Она думает: лучше я один раз потрачусь, чем всю жизнь в нищете жить. И как-то в понедельник, куда только можно чего влить, влила водку.
   Муж приходит вечером, сел щи хлебать — там водка. Он кинулся к холодильнику, достал кефир, чтобы запить, — там водка. Она кричит:
   — Тебя Бог наказал! До чего не дотронешься, всё водкой становится. Бросай пить!
   Он орет:
   — Нет! Никогда! Это чего-то коммунисты подстроили!
   И бегом в туалет, стакан целый раз из бачка, а там тоже водка.
   Щас хорошо живут, пошили ему новое пальто… из ее старого. Конечно, умом он немного тронулся, но зато совсем не пьет… даже воду.
   А одна женщина, у нее муж тоже пил. Совсем не сильно… кровать мог найти… взобраться не мог.
   Она на ксероксе напечатала фальшивых денег. Как за хлебом мужа, она ему настоящие дает, как за водкой — фальшивые.
   И он начал замечать, что как за хлебом, ему хлеб дают, а как за водкой — ему дают в морду. В какое время ни приди. Хоть ведро бери, хоть сто граммов. А что он, донор, что ли?! Всякий раз за стакан водки полстакана крови сдавать.
   И он невзлюбил выпивать. Щас они очень хорошо живут… даже на какую-то газету подписались… на три месяца.
   А одна женщина, у нее муж почти не пил, так… чисто символически — на кровать мог взобраться… Он удержаться на ней не мог.
   Она сама стала угощать его водкой, но каждый раз подсыпала туда порошок, чтобы пронесло его.
   Он выпьет — бежит, выпьет — бежит. И здорово так привык! Уже жена забудет подсыпать… он все равно бежит. Просто пустой стакан на улице увидит — бежит. А не всегда же у нас рядом, правильно?.. И он на свежем воздухе стал часто бывать. И незаметно бросил пить.
   Щас хорошо живут, недавно им в «Лотто-миллион»… до выигрыша всего одной цифры не хватило.
   Любого можно вылечить от пьянства. Можно, конечно, гипнозом. Но лучше народными средствами.

Кто виноват?

   О-о-о! Сколько лет, сколько зим?.. Когда последний-то раз с тобой видались?.. Позавчера?..
   Вот ты ничего и не знаш. Вчера Петр с Иваном убили друг друга… до крови.
   Петр телевизор включил. Смотрел, смотрел… с полчаса — нет ничего! То, бывало, рябь показывал, а тут нету и ее, одни крапины.
   Крапины же неинтересно смотреть. Он — к Ивану.
   Ну, Иван сразу пришел… под хмельком, правда. И Петр маленько под хмельком был. Да… короче, пьяные оба в стельку.
   Иван сперва-то починил телевизор, заработал он… Вставил вилку в розетку, тот и заработал.
   Пошла рябь! Голоса нету, а рябь хорошая идет, крупная… Хоп! Исчезла рябь. Прождали с час — нет! нету ничего.
   Тогда что же? Достали бутылку… две ли. И началась тут хренатень. Иван первый заметил… И Петр первый.
   Они выпили по рюмке — оп! — рябь появилась. Только закусывать — чик! — рябь исчезла. Что такое, твою мать?! Они наливать скорее — оп! — рябь здесь. Они закусывать — чик! — нету ее.
   А ну, какого дьявола?! И что за шутки?! Выпили — оп! — вот она, рябь. Закусили — чик! — вовсе ее нету. Твою мать-то совсем! Они стаканы достали, давай стаканами проверять. Налили — оп! — есть рябь. Они закусывают — нету ряби.
   Ни грозы на улице, ни самолетов. Что тогда?! Два часа уже так-то.
   Тарелки достали. Налили в тарелки — оп! — есть рябь. Они закусывать — чик! — нету ряби.
   До слез прямо. Обнялись, плачут сидят… Сидят, сидят… Ага! Тут Иван кулаком и ударь по телевизору, тот возьми и взорвись.
