Но другие сороки не испытывают страха перед мертвыми людьми. И ты не хочешь показывать свой страх, не хочешь признаваться, что боишься их, потому что иначе никто не станет ни повиноваться тебе, ни слушать тебя.
   Дома из стекла и стали — огромные, сияющие под лучами солнца, обжигающие крылья и ноги. Воробьи, голуби, галки, вороны используют каждую щель, каждое отверстие, вытяжную трубу, разбитое стекло, открытое окно для того, чтобы проникнуть внутрь и устроить свои гнезда в столах, ящиках, шкафах, на креслах, стульях, кроватях.
   Но ты предпочитаешь усердно переплетать среди ветвей прутики и проволочки, обрывки проводов и тонкие косточки. Да, там, в домах, гнездо защищено от дождя и ветра, от жары и снега, но ты предпочитаешь оставаться здесь, потому что в безбрежном море зелени чувствуешь себя в большей безопасности.
   Давно ли, Сарторис, тебя так мучают превратности людских судеб? Ведь ты же не знаешь людей, ты видел лишь их рассыпающиеся скелеты и обрывки одежды. Ты знаешь их только по памятникам — каменным и гипсовым фигурам, которых так много в городе. Ты всматриваешься в их лица, клюешь их каменные глаза, рты, носы, оставляешь на них свои испражнения.
   А может, ты боишься даже памятников? Боишься, что они вдруг оживут и задвигаются? Боишься, что закидают тебя камнями?
   А может, это заснувшие люди превращаются в камень? А камни? Не превратятся ли они обратно в людей?
   На крышах построенных людьми домов вьют свои гнезда орлы, соколы, ястребы. На этажах пониже гнездятся аисты, пеликаны, журавли. Совы предпочитают устраиваться в башнях, в лишенных окон бетонных бун­керах. Когда ты пролетаешь мимо, клекочущие журавли запрокидывают головы, шипят, бьют крыльями, стараясь отогнать тебя подальше.
   Еще ниже бродят волки, они охотятся на мелкую живность, которая прячется в подъездах, арках, подвалах, подземельях, в зарослях заполонившей все кругом невысокой растительности, в кустах, виноградниках, в траве.
   Повсюду видны следы, знаки, постройки, оставленные теми далекими, неизвестными созданиями, которые жили здесь до тебя.
   Я лечу за Сарторисом, не забывая при этом внимательно смотреть по сторонам, ведь, занятый своими поисками, он может вовремя не заметить приближающейся опасности. Непонятно, чем это он так озадачен. Почему кружит над городом и все что-то высматривает, выискивает? Да знает ли он сам, чего ищет?
   Лисы, волки, куницы, еноты, рыси, барсуки, собаки, кошки, выдры, змеи, ястребы, коршуны, соколы подкарауливают, поджидают, следят за каждым движением сорочьей стаи.
   — Сарторис! — обеспокоенно кричу я.— Взгляни-ка вон туда…
   Волки бьются за самку. На покрытом бетоном, стеклом и асфальтом холме разлеглась волчья стая. Волки наблюдают за дерущимися самцами, смотрят на вытаращенные, налитые кровью глаза, на обнажившиеся в оскале белые зубы, на напрягшиеся, изготовившиеся к прыжку спины. Волки кружат по площади, ждут удобного момента, чтобы нанести последний, смертельный удар. Рычание, тявканье, скулеж, вой, фырканье…
   Ты пролетаешь над занятым волками пространством, не ожидая развязки этого боя, не дожидаясь крови из глубоких ран, которую ты любишь пить или, уже загустевшую, собирать клювом с поверхности камней. Волки аж дрожат от ненависти… Волчица свысока, гордо подняв голову, смотрит на бьющихся за нее соперников. И вдруг волки отскакивают друг от друга, поджимают хвосты и удирают с поля боя, как будто внезапно придя в ужас от собственной ненависти.
   Сарторис делает круг над окружающими холм улицами и возвращается на покинутую волками площадь.
   Но волчица осталась… Под ее брюхом тянутся к соскам две фигурки.
   Ты садишься на ветку чахлого, пожелтевшего кедра, внимательно приглядываешься к волчице и к маленьким человечкам рядом с ней.
   — Это они! — Я вытягиваю голову к волчице и громко, протяжно верещу, кричу, зову: — Проснитесь! Просыпайтесь! Я уже знаю! Я знаю! Я все поняла!
   Он приближается к ним осторожно, зигзагами — так, чтобы в любую минуту быть готовым к бегству. Волчица ждет, ждут застывшие под ее брюхом фигурки.
   И что ты знаешь, Сарторис? Что ты узнал о зверях, живших на этих холмах до нас? О чем рассказала тебе неподвижно застывшая волчица с набухшими от молока сосками?
   Сарторис приближается к постаменту и хватает волчицу сзади за кончик низко опущенного хвоста. Металл. Волчица сделана из холодного коричневатого металла.
