оценивавшем обстановку в СССР на рубеже шестидесятых и семидесятых годов,
говорится о якобы существующем "подполье верхнего этажа" и "подполье нижнего
этажа". "Пуповина, связывающая эти два "подполья", - группы и фигуры,
вышедшие на поверхность и ставшие известными стране... так... для "нижнего"
характерна фигура Солженицына... " Набивая себе цену в глазах ЦРУ, он с
величайшим бахвальством рассказывает, как пытался соорудить антисоветское
подполье: "С кем-то знакомство, через него другое, там - условная фраза в
письме или при явке, там - кличка, там - цепочка из нескольких человек -
просыпаешься однажды утром: батюшки, да ведь я давно подпольщик!"
В порядке отчета и поучения единомышленников он подробно описывает свою
тактику при попытках протащить антисоветские пасквили в советскую же печать.
С сокрушением сердца он убедился, что использовать средства массовой
информации Советского государства для спекуляций по поводу культа личности
не удастся. Лагерная тема утрачивала полезность как средство подрывной
работы. Значит, нужно, и не мешкая, менять тактику. Печатать сочинения на
эту тему на Западе.
Шло лето 1968 года. Закончен "Архипелаг Гулаг", по замыслу Солженицына,
самое грозное оружие против Советского Союза. То был отнюдь не плод
единоличного творчества, а обобщение усилий как государственных ведомств
США, так и индивидуальных антикоммунистов. Как название, так и тематика
подготовлены соответствующими изысканиями. В 1946-1950 годах госдепартамент
и АФТ составили карту ГУЛага, которую в 1951 году издали массовым тиражом. В
сентябре 1954 года госдепартамент издал официальный отчет "о принудительном
труде" в СССР. На долю Солженицына оставалось обобщить все эти материалы и
поставить на них свое имя, то есть персонифицировать их в интересах
ведущейся ЦРУ "психологической войны".
Зададимся одним вопросом: если уже в 1968 году было изготовлено это
"оружие", по мнению Солженицына, да и наверняка ЦРУ, страшной, пробивной
силы, то почему публикация на Западе состоялась более чем через пять лет? 2
июня 1968 года, пишет Солженицын, "Архипелаг" закончен, отснята пленка,
свернута в капсулу... Отправление будет авантюрное, с большим риском...
Неудачные случайности, затрудняющие отправку... узналось об удаче. Свобода!
Легкость! - почти как юмор, летним пухлым, но не грозным облаком прошла
большая против меня статья "Литературки" (26.6.68). Я быстро проглядываю ее,
ища чувствительных ударов - и не находил ни одного! Никто не углядел моего
уязвимого места: что против печатанья "Круга" ("В круге первом". - Н. Я.) -
я ведь не возразил, не протестовал - почему?.. Не тот борец, кто поборол, а
тот, кто вывернулся".
Напрасно Солженицын кривляется и поносит всех. Тогда к нему относились
как к начинающему, спотыкающемуся, но все же литератору. Кто мог быть
посвящен в его тайные дела! С ним спорили, не соглашались, но делали это в
рамках нормальных взаимоотношений порядочных людей. Да, мудрено было
рассмотреть под маской "страдальца" человека с уголовной психологией.
Солженицын прекрасно понимал это и всеми силами старался подольше носить эту
маску. "Значение подполья, - поучает НТС, - не в его количественном размере,
а в его политическом качестве". Отсюда вытекает "признание допустимости, а
зачастую необходимости маскировки". Выход "Архипелага" тогда означал бы, что
маска сорвана, а у Солженицына были новые обширные планы.
Иные склонны были считать, что Солженицыну покоя не дает лагерная тема,
а он думал совершенно о другом. 1968 год для него был определенным рубежом:
"Я как раз перешел тогда через пятьдесят лет, и это совпало с чертой в моей
работе: я уже не писал о лагерях, окончил и все остальное, мне предстояла
совсем новая огромная работа - роман о 17-м годе (как я думал сперва, лет на
десять)". Это "главная" работа, по сравнению с ней все написанное - так,
мелочь, для получения известности, пусть скандальной.
