4

   Прошло две недели. Леопольд чувствовал, что потратил время не напрасно. Он разучил с детьми дуэт Эберлина. Столь дипломатический жест, надеялся он, наверняка заслужит одобрение его светлости. Для сольного выступления он разучил с Наннерль сонату Скарлатти. Скарлатти был любимым композитором архиепископа, а Вольферлю предстояло исполнить менуэт Телемана – этот композитор тоже пользовался при дворе хорошей репутацией. Если же детей попросят бисировать, Наннерль сыграет марш, а Вольферль – скерцо, и то и другое его, Леопольда, сочинения.
   Но вот наступил день концерта, и Леопольд заволновался. Легко предаваться мечтам в своей скромной музыкальной комнате, но ведь в огромном, пышном дворце его дети предстанут перед ревнивым взглядом людей, почитающих себя ценителями музыки. С другой стороны, как он рискнет повезти детей в Вену, не решившись показать их еще где-нибудь, кроме Гетрейдегассс? Если они не выступят сегодня, прекрасная возможность будет упущена. Нет, надо действовать – уговаривал он себя, – чего бы это ни стоило!
   Леопольд бросился в гостиную проверить, все ли одеты прилично случаю. По пути во дворец к нему вернулась его прежняя уверенность. Остановившись на Резиденцплац, он объявил:
   – Это одна из самых больших площадей в мире. А Резиденция – великолепный дворец, подобный лучшим образцам итальянской архитектуры. Во дворце сто восемьдесят пять комнат, и постройка еще не закончена.
   – А почему он итальянский? – спросил Вольферль.
   – По стилю. Вольферль не понял.
   – Ну, как музыкальные вещи, которые вы играете. Скарлатти по стилю отличается от Телемана.
   – А! – Теперь он прекрасно понял.
   – Но забудьте, сначала вы сыграете в четыре руки.
   – Я играю первую партию, а ты вторую, – напомнила Наннерль Вольферлю.
   – Знаю. Ну, а потом ты будешь играть Скарлатти, а я Телемана.
   – Ни в коем случае не играйте на «бис», – предупредил Леопольд. – Разве только его светлость сам попросит.
   – Папа, а его светлость почти как боженька?
   – Он и есть бог, глупенький! – насмешливо заметила Наннерль. – По крайней мере в Зальцбурге.
   – Он посланец божий, – поправил Леопольд, сомневаясь, поняли ли дети. Он поднял глаза к небу, моля господа, чтобы все сошло хорошо. Под лучами зимнего солнца дворец светился серебром. Леопольд воспринял это как знак благословения свыше и немного успокоился. Зальцбург был прекрасен.
   – А где стоит клавесин? – спросил Вольфганг.
   – Наверно, в Конференцзале, там, где проходят почти все придворные концерты, – ответила Анна Мария. С улыбкой она подумала: до чего же все они ей дороги. И тут же погрустнела, ей вдруг сделалось страшно, что Леопольд слишком настойчив и слишком многого требует от детей. Наннерль была такая худенькая, а Вольферль – очень уж маленький и хрупкий для своего возраста. Но она промолчала. Анна Мария никогда не говорила Леопольду ничего такого, что могло ему не понравиться. Даже в том случае, если это была правда. Он – глава семьи. Непререкаемый авторитет.
   Моцартам велели подождать в Зале карабинеров. Наннерль была подавлена необъятностью зала, его высокими сводчатыми окнами и росписью на потолке.
   – Он больше, чем все наши комнаты вместе, – сказала она.
   – Да, – подтвердил Леопольд, – в длину зал около тридцати метров. – Он не мог понять, почему им приходится ждать здесь. Зал карабинеров не был приемной при апартаментах его светлости, тут обычно находилась его личная стража.
   – Его светлость еще не готов, – сказал ему граф Арко. – Утром он чувствовал себя неважно. Мы хотели уже отложить концерт.