   Сарторис вскакивает ей на спину, дергает за торчащие уши, царапает бронзу когтями, тычет клювом в глаза, фыркает и сопит от удивления.
   Он ничего не может понять и нетерпеливо спрыгивает вниз, под брюхо волчицы. Тянущиеся к соскам фигурки тоже отлиты из металла. Сарторис исследует каждую деталь, каждый палец, ступню, колено, локоть, ладонь. Он пытается дотянуться до лиц этих щенят, которые с таким вожделением глядят на полные молока соски. Сорочья стая опустилась вниз вслед за Сарторисом. Они тоже клюют, щиплют, стучат, бьют, но на металле не остается ни единой царапины.
   Сарторис скачет вокруг бронзовой волчицы и ее человеческих детенышей. Он шуршит крыльями, крутит хвостом, вертит головой, потом снова вскакивает на спину волчицы и сообщает всем:
   — Я знаю! Я знаю!
   Громкий крик Сарториса разносится далеко вокруг.
   Я понимаю, что ты хочешь сказать, Сарторис. Я все поняла, когда увидела эту чудную бронзовую волчицу и маленьких человечков под ее брюхом. Это волчицы рожают людей, кормят своим молоком, растят, воспитывают. Маленькие волчата под брюхом у матерей иногда превращаются в маленьких людей. Поэтому волков нужно избегать, их нужно бояться и обходить стороной.
   А не случится ли так, что волчицы снова станут рожать людей? Не возродят ли они человеческий род?
   Настороженные уши прислушиваются. Застывшие глаза замечают все вокруг. Из раскрытой металлической пасти торчат покрытые зеленым налетом клыки. Под кожей вырисовываются мышцы и ребра. Волчица готова защищать своих маленьких человеческих детенышей.
   Сарторис удивленно вертит головой, думая о своем открытии. Если это волки произвели на свет людей, то, значит, люди, как и волки, тоже г1ожирали все живое, все, что попадалось у них на пути. Они жаждали мяса и крови, а когда не могли найти никакой другой пищи, начали загрызать друг друга и конце концов сожрали всех, так что никого больше не осталось.
   Поэтому везде и валяется столько костей.
   — Я знаю! Я понял! — Голос Сарториса звучит зловеще, мрачно.— Надо остерегаться волков! Бойтесь волчиц и волчат!
   Сороки разбежались, разлетелись. Лишь мы с Сарторисом летаем, прыгаем, кружим рядом с бронзовой волчицей и ее выводком — никак не можем поверить, что все это правда.

Рея

   Я хорошо помню торчащие из тощей спины кости, угловатую подвижную голову с синими ушными отверстиями, быстрые глаза и слишком большой клюв — крупнее, чем у всех остальных птенцов. Она быстро подрастала… Раньше всех покрылась пухом и перышками. Непослушная, вредная, задиристая, она вылетала из гнезда, невзирая на все предостережения и удары. Смерть других сорок не пугала ее — наоборот, придавала ей еще больше наглости, упрямства, нахальства, драчливости.
   Я помню, как она с криком набрасывалась на старого тощего канюка, который ощипывал пух с только что пойманной перепелки.
   Рея подлетала к нему, дергала за выступавшие из хвоста длинные перья и удирала, прячась в молодой дубовой поросли. Вот это смелость — приставать к злейшему врагу сорок!
   Разъяренный хищник схватил в когти уже почти мертвую перепелку и перебрался в более спокойное место.
   Рея выросла, стала самостоятельной и улетела, но недалеко.
   Она спала в расположенном неподалеку дупле, откуда ей удалось изгнать семейство рыжих белок.
   Каждое утро она будила нас пискливыми, нахальными криками, от которых вздрагивали даже листья на деревьях. Заставить ее замолчать не могли ни отвращение и враждебность окружающих, ни злобно нацеленные в ее сторону клювы.
   Ее поросший темной щетиной клюв стал твердым, искривленным, загнулся крючком. Теперь Рею боятся даже более крупные, более опытные сороки. Они завидуют той смелости, с какой она бросается на волчьи спины, вырывая из них на бреющем полете клочья шерсти — совсем рядом с яростно щелкающими от злости зубами.
   Поначалу Рея не замечала Сарториса.
   А может, она просто делала вид, что не обращает на него внимания?
   Ведь не могла же она не заметить, что все остальные сороки давно признали его своим вожаком.
   И все же Рея вела себя так, как будто не видела его. Даже когда он предупреждал об опасности и все остальные сороки срывались с места и улетали, она оставалась, осматривалась по сторонам и выбирала свой, иной путь к бегству.
   Наверное, именно поэтому Сарторис — то ли восхищенный ее отвагой, то ли просто из чувства противоречия — заметил ее, выбрал среди других самок и захотел сделать своей подругой жизни.
   Он упорно ухаживал за ней, бегал, угождал, отгонял других самцов, не позволял им даже приблизиться к своей избраннице.