Нехватку литературных произведений, какие бы они ни были, ЦРУ и
Солженицын решают компенсировать получением Нобелевской премии. На страницах
книги он повторяет то, что твердил тогда ежедневно в своем кругу и что
немедленно доходило до ЦРУ: "Мне эту премию надо! Как ступень в позиции, в
битве! И чем раньше получу, тем тверже стану, тем крепче ударю!.. Дотянуть
до нобелевской трибуны и грянуть!" Причем в бесконечных беседах с радетелями
с Запада он устанавливает и срок искомой премии: "Для меня 70-й год был
последний год, когда Нобелевская премия еще нужна была мне, еще могла мне
помочь. Дальше уже - я начал бы битву без нее". Почему именно год 1970-й? А
потому, что на 1971 год падает выход "Августа четырнадцатого" - первого тома
задуманного им романа. Следовательно, опубликоваться надо было уже в ореоле
нобелевского лауреата.
И кто бы мог подумать? В 1970 году Солженицын поучил Нобелевскую премию
по совокупности опубликованных к тому времени произведений. Поразительно!
Чудо из чудес, недоступное человеческому разумению. Да, цело обстоит только
так и не иначе, объясняет Солженицын, "только теперь, нет, только сегодня я
понимаю, как удивительно вел бог эту задачу к выполнению". Если так, тогда
какие могут быть вопросы - претензии только к исключительно высшим силам,
сделавшим шведских господ своим орудием. Припомним еще и ЦРУ...
Итак, по горячим следам за премией грянул "Август четырнадцатого",
который далеко не оправдал надежд сочинителя. Он прояснил его кредо -
антипатриотизм, авторитаризм и прочее. Когда появились негодующие рецензии и
отрицательные отзывы, Солженицын не мог не заключить: "Уже с "Августа"
начинается процесс раскола моих читателей, потери сторонников, а со мной
остается меньше, чем уходит. В первых вещах я маскировался... Следующими
шагами мне неизбежно себя открывать". Нобелевская премия не смогла ввести в
заблуждение честных людей. Вылазка с "Августом четырнадцатого" провалилась.
Они, сочинитель и покровители, перепугались, что это повлечет
последствия для распоясавшегося антисоветчика, посему аккредитованные в
Москве корреспонденты "Нью-Йорк Таймс" Г. Смит и "Вашингтон пост" Р. Кайзер
встретились с Солженицыным, дабы взять у него интервью. Встречу обставили в
ужасающе конспиративном духе - надо было показать не меньше как всему миру,
что увидеть сочинителя иностранцам - "подвиг". Идиотизм всего последовавшего
можно передать разве словами одного из "героев" тайной беседы - Р. Кайзера.
В своей книге, впервые вышедшей в США в 1976 году, Кайзер с убийственной
серьезностью открылся:
"В то время дело представлялось опасным и вызывало немало опасений. Мы
не знали, что нас ожидает высылка казалась вполне возможной и что ожидает
Солженицына. Вот как я записал все это три года назад, слегка отредактировав
спустя три года.
Нам сказали взять с собой магнитофоны и фотоаппараты, чтобы запечатлеть
интервью и Солженицына с семьей для потомства. Нас предупредили: идти, не
привлекая внимания. Я завернул магнитофон и фотоаппарат в старые номера
"Правды" и сунул в авоську, какие русские обычно носят в кармане. Я надел
джинсы и потертую рыжую куртку, которые обычны среди московских студентов, и
вышел из квартиры в десять утра.
Сначала я отправился в американское посольство сообщить о своих
намерениях консулу. Об этих мерах предосторожности мы договорились заранее.
Если мы не дадим знать о себе к семи вечера (сообщил я консулу в записке,
которую передал ему через стол), он должен обратиться с официальным
запросом. Мы оба находились в Москве только семь месяцев и все еще не были
уверены в нашем статусе. Мы принимали эти меры предосторожности, зная, что
никогда не простим себе, если что-нибудь произойдет. Нужны или полезны они
были - открытый вопрос. Из посольства я направился в магазин, где запасся
двумя булками. Затем, как было договорено, я поехал, меняя автобусы, чтобы
выяснить, нет ли за мной слежки. Ничего подозрительного.
Я встретился с Риком (Смитом) на углу у дома Солженицына на улице
Горького, и мы подошли в подъезду. Тут мы увидели милиционера, стоявшего у
входа... Мы выскочили из двора, обошли квартал и через пять минут подошли к
подъезду с другой стороны... Милиционер ушел. Вошли в подъезд, перед нами
дверь квартиры Солженицына. Но тут у лифта стояла женщина. Мы немного
подождали, пока она вошла в лифт. Тогда мы позвонили. Загремел засов, и
слегка открылась дверь на цепочке. За ней растрепанная борода. Он
внимательно осмотрел нас и впустил. Он волновался не меньше нас, и потому
нам пришлось представляться дважды...