   Леопольд в смятении смотрел на графа Арко. Гофмейстер Георг Феликс Арко был его другом, но в присутствии архиепископа благоразумнее держаться с ним официально. Леопольду не поправилось, что граф одет во все черное и локоны напудренного парика зачесаны за уши в подражание его светлости, а кстати, и для того, чтобы немного удлинить лицо. Не беспокойтесь, сейчас его светлость чувствует себя прекрасно, сказал граф Арко. Напрасно этот учитель музыки столь напорист. Его светлость недолюбливает напористых музыкантов, особенно тех, что ставят перед собой какую-то цель.
   – Разве дети будут играть не в Конференцзале, ваше сиятельство?
   – А зачем им там играть?
   – Но мы ведь играем там. Я имею в виду музыкантов придворного оркестра.
   – Так вы же профессиональные музыканты.
   – А где состоится концерт?
   – В Рыцарском зале.
   – Это красивая комната.
   – И вполне подходящая для небольшого концерта. Вы согласны?
   – Разумеется. – Леопольд с трудом скрыл разочарование.
   Ливрейный лакей распахнул широкие белые двери Рыцарского зала, и семья Моцартов предстала перед его светлостью. Архиепископ Шраттенбах, в сером облачении, гармонирующем с цветом его парика, сидел, откинувшись в великолепном кресле. На роскошном мраморном столе перед ним лежали ноты, дабы каждый знал, что имеет дело со знатоком музыки, тут же стояли часы палисандрового дерева, на случай, если какой-нибудь музыкант заиграется. Архиепископ, казалось, погрузился в глубокое раздумье, но Леопольд решил, что он просто переваривает обильный обед, почему, собственно, их и заставили ждать. У него мелькнула мысль, что у его светлости самое подходящее для прелата лицо: острый подбородок, твердый рот и карие глаза, которые имели особенность в одно мгновение делаться жестокими.
   В комнате находилось еще человек тридцать, и среди них несколько друзей Леопольда, но он позабыл о них, как только архиепископ Шраттенбах дал знак представить ему детой.
   Архиепископу понравилось, что на девочке платье без декольте, по он подумал: для детей музыканта они одеты слишком пышно. Он выразил сомнение, сможет ли такой маленький и тщедушный ребенок исполнить произведения, перечисленные в программе.
   – Ему уже пять лет, ваша светлость, – сказал Леопольд.
   – Это еще маловато, чтобы играть Эберлина и Телемана.
   – Уверяю вас, он справится, ваша светлость, не сомневайтесь.
   Если бы можно было сесть рядом с детьми, так, на всякий случай…
   – Интересно послушать, правда ли, что он так хорошо играет.
   Узнав, что выступление детей составит лишь часть концерта, и притом незначительную, Леопольд пришел в отчаяние.
   Вольферль ждал чего-то чудесного. Его радовало все: и огромная комната, и прекрасный клавесин, и ободряющая улыбка господина Шахтнера, и музыканты, настраивающие инструменты. Концерт начался, и мальчик подался вперед, стараясь не пропустить ни единого звука. Но когда оркестр заиграл Вивальди, дирижировавший Лолли взял слишком быстрый темп, что не соответствовало характеру музыки. Вольферль, не понимавший, как может музыкант сделать такую ошибку, насупился. В последовавшем затем произведении Лолли было столько барабанного боя, что у мальчика разболелась голова. Он не вытерпел и расплакался.
   Папа пришел в отчаяние, но его светлость только заметил:
   – А мальчик, оказывается, разборчив.
   Мама вытерла Вольферлю глаза, скоро барабаны смолкли, и он вздохнул с облегчением.
   Потом заиграли трио, и он ясно слышал, что первая скрипка играет на четверть тона ниже, но никто не обратил на это внимания. Ему стало грустно; Папа сказал, что его светлость самый важный после боженьки, а раз так, играть в его присутствии надо безупречно. Неужели никто этого не замечает? Когда музыка окончилась, все громко зааплодировали. Вольферлю казалось, что его предали: уж где-где, а в музыке надо быть честным до конца. Затем наступил черед Вольферля и Наннерль. Она взяла его за руку и повела к клавесину, шепнув:
   – Не бойся, я начну, а ты играй за мной.