   Ну, тут у них драка и вышла.
   И кто виноват?.. Петр ни при чем, я считаю. Иван виноват!.. А Петр прав. Он же не понимает в телевизорах. Только с какой стороны смотреть… А что там внутри? Куда какой провод? А ну замкнет?! Дом спалишь!
   Кузьма вон Порошков весной взялся у жены роды принимать. Твое это дело?! Учился ты?.. Что ты лезешь, куда не надо?! С ножом встал у постели, пуповину чтоб резать. А та глаза открыла!.. Господи! Муж с ножом у горла! Обморок с ней! С сердцем что-то… И троих родила.
   Петр не виноват, я считаю… Никак он не виноват… Нет… Да, я считаю, и Иван не виноват. Он же тоже в телевизорах не понимает ни хрена. У него и своего сроду не было. Не знаю, чего он взялся чинить… Он чего не знает, за все берется.
   Я так считаю… все-таки Петр виноват!.. А не Иван… Петр… А кто же еще? Знай, кого зовешь. Тем более видишь, он лыка не вяжет… Зачем звать? Какой с пьяного спрос?
   Белкин вон Сергей Алексеевич. Агроном! Считай, непьющий совсем. Кто его одного в поле видит?.. Тут брат к нему приехал с женой. Ну, выпили чуть. Дело к ночи. Жёны спать.
   Хозяйка у Сергея Алексеевича уважительная женщина — гостям свою постель уступила, самим в сенях, значит, постелила. Мужа предупредила.
   А они добавили еще!.. Под утро он брата в сени, сам в постель по привычке.
   И что теперь?! Кто кому муж, кто кому брат?
   И спьяну не помнят, было чего, не было. Жены смеются, кричат: ничего не было!.. Может, и не было. Тогда чего они веселые такие?
   Я считаю… Иван виноват… Конечно, Иван… Нет, Петр! Петр виноват… Или Иван?.. Нет, Петр. Петр.
   Что ты делаешь, зараза?! Иван же тихонько кулаком, а ты ему со всего маху в зубы. Разве это дело?.. Он тихонько, и ты тихонько. Он средне, и ты ему тогда средне. Надо же меру знать.
   Колька вон Веревкин весной в городе знакомца встретил. Приятеля. Как звать, не помнит, а вроде виделись где-то. Тот в буфет приглашает. «Заказывай, — говорит, — что хочешь, я при деньгах». А этот — дармоед же! Что ты!.. Жена с им обедает, боится отвернуться… без куска останешься.
   Назаказывал! Выпили они, закусили. У того живот схватило, он кошелек на стол, сам бегом в туалет. Колька ждет… час, другой. Буфет пора закрывать. У Кольки денег только на обратную дорогу. Счет приносят — сорок три тыщи!.. Тут у Кольки живот свело. Милицию вызвали. Кошелек открыли — пустой, бумажки только «Все на выборы!»
   Два месяца вычитали из зарплаты… И еще дома от жены получил ровно на сорок три тыщи.
   Я считаю, Петр виноват!.. Иван тихонько ударил, верно?.. А Петр со всей силы… А Иван тихонько… по телевизору-то.
   Да тоже ведь — это телевизор, а не морда. Что по ему стучать зазря?.. Какая спешка вдруг?.. Чуду тебе щас покажут на трех ногах?
   Тимофей вон Дубков поспешил… Залез на крышу трубу поправить, а у соседа дачница загорала… лопухом прикрылась.
   Он и пополз по крыше, как змей. Что ты, лопуха не видал, твою мать-то?!. Лопух и лопух… Да и под лопухом-то что, ухо, что ли?.. Полз, полз, а крыша кончилась! Это ж не дорога в Москву.