В квартире были задернуты шторы... Он вручил нам пачку бумаг,
оказавшихся "Интервью с "Нью-Йорк таймс" и "Вашингтон пост"... Мы поняли,
что его не интересуют наши вопросы. Он намеревался сам провести интервью с
собой. Рик разнервничался. Он всегда опасался, что мы попадем в ловушку -
будем делать то, что нужно Солженицыну, а не нам".
С некоторым трудом пронырливые журналисты убедили Солженицына принять
их правила игры. Последовала четырехчасовая беседа, во время которой все
трусили изрядно. Дело было сделано. Смит и Кайзер вышли, уселись в машину,
которую жена одного из них подогнала и оставила поблизости. Скорее от
опасного места! Но при развороте - резкий удар - в машину врезалось такси...
"Я услышал крик Рика: "Хватай все и беги, беги, беги!" Об этом же
подумал и я, и, схватив наше оборудование, бесценный единственный экземпляр
интервью, я ринулся из машины, прыгнул в троллейбус и был таков!" -
завершает Кайзер описание памятного дня. Очень скоро журналисты выяснили,
что авария отнюдь не была "подстроена"[17].
Вот так организовывались контакты Солженицына с представителями
"свободного" мира. Последние прекрасно понимали, что злоупотребляют своим
официальным положением, определенно занимаются отнюдь не похвальным делом.
Впрочем, каждому свое. Мелкотравчатые газетчики выполняли посильные задания,
а серьезные люди в Вашингтоне делали то, что по плечу только им.
ЦРУ бросает в бой стратегический резерв. На рубеже 1973-1974 годов на
Западе печатается "Архипелаг". ЦРУ затевает оглушительную пропагандистскую
кампанию.
Книга не имеет ни малейшего отношения к литературе, это очередной ход в
"психологической войне". Солженицын с головой окунается в политику самого
дурного пошиба, действуя как опытный провокатор. Опьяненный Нобелевской
премией, он вознесся: "Вот когда я могу как бы на равных поговорить с
правительством. Ничего тут зазорного нет: я приобрел позицию силы - и
поговорю с нее. Ничего не уступлю сам, но предложу уступить им".
С неописуемой заносчивостью он выдвигает различные требования в
трескучих заявлениях, печатающихся на Западе и передающихся по радио на
русском языке в Советский Союз. Теперь он с гордостью признается, что давно
наладил тесные контакты с "радиоголосами" на Западе. Что бы ни передавал им
Солженицын, моментально включалось в радиопередачи на СССР.
Он из кожи лезет, чтобы мобилизовать, поднять Запад на антисоветскую
кампанию. Неотступная мысль "у меня: как Запад сотряхнуть". Любыми путями
подрывать Советский Союз изнутри, а тем временем антисоветская кампания
будет набирать силу. Покончить с таким положением, когда "Запад перед ними
едва ли не на коленях". Поток инсинуаций и клеветы Солженицына был поддержан
реакционными органами печати и радио. Солженицын самодовольно подводил
итоги: "Еще не успели высохнуть мои интервью и статья с горькими упреками
Западу за слабость и бесчувственность, а уже и старели: Запад разволновался,
расколыхался невиданно". Он даже находит, что развернувшаяся кампания по
силе "была неожиданной для всех - и для самого Запада, давно не проявлявшего
такой массовой настойчивости против страны коммунизма". Насчет "массовой"
он, конечно, преувеличил, но действительно в дело были употреблены немалые
пропагандистские и финансовые возможности, которыми располагают ЦРУ и другие
западные спецслужбы.
Действия Солженицына имели своим логическим результатом то, что он был
выдворен из пределов Советского Союза к тем, кто содержит его.

    6



Солженицын погнал строки, торопил книги - втянуть без промедления Запад
в острейшую конфронтацию с Советским Союзом, толкнуть его, и немедля, на
крестовый, поход против коммунизма. "Господи! - восклицает он, оглядываясь
на прошлое. - Сколько же вы упустили! Почему вели себя не так в годы второй
мировой войны?"