   А чего ему было бояться – он же столько раз играл эти вещи.
   Когда дети сели за клавесин, Леопольд заметил, что Наннерль сильно побледнела, Вольферль же оставался спокоен. Начав играть, Наннерль стала раскачиваться в такт музыке, но Вольферль сидел на табурете прямо, с серьезным и задумчивым выражением лица. Леопольд чувствовал, что дети играют хорошо, именно так, как он их учил. Все шло гладко, за исключением одного маленького происшествия. Когда Вольферль исполнял свой сольный номер, в комнату вошел кот, любимец архиепископа и, мурлыча, направился к Вольферлю. Вольферль перестал играть, улыбнулся, погладил кота, посадил его рядом с собой па табурет и снова заиграл с того самого места, где остановился.
   Дети закончили свою программу, и все выжидательно уставились на архиепископа. Он захлопал, и гости последовали его примеру. Однако его светлость не попросил детей сыграть на «бис».
   Анна Мария в награду поцеловала Вольферля. Наннерль сказала:
   – Он вел себя плохо, не надо было играть с кошкой.
   Эберлин похвалил детей, так хорошо исполнивших его дуэт, но Леопольд ничего не слышал – он не спускал глаз с архиепископа. Толпа льстецов восторженным кольцом окружила Шраттенбаха: дворяне, с перьями и шпагами, священники и бархатных одеяниях, музыканты и прочий люд, одетые попроще.
   Шахтнер выглядел довольным; Буллингер был непроницаем, совсем как ого светлость; Баризани насмешливо улыбался; Лолли лопался от важности.
   Наконец Леопольду удалось пробиться к архиепископу.
   – Вы оказали нам великую честь, ваша светлость, – сказал он.
   Теперь уж Шраттенбах не мог игнорировать его.
   – Удивительно, как это мальчик вообще играет, – сказал он, – у него такие крошечные руки.
   – Он самый способный и понятливый ученик, какого я встречал, ваша светлость.
   – Надо быть чародеем, чтобы научить его играть в столь юном возрасте.
   – На то воля божья, ваша светлость.
   – Но и ваша заслуга тут, конечно, есть.
   – Я его послушный раб, ваша светлость. Иногда мне кажется, что господь говорит со мной через посредство этого ребенка.
   Архиепископ Шраттенбах предпочел бы, чтобы учитель музыки но говорил столь благочестивым тоном, по любопытства ради не прерывал его.
   – Могу я просить разрешения у вашей светлости свозить детей в Вену, чтобы показать венцам, как высоко стоит музыка в Зальцбурге?
   – Я думал, вы готовите вашего сына для моего двора. Шахтнер, внимательно прислушивавшийся к беседе, вкрадчиво сказал:
   – Простите, ваша светлость, но, может быть, эти дети прославят Зальцбург?
   – В Вене?
   – Ваша светлость, вы изволили сказать, что программа хорошо составлена, вам понравилось, что дети начали с произведения Эберлина, нашего капельмейстера.
   – Да, играли дети виртуозно, господин Шахтнер, хотя должен признаться, пятилетний ребенок, который так умело обращается с музыкальным инструментом, производит жутковатое впечатление.
   – Разрешите мне свозить их в Вену? – попросил Леопольд. – Пожалуйста, ваша светлость.
   – Моцарт, гофмейстер сообщит вам мое мнение по этому поводу, когда я сочту нужным.