   Вообще потом три месяца на баб не смотрел… Еще ведь что, у жены там корыто стояло — внука купать затеялась. Кипятку налила, пошла за холодной… А Тимоха тут и приполз… Ну, грудь, лицо у него не пострадали ничуть, слава богу. Ноги тоже, слава богу, целы, а остальное все… вкрутую.
   Так-то вот.
   Я считаю… Петр не виноват… И Иван не виноват.
   Видишь, как у нас, у русских, получается — никто не виноват, а у всех морды битые… Не слышно, чтобы еще где-то так. Что-то у нас только.

Родня

   О н. Зойк, Иван-то Никифорыч умер?
   О н а. Гос-споди! Царствие небесное… Когда же?
   О н. Так я не знаю. Я тебя спрашиваю. Вспомнил тут, давно что-то Ивана Никифорыча не видать. Помер он, что ли?
   О н а. Погоди-погоди. Какой Иван Никифорыч?
   О н. Здорово живешь. Совсем, что ли, плохая стала? Петьки нашего шурин.
   О н а. Какого Петьки нашего?
   О н. Брат твой Петька!
   О н а. Чего ты мелешь? Ванька у меня брат, Сережа и Саша.
   О н. Да троюродный твой брат! Из Протасовки. Сын тети Галин.
   О н а. А-а-а!
   О н. Ворона кума.
   О н а. Женька!
   О н. Женька?.. А я Петька. Женька! Ну да! Их семь человек у ей, у тети Гали, всех не упомнишь. О-о-о! Женька, Женька, точно. У него кто шурин?
   О н а. У него нет шурина. Он неженатый еще. Да какой Иван Никифорыч-то?
   О н. С Чуйского тракта… Печник он, что ли.
   О н а. Кто у нас с Чуйского?.. Не кум ли Лешкин?
   О н. Который Лешка?
   О н а. Тети Дуни Лешка.
   О н. Которая тетя Дуня?
   О н а. Стрелочница. Рельсы-то у нас откуда? Картошку нам все помогала сажать. А Лешка — сын ей родной. На спасательной станции работал.
   О н. Так он утонул же!
   О н а. Когда?!
   О н. В том годе.
   О н а. Кум утонул?!
   О н. Лешка сам.
   О н а. Лешка я знаю. Я думала, ты про кума.
   О н. А тетки Прасковьи Лешка. У него кто кум?
   О н а. Тетки Прасковьи бабы Машиной?
   О н. Да.
   О н а. Твоей бабы Маши или моей?
   О н. Твоей.
   О н а. Моей бабы Маши Прасковья в Хабаровске за прапорщиком… Сапоги у нас с портянками откуда? У них двое ребят: Танечка в третьем классе и Вовик в шестом. Никакого Лешки нету.
   О н. Несешь, сама не знаешь что. «Вовик в шестом». Уж он армию отслужил!
   О н а. Сиди «армию»! Это тети Кати сын отслужил, Владик.
   О н. А тот Вовик?
   О н а. А тот Вовик… Уж он женился на Лиде дяди Сережиной.
   О н. В шестом классе?
   О н а. Я про Владика. Лиду взял он, дяди Сережину, который сват нашей Зине. Их-то дети поженились весной. Забыл, на свадьбе гуляли? Павлик и Вика. В универмаге она торгует… горшками. А Лида — вторая дочь. Малярша она, краска-то у нас откуда? Они с Владиком тоже друг другу как-то приходятся. У нас всех один прапрапрадед.
   О н. Ну… умер он, что ли?!
   О н а. Давно. Уж лет сто.
   О н. Как — сто?! Пять лет назад выпивали с ним вот здесь.
   О н а. Про кого ты спрашиваешь? Про деда нашего общего?
   О н. Печку нам кто клал?
   О н а. Степан Иваныч. Которая развалилась печка?
   О н. Нет! Которая развалилась, я сам клал. А потом-то?.. Рыжий такой! С головы до колен! Аж на пятках у него конопатины. Ваша родня-то!
   О н а. А у вас все косопузые.