Новые и новые упреки в адрес гитлеровской Германии. В третьем томе
"Архипелага Гулаг", вышедшем в 1975 году, эта тема, уже проходившая по
прежним писаниям сочинителя, достигает истерического накала. "И если бы
пришельцы не были так безнадежно тупы и чванны, - сокрушается Солженицын, -
... вряд ли нам пришлось праздновать двадцатипятилетие российского
коммунизма". Иными словами, к 1942 году гитлеровская Германия победила бы
СССР. Солженицын не добавляет очевидного - если бы в том славном и
трагическом году, 1942-м, Красная Армия ценой бесчисленных жертв не удержала
бы фронт, то сейчас некому было бы читать его пасквили, да едва ли и он сам
мог держать в руке перо. При фашистском "новом порядке" ушло бы через трубы
крематориев все грамотное человечество за исключением "расы господ" и
обращенных в рабство. Г-н Солженицын едва ли был бы допущен даже в
"фольксдойче".
В горячечном воображении, смешав все и вся, он кликушествует:
"Населению СССР до 1941 года, естественно, рисовалось: приход иностранной
армии - значит свержение коммунистического режима, никакого другого смысла
для нас не могло быть в таком приходе. Ждали политической программы,
освобождающей от большевизма". Смысл предельно ясен: вам бы, западным
демократиям, объединиться с нацистами в едином походе против СССР, к
удовольствию г-на Солженицына.
Солженицын призвал Запад принять позицию Катона - Советский Союз должен
быть разрушен, а коль скоро разрядка противоречит этому намерению, ее нужно
предать анафеме. Он самоуверенно объявил, что начиная с Великой Октябрьской
социалистической революции Запад, и в первую очередь Соединенные Штаты,
делал бесконечные ошибки, мирился с существованием Советского Союза вместо
того, чтобы вооруженной рукой разгромить коммунизм. "Отказ поддержать царя,
признание СССР в 1933 году, сотрудничество в войне против немцев, - сказал
Солженицын в речи в отеле "Хилтон" в Вашингтоне 30 июня 1975 года - ... были
безнравственными сделками" с коммунизмом.
Он не погнушался потревожить прах Ф. Рузвельта и У. Черчилля, чтобы
охаять западных руководителей антигитлеровской коалиции за их политику
сотрудничества с СССР, которая, как известно, была продиктована
государственными интересами США и Англии. По его мнению, в их политике в
годы второй мировой войны выступала "разительно очевидно их систематическая
близорукость и даже глупость", проявившаяся в сотрудничестве с СССР, что
особенно непростительно для США, уже имевших "на руках атомную бомбу".
Вспоминая о второй половине сороковых годов, Солженицын признается, что со
своими единомышленниками "мы высмеивали Черчилля и Рузвельта".
За что? Да за то, объясняет Солженицын - Смердяков, что они считались с
Россией. И напрасно - "эта война вообще нам открыла, что хуже всего на земле
быть русским". Так заявлено в первом томе "Архипелага", а во втором
последовало уточнение: "Нет на свете нации более презренной, более
покинутой, более чуждой и ненужной, чем русская". И это о нации, которой мир
обязан Великим Октябрем и победным 1945 годом!
В марте 1976 года он поучал английских телезрителей при любезном
содействии Би-би-си: "В пятидесятые годы, после окончания войны, мое
поколение буквально молилось на Запад, как на солнце свободы, крепость духа,
нашу надежду, нашего союзника. Мы все думали, что нам будет трудно
освободиться, но Запад поможет нам восстать из рабствам[18].
Столь широковещательное заявление нуждается в уточнениях, кому это "нам" и
что понимать под "поколением"? Их можно найти в третьем томе "Архипелага
Гулаг": "Как поколение Ромена Роллана было в молодости угнетено постоянным
ожиданием войны, так наше арестантское поколение было угнетено ее
отсутствием?". В то время "больше всего, конечно, волновали" недавних
прислужников гитлеровцев и военных преступников за решеткой "сообщения из
Кореи... Эти солдаты ООН особенно нас воодушевляли: что за знамя! - кого оно
не объединит? Прообраз будущего всечеловечества!". А посему, ободренные тем,
что экстремистам представлялось началом третьей мировой войны, эти подонки
завывали из-за решетки: "Подождите, гады! Будет на вас Трумэн! Бросят вам
атомную бомбу на голову!"