   Вскоре всех пригласили к столу, который был накрыт тут же в Рыцарском зале. Архиепископ, дворяне и духовенство сели во главе стола, семью же Моцартов посадили в самом конце, вместе с другими музыкантами и челядью. Этот дворцовый обычай всегда казался Леопольду обидным, а сейчас он был обиден вдвойне. Есть ему совсем не хотелось, к тому же дети начали ссориться. Вольферль звал Наннерль поиграть в прятки, а она отказалась, заявив, что она уже большая.
   – Наннерль, я тебя не люблю, – сказал Вольферль, – Больше всех на свете я люблю вас, Папа, и Маму тоже, а потом господина Шахтнера и боженьку.
   Леопольд залюбовался сыном – настоящий принц: разрумянившиеся от волнения щеки, гладкая, чистая кожа, светлые шелковистые кудри, пухлый рот, открытый лоб. Он знал, что смешно протестовать против общепринятых обычаев, и все же ему страстно хотелось оградить свою семью от свойственной аристократам бестактности и пренебрежения к людям. А тут еще подошел этот глупец Лолли и заявил:
   – Вашим детям следовало бы поехать в Италию, Моцарт. Им нужно поучиться у настоящего маэстро.
   Леопольд не стал отвечать коротышке болонцу. Одна мысль доверить кому-то обучение своих детей казалась ему невыносимой. И кто бы говорил – Лолли, который дирижировал так плохо, что его и повесить мало. Леопольд мог привести массу причин своей неприязни к вице-капельмейстеру.
   В тот вечер Леопольд сам уложил Вольферля спать. Тут он допустил отступление от правил: ребенка надо наградить за хорошую игру, сказал он Анне Марии. Он поставил Вольферля на стул, чтобы надеть на него бумазейную ночную рубашку, и спросил:
   – Понравилось тебе играть для архиепископа?
   – Так себе. Он ведь ужасно старый, правда, Папа?
   – Старый?
   – Он все время клевал носом. А у него много часов? Пока я играл, он все время смотрел на часы.
   – Очень много. – Леопольд вдруг разозлился, вспомнив, что его светлость не дал ему за концерт ни единого гульдена.
   – А он любит музыку? Может угадывать ноты, как я?
   – Сомневаюсь.
   – А он знает, сколько всего нот, и в каком порядке их надо играть, и сколько времени держать одну ноту?
   – Нет.
   – А на клавесине его светлость умеет играть?
   – Совсем не умеет.
   – Тогда почему же все его слушают? Леопольд пожал плечами.
   – Вольферль, ты любишь Папу?
   – Да! Сначала боженьку, потом вас.
   Мальчик пропел мелодию собственного сочинения, которая толькo что пришла ему в голову:
   – Оранья фигата фа, марина гамина фа. – Какие чудесные звуки, думал он и, увидев, что Папа повеселел, поцеловал его в копчик носа и пообещал: – Папа, когда вы станете стареньким, как архиепископ, я посажу вас под стеклянный колпак, чтоб и ветерок не дунул – тогда вы всегда будете со мной, и я буду вас почитать.
   Леопольд так растрогался, что не мог ответить: слезы навернулись на глаза. Нет, он не лицемерил перед его светлостью. Дети и впрямь посланы ему самим богом. Им нужно помочь расправить крылья. Он подождал, пока мальчик заснул, а потом долго стоял у окна и смотрел на темную улицу, думая о том, что принесет Вольферлю будущее.

5

   В ожидании решения архиепископа Леопольд пришел к выводу, что в одиночку достойного будущего себе не обеспечишь. Прошло несколько недель, а от его светлости вестей так и не поступало, казалось, он совсем забыл о концерте, который дали дети. Обычно, когда Леопольда одолевала тревога или грусть, он устраивал музыкальный вечер. Вот и на этот раз он пригласил Шахтнера, Буллингера и Хагенауэра послушать несколько трио, написанных его коллегой скрипачом Венцелем Гебельтом.
   Молодой музыкант, только что принятый в придворный оркестр, считал господина Моцарта лучшим скрипачом и педагогом в Зальцбурге и очень хотел узнать его мнение о своих сочинениях.