   О н. При чем здесь?
   О н а. При том. Только пожрать да выпить на чужой счет.
   О н. О-о! Понесло ее.
   О н а. Вся родня такая. Убьют за стакан. И жрут, и жрут, пока в слюне не запутаются.
   О н. Куды тебя понесло? Про что говорим-то? Про Ивана Никифорыча… О-о-о! Вспомнил!! Как же, как же… Нет, не вспомнил… А зеленки ведро у нас пятый год стоит, откуда оно?
   О н а. Поля подарила дяди Витина. Медсестра.
   О н. Которая задницей вертит?
   О н а. Это Оля, буфетчица. Вилки-то с ложками у нас откуда?
   О н. У ей кто муж?
   О н а. Виктор.
   О н. Виктору ж я помогал погреб копать, когда он ногу-то сломал?
   О н а. Это Сергей — брат мужа невестки дяди Мишиного. Он нам помогал копать, когда у тебя рука отнялась. А Виктор нам крышу стелить помогал. Несчастье тогда тоже случилось — сорвался он со стропил… самогон весь разлил.
   О н. А печку кто же клал?.. С Чуйского тракта-то кто у нас?
   О н а. Никто вроде бы.
   О н. Как — никто? Рассказывай мне. Ванька тети Ленин шурин Женьке из Маснево? А Женька через Верку, жену свою, Славке доводится кем-то?.. Он Славке доводится, доводится! А Славка сам с Чуйского!.. Вот я и вспомнил… О-о-о. Наконец-то, твою мать, прости, Господи… Вспотел аж.
   О н а. Какому Славке?
   О н. Кудимовскому… Почтарю… Ваша родня-то рыжие.
   О н а. Почтарь — ваша родня, косопузые.
   О н. Еще чего? Не ты, я бы его давно отвадил. Одна рожа наглая чего стоит.
   О н а. Ну да.
   О н. Что ну да?
   О н а. Наглая рожа… Я так и думала, что из ваших. К нам он ни с какого боку.
   О н. А что же брат его гостил у нас неделю целую… лет семь назад. Это ж брат его был, Славкин?
   О н а. Почем я знаю. Ты принимал.
   О н. Я думал: ваша родня.
   О н а. Еще чего?
   О н. Кого ж мы принимали?
   О н а. Вот он, наверное, и есть Иван Никифорыч.
   О н. Будет тебе! Что я, Ивана Никифорыча не помню?
   О н а. Ну, кто он, Иван Никифорыч твой?
   О н. Кто?
 
   О н а. Да. Кто он?
   О н. Кто… Всё! Иди. Пристала: кто, кто?.. Иван Никифорыч, и всё… Родня чья-то… Небось уж помер давно.

Золотые руки

   Сашка письмо прислал — сильно хвалят его. Начальство очень довольно. Золотые руки!.. Начальник так сказал про Сашку мово. Золотые руки! Выстроил всех и сказал: «Вот вам, сволочи, всем пример — Сашка золотые руки». Всенародно сказал. Самый вот который там главный у них — начальник всей тюрьмы.
   У Сашки с детства золотые руки. Ноги не так, а руки — что ты! Без порток еще бегал, все, бывало, в замках копался. Замок либо засов увидит — аж дрожит весь.
   Еще, помню, в школу не ходил, зашли чего-то к председателю сельсовета Леонтию Захаровичу. У того сейф заело. Сашка открыл! Еще в школе не учился.
   А уж когда выучился-то — о-о-о! Что ты!.. У него и первый привод был за технику. Трактор угнал с прицепом… девок катать. В прицеп сколько девок-то войдет!
   Судья потом: «Как ты это сделал? Там же аккумулятора не было?»
   О-о-о! Сашка что ты! «Как?» Щас он тебе и скажет. Там, по-моему, и мотора-то не было. Он провода соединил как-то… крест-накрест, что ли. Хитрость какую-то сделал. Они потом всё удивлялись в милиции.