В том, что предатели, не довоевавшие вместе с нацистами, придерживались
описанной точки зрения, да и стоят на ней по сей день, сомнений нет. НТС и
Солженицын тому блистательный пример. Все они зовут к новому нашествию на
СССР. Не кто другой, как тогдашний государственный секретарь США Киссинджер,
лаконично определил суть солженицынских многословных призывов: "Если бы его
взгляды стали национальной политикой Соединенных Штатов, то мы бы встали
перед значительной угрозой военного конфликта"[19]. А вот что
написал в "Вашингтон пост" Д. Крафт: "Для него (Солженицына) коммунизм -
само воплощение зла... С этой точки зрения любые контакты между западным и
коммунистическим миром зло... Но применение узколичной морали к
международным отношениям не дает хорошей политики... Коль скоро взгляды
Солженицына столь незначительно связаны с американской действительностью,
восхваление его пребывания в стране звучит несколько
зловеще"[20]. Некоторые советники президента Форда предупредили
Белый дом: Солженицын "явно умственно неуравновешен".
Весной 1976 года была организована серия выступлений сочинителя во
Франции, Англии, Испании. Выступления в привычном антикоммунистическом
репертуаре можно было уверенно предсказать еще до появления его неопрятной
бороды на телеэкранах. Поразило другое - время выступлений. Во Франции -
между двумя турами кантональных выборов, в Испании - одновременно с
конференцией крайне реакционной организации - ветеранов гражданской
войны[21]. Как заметил популярный испанский журнал "Бланке и
негро", речи Солженицына "вызвали раздражение крайне левых и радость и
ликование правых"[22]. Оно и понятно - почувствовав себя на коне
(нужен!), Солженицын нагородил вздор фашистского толка.
Основной его тезис наиболее ярко прозвучал, пожалуй, в выступлении на
французском телевидении 9 марта 1976 года. "Нынешнее положение Запада, -
сказал он, - это не только политический, но и духовный кризис, которому,
возможно, 300 лет. Этот кризис происходит оттого, что со средних веков мы
бросились в материю, мы захотели иметь много вещей, мы хотели жить ради
телесного, а моральные задачи мы забыли". Если оставить в стороне
религиозно-мистические разглагольствования, суть дела предельно ясна - по
Солженицыну, начиная, видимо, с английской революции, мир сбился с
правильного пути. Изрек. И пошел дальше своих духовных предшественников.
Напомним: "Мы выступаем в роли антитезы по отношению ко всему кругу идей
1789 года" - Бенито Муссолини. "1789 год будет вычеркнут из истории" -
доктор Геббельс. Нужно ли напоминать, как Муссолини и Геббельс были
вычеркнуты из истории? Вероятно, небесполезный пример для их идеологического
фашиствующего последыша.
Он надеялся, что его слова встретят благожелательный прием в Испании.
Для этою Солженицын и восхвалил франкизм, который-де принес испанцам
"абсолютную свободу". Гордый народ придерживается иного мнения. Журнал
"Камбио 16" заметил: "Выступление Солженицына было рассчитано на
слабоумных". Один из умеренных лидеров Испании сказал:, "Мы должны сейчас
задать себе вопрос, не страдает ли этот писатель серьезной психической
болезнью, которая нарушила его способности политически правильно мыслить и
дала возможность правым экстремистам использовать его личность как орудие
для нападок на дело социальной демократии, прав человека и свободы рабочих".
Апокалиптические разглагольствования Солженицына, его параноидные
призывы, вне всякого сомнения, надоели многим европейцам. Узрев собственными
глазами "пророка" в действии, некоторые не могли скрыть своих переживаний и
поторопились поделиться ими с газетами. Одно из писем, помещенное в
английской "Таймс", свидетельствует о том, что солженицынский "блиц" против
Британских островов не лишил англичан чувства юмора. Некий К. Тайнан
написал:
"Ну, сэр, теперь, когда Британия сурово поставлена в угол Александром
Солженицыным, многие из ваших читателей могут подумать, что писатель в
изгнании считает дело всего западного мира погибшим. Счастлив заверить Вас,
что это не так. Г-н Солженицын усмотрел по крайней мере один маяк надежды в
окружающем мраке. В течение недавнего 48-минутного интервью по испанскому
телевидению он с энтузиазмом отозвался о победе Франко в гражданской войне
как победе "концепции христианства". Он затем поздравил испанский народ,
среди которого провел целых восемь дней, с тем, что испанцы, по его словам,
пользуются "абсолютной свободой". Поэтому мы можем со спокойной совестью
обозвать большевистскими экстремистами тех граждан Испании, первым
побуждением которых после этих слов было чистосердечное желание плюнуть
прямо в глаза великому моралисту. Искренне ваш, Кеннет
Тайнан"[23].