   Перед началом концерта Анна Мария устроилась с шитьем в уголке, Наннерль в кухне помогала Терезе печь торт и варить кофе для гостей, а Вольферля Леопольд усадил возле клавесина, строго наказав никому не мешать. Но когда они собрались играть: Леопольд – первую скрипку, Шахтнер – вторую и Венцель – третью, Вольферль стал упрашивать, чтобы ему разрешили принять участие в концерте, на что Леопольд сурово сказал:
   – Ты же никогда не учился играть на скрипке. А не учась, играть нельзя.
   – Чтобы играть вторую скрипку, вовсе не надо учиться.
   – Ты говоришь глупости. Будешь нам мешать, я сразу велю уложить тебя в постель. Довольно. Ты плохо себя ведешь!
   Вольферль залился слезами, он плакал так, что казалось, у него от горя разорвется сердце.
   В первый момент Леопольд хотел наказать сына, но, вспомнив, что обычно ребенок беспрекословно его слушается, сдержался. Шахтнер обнял Вольферля и ласково сказал:
   – Прежде ты должен научиться играть. Сиди тихонько и слушай внимательно, понемногу и научишься.
   Ласковые слова Шахтнера остановили поток слез, и Вольферль возбужденно спросил:
   – И тогда я смогу играть? Следующее трио?
   – Это уж как Папа скажет. А теперь будь паинькой и больше не мешай. Ты же знаешь, что мы тебя очень любим, а Папа больше всех.
   Все закивали, и Вольферль умолк. Однако при первых же звуках трио на круглом личике Вольферля отразилось изумление. И вдруг он выпалил:
   – Господин Шахтнер, ваша скрипка расходится с ними па четверть тона.
   Шахтнер вопросительно взглянул на Леопольда, но тот только пожал плечами.
   – Как же вы не слышите, господин Шахтнер? – Вольферль был в растерянности. Для него музыка была чем-то одушевленным, и он не понимал, почему они не воспринимают ее так, как он?
   Трио начали сначала, и снова Вольферль прервал:
   – Вот здесь, здесь – на четверть тона. – И Леопольд изумленно подтвердил:
   – Он прав.
   – На четверть тона, – уверенно повторил Вольферль. – Я же сказал вам, Пана. Позвольте мне сыграть? Я не собьюсь.
   Шахтнер сказал:
   – Пусть играет вместе со мной. А Буллингер добавил:
   – Если он действительно так талантлив, как вы утверждаете, это для него не трудно.
   Ну, это уж слишком, раздраженно подумал Леопольд. Однако отступать было поздно. И унизительно.
   – Играй вместе с господином Шахтнером, – сказал он, – только тихонечко, чтобы не мешать.
   И Вольферль, бережно держа миниатюрную скрипку, полученную в подарок от Леопольда после выступления во дворце архиепископа, заиграл, точно следуя за Шахтнером. Леопольд ждал, что мальчик собьется. Но Вольферль не сбился. Наблюдая за сыном, Леопольд отметил, что Вольферль перенял у него все приемы игры на скрипке. Когда трио закончилось, раздались дружные аплодисменты.
   Возбужденный и гордый, мальчик объявил, что может играть и партию первой скрипки. Однако вскоре он взял несколько неверных нот и внезапно остановился, раздосадованным собственным пиликаньем, оскорблявшим его слух, и сказал:
   – Это все из-за скрипки. Мне нужна другая, Папа.
   – Ты прав, – согласился Леопольд. – Завтра же у тебя будет другая скрипка, получше. – Он велел ребенку попрощаться и отослал его спать.
   Но Вольферль долго не мог заснуть. Лежа в темноте с открытыми глазами, он вновь и вновь проигрывал трио в уме. Он помнил почти каждую ноту, так почему же, играя первую скрипку, фальшивил? Не удивительно, что Папа отослал его спать. И все же Папа, кажется, доволен, иначе не был бы так ласков, Непонятно, Буллингер тоже был растерян. И чтобы скрыть свое замешательство, сказал тоном, не допускающим возражений:
   – Признайтесь, Леопольд, вы ведь давали ему уроки?