   Головастый!.. В кого вот? Я не сильно в технике. Мать тоже ничего такого уж особенного, кроме ведра, не видала. А этот!
   Мышеловку, помню, взял, чего-то там стамеской чик-чик — приемник собрал!
   Откуда чего в нем? Ох, головастый! Второй привод за что был? В райцентр кто-то мотоцикл сыну привез из Японии, скоко-то цилиндров там. Ну, и тот ехал куда-то по делам, оставил на улице, цепью только к столбу привязал, два замка навесил, отошел на минуту.
   А с коляской мотоцикл! В чем беда-то. Тут Сашка объявился с девками. В коляску-то их тоже много войдет. Подошел без стамески, без всего… с одними девками. Тот возвращается через минуту. Да где?! Через полминуты — цепь на месте, замки на месте, а Сашки с девками нету… и мотоцикла нету.
   О-о! Что ты! Тоже все удивляются: «Как ты завел его? Он же с секретом. Там японский секрет!.. И как ты быстро так?» Оттого и быстро, что с девками. С ними быстро надо все делать, они же не любят ждать.
   Он и в третий раз через технику попался. С девками собрался куда-то. В кино, что ли. Девки ведь от него ни на шаг. Что ты! Не оттащишь. Как мухи на гов… на мед. Он же высокий у меня, Сашка, ладный такой… в меня весь.
   Ну, и девки одолели его. Он же безотказный, они и пользовались, сволочи. Прохода от них не было. Ночью выйдешь на двор… ну, там покурить заодно — шур-шур в кустах. И что такое? Собака, что ли?.. Где?! Девки под каждым кустом!
   Его больше к технике тянуло. Ну, и к девкам, конечно, тянуло… и к технике. Так раскорячкой и жил.
   И, что ли, в кино они договорились, а тут дождь припустил. А сосед у нас слева-то машину купил. Знаешь ты его. Змей! На какие вот деньги он купил? Ворюга, дьявол! На складе завхозом. Что ни день, тащит что-нибудь. Натаскал себе… на целую грыжу. Инвалидность дали. А раз инвалид — машина полагается.
   Он машину в пенал, пенал — в гараж, к гаражу собаку. На суде все удивлялся:
   — Как ты собаку-то улащил? Она же — волкодав!
   «Как». Все тебе расскажи. Поехал Сашка в кино с девками… и с волкодавом. Там — пьяных ползала. Волкодав давай кусать их. И всплыло все. А то бы Сашка на место поставил. Он аккуратный! Всегда все, что угонит, на место ставил.
   Три года дали. Четыре отсидел, щас обещают досрочно выпустить.
   Ты мне скажи, что это? Всю Россию разворовали до нитки — никто не виноват, а девок в кино свозить — три года! За что?
   Когда их возить, как не в молодости?.. Мне щас любую дай — на кой она мне черт?.. Хоть со стамеской, хоть без стамески — ничего не сделаешь.
   Всю Россию разворовали, сволочи, а Сашка отвечай.
   Боюсь знаешь чего?.. Начальник тюрьмы машину себе новую купил: Сашка пишет — во дворе ставит. А что там, всего-то две решетки, трое ворот.
   Да оно ничего. Боюсь, как бы там девок не завелось. Такая зараза тоже, проникают всюду… Как моль! Нету, нету — а хватишься — уже без шапки, без порток.
   Мать ему невесту приглядела. Хорошая девка, я видал… работящая. И отец за ней мотоцикл дает… без коляски!
   Даст Бог, все у нас хорошо будет. Главное дело — у него руки золотые.

Серега

   Дал Бог соседа мне… Серегу! Ну, не Бог, конечно. Бог бы такого не допустил.
   А — богатырь! Сила есть, ума не надо… Двоих Бог обидел: черепаху и Серегу. Не знаю, за что… черепаху-то.
