнению, должен находиться в этот момент довольно далеко от дома. Она его спрашивает: «Как ты здесь оказался, ты же в командировку уехал?» Амфитрион-Зевс отвечает как-то невнятно, что, мол, да, уехал, но вот тут подвернулась возможность, с оказией, на попутке, всего на одну ночь. И давай не будем больше об этом, а то мне вставать рано. Давай лучше спать ложиться.
   Немаловажно, что, покидая Олимп, Зевс сделал определенные распоряжения, благодаря которым рассчитывал выполнить задуманное дело максимально качественно. В частности, Гелиосу, ежедневно таскавшему в своей повозке через все небо освещающий землю огненный шар, было велено распрячь кобыл на профилактику и тридцать шесть часов не показываться на глаза. Для страховки Гермесу было поручено провести работу и с богиней луны Селеной, которой следовало объяснить, что торопиться не надо.
   — Тише едешь, дальше будешь, — сказал Гермес Селене, но, не надеясь на ее понятливость, повесил в самом начале небесного пути ограничительный знак ценою в тридцать километров в час. В итоге Зевс провел с Алкменой целых три ночи, успев, помимо всего прочего, подробно рассказать ей о подвигах Амфитриона на ниве борьбы с телебоями.
   Поутру Зевс раскланивается с Алкменой и отбывает на свой Олимп к небожителям, оставляя девушку не только в недоумении, но и в положении. Хотя надо отдать Зевсу должное: когда через девять месяцев Алкмена родила двойню, олимпиец повелел одного сына считать своим, а другого — Амфитрионовым. Так сказать, разделил по-братски.
   Настоящий Амфитрион, вернувшись на следующий вечер домой, с порога обнимает жену и, на ходу рассказывая о своих подвигах, собирается, как и положено всякому командировочному, оттранспортировать ее в спальню. Но натыкается на некоторое недопонимание. «Ты мне и так ночь напролет про свои геройства уши прожужжал, — говорит ему Алкмена, — еще и днем по второму разу все это слушать?!» И в спальню идти отказывается, ссылаясь на то, что, мол, сил уже никаких нет.
   Пребывающий в абсолютной непонятке Амфитрион, так и не найдя в своем дому отзывчивости, поплелся занять ума к соседу Тиресию, и тот, как ни странно, ему этого ума одолжил. Сведя воедино вчерашнее (виденное соседями в окошко) и сегодняшнее (не подлежащее никакому сомнению) явления победителя телебоев домой, мужчины уже на середине второй бутылки раскололи эту загадку природы. Как сказали бы ученые эпохи Возрождения, сделали открытие на кончике пера.
   Амфитриона эта история жутко сильно расстроила, из-за чего он все девять месяцев пребывал в подавленном состоянии и даже отказался участвовать в параде Победы в честь разгрома островитян. Лишь после рождения двойняшек друзья смогли утешить его, убедив, что счет один-один нельзя считать поражением ни при каких раскладах.
   — Да пойми ты, медный ты лоб, — говорили они и подливали Амфитриону еще, — ничья с Зевсом — чумовой результат. Хоть и на своем поле.