   – Клянусь вам, нет.
   – Как же он научился играть?
   – Наверное, наблюдая за моей игрой. И потом я часто разрешаю ему присутствовать, когда даю уроки.
   Леопольд и сам был поражен не меньше Буллингера. Никакого суждения о вещах Венцеля высказано не было, и Леопольд предложил сыграть остальные трио, что и было сделано. Только когда Тереза подала кофе и торт, Леопольд сказал:
   – Венцель, ваши трио приятно и слушать и исполнять.
   Он умолчал о том, что, по его мнению, они лишены содержания. Мыслью он все время возвращался к Вольферлю. Можно ли довериться друзьям? Можно ли открыть им свои сокровенные чувства? Ведь бескорыстные друзья так же редки, как чудеса света.
   Пока остальные обсуждали музыкальные достоинства трио, Леопольд, глубоко тронутый сыном, ведь скрипка была его любимым инструментом, изучал друзей.
   Буллингер по общественному положению стоял выше их всех. Он был духовником детей гофмейстера и имел прямой доступ к его светлости. Священник был невысок ростом, но крепок, и на его полном румяном лице нередко появлялось заносчивое выражение. Однако с теми, кто пользовался его расположением, Буллингер бывал весьма любезен, и к тому же Леопольд знал, что он любит хорошую музыку.
   Шахтнер тоже был в числе тех, к кому прислушивался архиепископ. Наименьшим весом в глазах Леопольда обладал Венцель Гебельт. Сутулый, маленький Венцель не пользовался никаким влиянием при дворе. По-видимому, от застенчивости он постоянно старался всем угодить, отчего казался смешным. И тем не менее Венцель обладал одним достоинством: он недавно появился в Зальцбурге и был слишком молод и скромен, чтобы соперничать с Леопольдом.
   Кого Леопольд не понимал, так это Хагенауэра – владельца дома, где они снимали квартиру, и лучшей бакалейной лавки в Зальцбурге. Хагенауэр высказывался редко и весьма скупо, однако его круглое, с мягкими чертами лицо неизменно выражало спокойствие и благодушие. Леопольд никогда не видел Хагенауэра раздраженным или рассерженным, и, что самое удивительное, Хагенауэр относился к нему с уважением, не в пример другим торговцам, для которых музыканты были немногим лучше бродяг. Но каков он на самом деле, вопрошал себя Леопольд. Человек не может быть всегда в хорошем расположении духа. Это противоречит его натуре.
   Буллингер поднялся, чтобы прощаться, так и не сказав больше ни слова об игре Вольферля, и тут Леопольд не сдержался:
   – Вы все еще считаете неразумным стремиться к тому, чтобы мальчик выступил в Вене?
   – Не то, что неразумно, – ответил Буллингер, – но вряд ли целесообразно.
   – Дети, безусловно, произведут впечатление, – сказал Шахтнер. – Вы ведь видели, как легко он овладел скрипкой?
   – Впечатление они произведут, – согласился Буллингер, – если будет на то воля божья.
   – Воля божья! – подхватил Леопольд. – Разве от нее одной все зависит?
   Буллингер был шокирован, остальные удивились, и Леопольд понял, что впредь ему не следует терять над собой контроль.
   И тогда он снова заговорил, сдержанно, но с убеждением: – Дорогой Буллингер, ни один разумный человек, ни один добрый христианин не станет отрицать, что все на свете свершается по воле божьей. Но неужели я должен действовать вслепую, проявлять легкомыслие, не думать о будущем и ждать подарка с небес. Сам всевышний счел бы это неразумным.
   Буллингер промолчал, но по крайней мере не возмутился.
   – Значит, мне следует заботиться о будущем моих детей, иначе у них не будет никакого будущего.