   Серега такой сильный! Что у него ума совсем, по-моему, нет. Я не знаю, как он говорить-то выучился! Лет в двадцать, наверное. Нет! В двадцать он запомнил, где лево, где право. Он, это… даже в деньгах путается. Сейчас же много всяких. Ему на рынке одна баба разменяла пятьдесят тысяч… дала шестьдесят бумажек по восемьсот рублей. Там Распутин на деньгах, как на водке. По-моему, это этикетки и были. Серега потом говорит:
   — Я вижу, что-то знакомое.
   Гос-споди, чего с него возьмешь-то — голова работает, как почта… доходит все на третьи сутки. А еще он и сам никуда не спешит. И жена у него, Нюрка, такая же. Я не знаю, как у них двое-то ребят получилось.
   А поженились они знаешь как?.. Сговорились, что она своих родителей приводит к его родителям знакомиться. А Серега час, что ли, перепутал. Ничего страшного, он времена года путает. Короче, он в баню пошел. Своя не работает, он ко мне. А я в бане запор новый сделал — я изобретатель классный — дверь посильнее хлопнешь, запор сам изнутри падает и запирается.
   А Серега же влюбленный. Нюрка его знаешь как звала?.. Серунчик. Ничего, да? Нормально. Конечно, он серунчик. А кто еще? А еще же ему надо распариться. Он думает: чем морда краснее, тем красивее. Ему же обязательно надо пару раз в проруби ополоснуться. Царевич, ё-к-л-м-н!.. Еруслан.
   Он распарился — прикрыл тихонечко дверь… так что баня чуть не развалилась, и в прорубь скорее. Обратно прибегает — закрыто! Не поймет, что к чему, бегает вокруг бани… Ну? В это время Нюрка с родителями заявилась.
   Серега-то не знал, он бегает и бегает себе. Потом дошло до него все-таки, что мороз под тридцать градусов. И до дома столько же еще… метров тридцать.
   И представляешь, сидят: невеста, мать, отец-батюшка. Вдруг дверь распахивается, жених влетает!.. богатырь с сосулькой… О-ой! Тещу три дня откачивали.
   А я тоже из-за него один раз чуть концы не отдал! У Олюшки с Зеленых Холмов брат умер. Какой брат! Так какой-то… седьмая кость от жопы. Ну, мы с Серегой гроб сделали — я же плотник классный. Ага, сделали гроб, положили туда родственника — и в погреб на холодок. Ему хорошо там.
   Олюшка в крик:
   — На ночь не оставляйте меня, Христа ради, одну с покойником, а то он придет за мной!
   Водки выставила. Ну, чего? Мы остались… ради Христа. А жара же! Ночью я подался в погреб, там попрохладнее. И тут дождь как хлынул — с градом, со льдом, с камнями! Я остался в погребе, старичка вытащил на время из гроба, сам лег… и заснул.
   Добряк этот, сильные — они же все добрые, как же… утром увидал меня в гробу:
   — Леха, Леха! И что ты сделал? На кого ты нас оставил?!
   У него же медленно проветривается в чердаке. Потрогал меня — а что? Конечно, я холодный лежу, в погребе всю ночь.
   Он погоревал сколько-то. Потом, что думаешь?.. Берет крышку и заколотил на фиг!
   Отвезли на кладбище меня, закопали, и всё… Хорошо, на поминках быстро всю водку выжрали. Старуха кинулась в погреб за самогоном, смотрит — этот хрен шестьюродный сидит у стенки!.. За ней пришел. Хотела закричать, а язык отнялся, ноги не ворочаются.
   Те ждут — нету выпить-то! Кинулись к погребу. Пока разобрались, что к чему, я уже проснулся.
   Ага, выспался так хорошо. Думаю: пора вставать. Глаза даже открыл, смотрю — темно еще… чего-то. И ти-ихо — ни петухов не слыхать, ни собак, никого… как под землей все равно. Ну, лежу, дремлю себе, вспоминаю, чего вчера было: как выпили, как дождь пошел, как я в гроб… лег.