Европейское турне 1976 года выявило явную непригодность Солженицына для
текущей политики. ЦРУ пока списало "пророка" в резерв. Выступления
Солженицына становятся редкостью, проще говоря, ему заткнули рот, хотя
поминали, и нередко, что живет-де на Западе "борец" с коммунизмом и пр. ЦРУ
прибегло к хорошо известной тактике, традиционной в деятельности тамошних
спецслужб. В свое время абвер и СС примерно так же обращались с духовным
предтечей Солженицына - Власовым. Его поставили на котловое довольствие
вермахта, но практически запретили выступать, хотя геббельсовская пропаганда
без устали использовала имя предателя. Конечно, времена разные - в
нацистской Германии, шедшей к гибели, Власову обеспечили не бог весть какие
условия. ЦРУ располагает куда большими материальными возможностями, посему
"пророк" живет получше, но в глухой изоляции - вблизи деревни Кавендиш в
штате Вермонт.
Корреспондент американской газеты, побывавший у дома Солженицына в 1977
году, подробно описал, где он помещен, однако статья была озаглавлена крайне
двусмысленно: "Рай Солженицына: тюрьма собственного изобретения". Насчет
"собственного" можно быть уверенным - сказано из кондового американского
почитания ЦРУ. Надо думать, над устройством "тюрьмы" немало потрудились
профессионалы ведомства. Журналист, естественно, не мог ничего узнать
подробнее - в дом никого не пускают, но имел возможность обозреть
внушительный забор из колючей проволоки, которым обнесен участок. Различного
рода электронное оборудование "стережет" Солженицына от нежелательных
посетителей. Жители Кавендиша немало посудачили насчет нового соседа, даже
номер телефона которого не внесен в местный справочник. Некая домохозяйка,
встретив Солженицына, поздоровалась с ним, назвав по имени. "Он так
перепугался, видя, что его узнали", - рассказала она корреспонденту.
В июне 1978 года Солженицына во плоти представили в Гарвардском
университете, где в числе 11 человек он получил почетную степень доктора
наук. Он произнес речь, повторение того, что уже говорил по прибытии на
Запад, скорректированное цензорами ЦРУ. Но, видимо, в ораторском угаре
добавил кое-что от себя в плане упреков Западу - недостаточно, мол,
решимости в борьбе против коммунизма. Это, вероятно, было бы приемлемо, но
вот объяснение показалось обидным. Солженицын разъяснил: "Западный мир
потерял общественное мужество... Все власти западных стран резко ослабли".
Они, эти самые "власти", отчитали зарапортовавшегося оратора.
Энтээсовский "Посев", с большим запозданием опубликовавший речь
Солженицына, вздохнул: "Теперь в Америке обнаружен новый, источник
беспокойства - Солженицын". Так же "Нью-Йорк таймс" назвала его "одержимым,
страдающим маниакальными идеями и мессианским комплексом". Напомнив о
"Вехах", журнал настаивал, что Солженицына не так поняли - он не хотел
обижать власть предержащих, а имел в виду другое: "Веховцы, исходя из
анализа главных тенденций культуры нового времени, предсказали русскую
революцию и все ее последствия. Ныне Солженицын переадресует эти пророчества
- ведь обстановка западной жизни позволяет это делать, она до деталей схожа
с предреволюционной русской".
Объяснения эти адресованы ничтожной части эмиграции. Совершенно другой
вес имеет "Нью-Йорк Таймс".
Когда с начала 1980 года резко усилилась антисоветская кампания на
Западе, прорезался и Солженицын. Американский журнал "Форин афферс" в апреле
1980 года вдруг предоставил ему свои страницы для очередной исступленной
антикоммунистической проповеди. Она полностью соответствует стратегии ЦРУ -
упорных попыток подрыва нашей страны изнутри. Он настаивает, что "Запад,
даже до конца единый, может возобладать, только объединившись" с
противниками социализма внутри стран социалистического лагеря. Немедленно
"прекратить верить в разрядку", ибо "сосуществовать с коммунизмом на одной