   – Согласен, – отозвался Буллингер. – Но это неминуемо повлечет за собой известные трудности.
   Леопольд пожал плечами. Трудности рождаются вместе с человеком.
   Буллингер сказал:
   – Поговаривают, что молодой Михаэль Гайдн едет к нам на Вены. А также, что его светлость заботит вопрос о новом капельмейстере ввиду состояния здоровья Эберлина. Если вас не будет в Зальцбурге, когда придет время делать выбор, вряд ли вопрос решится в вашу пользу.
   Справедливое замечание, подумал Леопольд, к тому же Михаэль Гайдн, хотя и гораздо моложе Леопольда, представлялся соперником несравненно более серьезным, чем Лолли. В то же время он сознавал, что Вольферль способен достичь высот, для него самого недоступных. И путь к этим высотам лежал через Вену. Вольферль обладал талантом, который следовало утвердить, каких бы жертв это ни стоило. Леопольд спросил Буллингера:
   – Каковы же другие трудности?
   – Прежде чем получить отпуск, вы должны найти себе замену.
   – Не поэтому ли архиепископ не дает мне разрешения на отпуск?
   Буллингер промолчал, но по лицу его было видно, что причина, возможно, кроется в этом.
   Леопольд растерялся. Кто же захочет заменить его? Занимаемое им место не представляло никакой ценности для честолюбивого музыканта. Венцель, видя отчаяние Леопольда, сказал:
   – Как вы думаете, если я предложу свои услуги па время отсутствия господина Моцарта, согласится ли его светлость дать ему отпуск?
   – Возможно, – ответил Буллингер.
   Но тут Леопольда охватили сомнения. А может, замещать его все-таки выгодно? Но и то сказать, как скрипач Венцель не чета ему, он может возбудить неудовольствие его светлости, а это только к лучшему и лишь поднимет Леопольда в глазах архиепископа.
   – Очень любезно с вашей стороны, – сказал он.
   – Я сочту за честь.
   – Боюсь только, что вы не справитесь со всеми моими обязанностями.
   – Если будет надо, я помогу, – сказал Шахтнер.
   – Но это еще не все, – заметил Буллингер. – Поездка в Вену с двумя маленькими детьми обойдется недешево. Хватит ли у вас средств, Леопольд?
   Леопольд молчал. Унизительный вопрос, а он не желал, чтобы его унижали, и тем не менее священник прав. Риск велик. Если дети не завоюют успеха, он окажется банкротом.
   – Я дам денег Моцартам, – сказал Хагенауэр.
   – Поездка может обойтись много дороже, чем мы себе представляем, – напомнил Буллингер.
   – Знаю, – сказал Хагенауэр, – но не в этом дело. Согласитесь ли вы похлопотать перед его светлостью за нашего друга, если остальное будет улажено?
   – Если господин Моцарт сам того хочет.
   Леопольд гадал, каких услуг они потребуют взамен, и все же был тронут предложением Хагенауэра, как-никак неохотнее всего люди расстаются с деньгами.
   – Если это не затруднительно, – сказал он. – Мне кажется, осторожный разговор с архиепископом мог бы очень помочь.
   Буллингер улыбнулся. Перед его мысленным взором возник Вольферль, только не как обыкновенный ребенок из плоти и крови, а как некий дух, которому судьбой предначертано проявить себя в музыке и которого таинственные силы неотвратимо влекут к цели. Он почувствовал, что все они заодно, хотя показать это не мог, не желая ставить себя на одну доску с остальными.
   – Я обращусь к его светлости через графа Арко, – сказал Буллингер.
   Аббат пришел в легкое замешательство, когда Леопольд начал горячо благодарить его и обнимать всех остальных. Буллингер сомневался, отвечает ли поездка в Вену божьей воле, но решил сделать все от него зависящее.
   – Возможно, не сразу, – добавил Буллингер. – Его светлость сообщит нам о своем решении.