   И тут чего-то мне не по себе стало. Тихонько постукал пальцем — дерево кругом! Конечно, настроение у меня упало сразу… а волосы, наоборот, поднялись дыбом. Тут слышу, лопатой бьют по крышке. И голос:
   — Леха! Леха! Я здесь.
   Как я его тогда не убил, не знаю… Конечно, я сам немного виноват. Бык у меня, помнишь, был? Борька? Вылитый Серега. Как раз незадолго до этого я позвал его Борьку забить. Он схватил его за рога — и не видно рогов! Две башки одинаковые мотаются рядом. Я с топором стою наизготовке, а по какой бить?! Пригляделся — вроде у той, что справа, глаза поумнее, не стал по ней бить, вдарил по другой башке… Это Серегина оказалась.
   Как будто не сильно я ударил, но он же и до этого плохо соображал… Немного я сам виноват, конечно.
   Но он восстанавливается, Серега… Я его медом лечу — я же лекарь классный, — сейчас он уже хорошо стал… на имя откликаться… Но Нюрке зарплату пока еще всю отдает. Видно, я ему тогда сильно все-таки заехал.

Серега женился

ПАРОДИЯ НА М. ЕВДОКИМОВА
   Не знаю, чего рассказывать… Тут как-то весной думаю: жениться, что ли?.. Ребята все давно поженились… Ванька-алкаш женился. Его щас не узнать. Гладкий стал! Радостный такой! Раньше дрался каждый день… козел… Щас раз в неделю… с женой.
   Петька-дурачок уже седьмой раз женится! Ничего себе дурачок, да? Седьмой раз уже… на одной и той же. Они поженятся — разойдутся.
   Леха, блин, и тот женился! Представляешь?! Вот такой шибздик… Сорок килограмм с документами… Его летом из-за ботвы не видно! А взял себе — что ты! — обхватить не может. Ага, не сходятся руки у него… Жадность-то! Бегает вокруг, трясется весь от радости.
   Я еще той весной хотел жениться, а разобрали всех девок-то, ё-п-р-с-т!.. Одна была, она мне не нравилась что-то… Ростом по пояс… Лехе. Леха мне по пояс. И кости одни в ней! Ходит гремит ими на всю деревню. Да больше! На весь район!
   А этой весной в бане познакомился с одной… В смысле после бани. Я говорю:
   — Заходи, будет настроение… прямо с вещами.
   Она сразу зашла!.. А чего у нее вещей-то — мочалка да мыло.
   Классно так живем. У нас полное согласие во всем, интересы общие, эти… привычки всякие дурацкие. Я готовить не люблю, и она тоже. Я убираюсь раз в месяц, она вообще никогда не убирается. Классно так, ага… И, это… интересно — у меня после бани морда красная, и у нее… У матери ее не красная, а у нее красная постоянно.
   Не знаю, мне нравится. Один недостаток у нее только… Дотронешься до нее, она сразу так дышать начинает, блин!.. Засиделась, что ли, в девках. Ага, дышит так тяжело… как лошадь. Да больше! Как конь. Один раз дыхнет — согрелся уже, еще раз дыхнет — мокрый весь! Главное — не устает дышать. Дышит и дышит с утра до ночи… В смысле с ночи до утра.
   Я на работе уже ничего не делаю, сил никаких нету. Домой приду, она сразу:
   — Ляг, отдохни.
   Только лягу, слышу: дын-дын-дын, дын-дын-дын — подходит, ложится рядом. Я думаю: может, спросить чего хочет.
   Не, ничего не спрашивает. Как дыхнет!.. Я говорю:
   — Ты чего в самом деле, наглость потеряла? Сколько можно дышать?.. Иди отсюдова.
   Она плакать начинает, а мне же жалко ее!.. Интересно это… пожалеешь ее раза два — она запоет сразу, пойдет по хозяйству что-нибудь похозяйствует… минут пять.
   Через пять минут слышу: дын-дын-дын, дын-дын-дын — опять рядом ложится!.. Думаю: может, спросить чего хочет. Не, ничего не спрашивает. Я думаю: ё-п-р-с-т! Хорошо, я попался, другой бы умер давно.
   Вчера к врачу ходил. Говорю:
   — Нет каких таблеток… чтобы она не дышала?
   Он дал порошков каких-то на месяц… Я домой пришел, она щи ставит, я ей в тарелку все, что на месяц, высыпал. Думаю: или в тюрьме отдохну лет пять, или сегодня хоть высплюсь наконец.
   Только она щи доела, я сразу р-раз в постель, глаза закрыл, слышу: дын-дын-дын, дын-дын-дын.
   Ё-п-р-с-т! Я р-раз в окно и ходу, ходу от дома.
   Сейчас, как вспомню ее, сразу морда красная становится и сердце: дын-дын-дын, дын-дын-дын.

История одной любви

   Один я щас остался… совсем один. Старуха моя, того… уехала к сестре.
   Сестра у ей болеет… каждую осень. Телеграмму шлет: «При смерти я!» Лет сорок уж помирает.
   Говорю ей: «Что ж ты, поганка, делаешь? Я и так об одной ноге — ты опять норовишь сбежать. А куры на ком? А корова? А поросенок?!» — «Я договорилася».
   Договорилася она. Вот что творит, падло. Думаю развестись. А на что она щас?.. Всё уж. От их щас одно беспокойство.
   Зуб у ей летом болел. Думал: в гроб лягу. Враз заболел. Днем ходила — ничего, все зубы на месте. Ночью дергаться стала. Дергатся и дергатся. Твою мать! Что ж такое? А ну? Встал, свет зажег — раздуло у ей лицо — не признаешь. Ей-бо! Уже пошло на мою подушку.
   — Помираю! Помираю!
   — Чего, — говорю, — несешь? Кто от зуба помер? Сестра-аферистка сорок лет никак не помрет, и ты туда же. Что я тебе? Четыре утра! Куды я тебе? Кого-чего?! Спи знай!
   Утром у ей рот набок, язык не пролазит. Так-то говорит — не поймешь что, а тут вовсе: мы-мы. Чего «мы»?
   Дескать, в больницу ее отвези. Щас!! С утра кровельщик обещался подойти насчет сеней, изгородь на задках покосилась, козлы править надо. Я все брошу — в больницу попрусь. Туда пять километров да обратно… шесть. Пятьдесят шесть километров! Бензин дороже молока! Кто повезет?
   Легче без зубов жить. Ей-бо! А на что они? Цены щас — все одно ничего не укусишь. Куды я поеду?! Зачем? Кого-чего?!
   Пошел. Машины в разгоне все, и лошадей нету ни одной. Ни одной! Какая где. И что теперь делать? И где взять?!
   Она: «Мы-мы».
   Говорю:
   — Замолчи! Не трепли невров!
   Замолкла. Еще хуже — не поймешь, живая — нет. Потрогал — теплая еще. Плохо, ходить не может. Силится встать, а ей в голову отдает. А что я тебе?! Куды я? Кого-чего?! И что я могу сделать с одной ногой?
   Пошел в сарай, от Ирки коляска осталася, от внучки. Крышу проели крысы, сиденье крепкое. Что ему? Весной навоз только возил, и все. Соломы бросил пучок, подогнал к крыльцу.
   Теперь ее перетащить надо! А в ей пудов шесть! Ей-бо! В сестре шесть и в ей. Аферистки. Шесть пудов целиком не поднять мне… только частями. Твою мать-то!
   Соседку кликнул. Подтащили как-то. Хорошо, крыльцо высокое — прямо перевалили в коляску… Немецкая коляска. Рассчитано все… на шесть кило. Тут — шесть пудов! Колеса не вертются.