   Он начал ревновать худую, костлявую сороку, им пренебрегавшую!
   Вскоре Рея поняла, что рядом с Сарторисом сможет занять особое место — место, которое даст ей власть над остальными сороками.
   Она видела, что все мы боимся Сарториса, слушаемся его, летим вслед за ним, делимся с ним своей добычей.
   Рея искусно возбуждала его ревность нахохливанием перышек, встряхиванием хвостом, прыжками и кружением перед другими самцами.
   Она садилась на противоположной стенке, потягивалась, зевала, вертела головкой.
   Сарторис тоже садился, смотрел на нее, восхищался, любовался. Он злобно фыркал, если приближались другие сороки, и как-то раз даже на меня замахнулся клю­вом.
   Рея притворялась равнодушной, делала вид, что не замечает этих знаков внимания, чувствуя, что своим невниманием к Сарторису она лишь все сильнее привлекает его. Она не останавливала, не задерживала его, когда он улетал. Не звала лететь вместе с ней.
   В теплых лучах утреннего солнца Рея заметила крупную, с синеватым отливом сороку, которая уселась на ветке неподалеку от Сарториса и усиленно старалась привлечь к себе его внимание. Она искушала его, раскладывая крылышки в стороны, то приоткрывая, то снова закрывая клюв. Она строила глазки, моргала, распушала свои перышки, стачивала когти о твердую кору. Рея тотчас же поняла, что может упустить свой шанс.
   Она рванулась со своего места и с криком столкнула с ветки не ожидавшую нападения соперницу, потом подошла поближе и потерлась крылом о Сарториса, который уже ничего больше не замечал вокруг, кроме нее.
   Рея уселась на широком дубовом суку — покорная, дрожащая,— встряхнула крылышками, опустила клюв, выгнула спинку и застыла в ожидании.
   Темно-карие глаза округлились, зрачки расширились, заискрились под лучами солнца.
   Сарторис закричал от восторга.
   Рея неподвижно лежала под ним, а он вдохновенно колотил крылышками, взобравшись ей на спину.
   До самого вечера из раскидистой кроны дуба доносились шум крыльев и счастливые вскрикивания Сарториса.
   Он прилетал на холм, садился на ветку кедра и смотрел на статую волчицы и ее детей. Я старалась всегда быть рядом с Сарторисом во время этих его вечерних путешествий.
   Он преодолевал свой страх и прилетал сюда перед самым закатом, когда на площади начинали собираться волки. Они приходили сюда из разных районов города, садились вокруг статуи и глухо выли до тех пор, пока на небе не показывалась белая вечерняя луна, которая лишь к ночи приобретала золотисто-красный оттенок.
   Особенно внимательно Сарторис разглядывал молодых волков. Чем младше были волчата, тем больший интерес они у него вызывали. Когда в течение дня он натыкался на беременную волчицу, то сразу забывал обо всех своих делах и летел вслед за ней в надежде на то, что так он сможет побольше узнать о ее волчье-человечьем потомстве. Полинявшие, исхудавшие волчицы оберегали своих детенышей, скрываясь с ними в глубоких подвалах, в руинах, гробницах, выкапывая в земле когтями ямы, норы, туннели.
   Стоило Сарторису заметить беременную или кормящую волчицу, как он сразу нахохливался, все его перья вставали дыбом. Он садился на безопасном расстоянии и молча наблюдал, стараясь остаться незамеченным.
   А иногда он взлетал повыше и, перепрыгивая с ветки на ветку, упрямо подбирался поближе к спрятанным в укромном уголке волчатам. Я никак не могла понять, зачем ему это надо.
   В жаркое послеполуденное время Сарторис отдыхал среди издающих одуряющий запах веток магнолии. В пропитавшем все вокруг тяжелом запахе бело-розовых цветов он засыпал глубоко и спокойно. Здесь его не мучили ни сны, ни кошмары, ни видения, ни толпы бросающих камнями, пытающихся поймать его человеческих скелетов.
   Я подозревала, что он устраивается отдыхать здесь для того, чтобы забыться, чтобы избавиться от этих проклятых призраков.
   Он как раз дремал, прижавшись к гладкому белому стволу в тени сплетенных над ним ветвей, когда снизу донесся шорох, шелест быстро проскользнувшего зверя. Сарторис открыл глаза, выпрямился, вытянул голову впе­ред.
   Под деревом пробиралась волчица. Худая, с запавшими боками и поджатым хвостом, она спешила в свою нору. Удлиненные, отвисшие соски указывали на то, что она кормит потомство. Людей или волков? Волко-людей или человеко-волков? Сарторис напряженно следил за каждым ее шагом, стремительно перепрыгивая с ветки на ветку в полном молчании. Волчица бежала, с трудом преодолевая пороги и ступени, все выше и выше — на холм. Она оглядывалась по сторонам голодными красными глазами в поисках мяса и крови. Сарторис ждал. Волчица застыла у кроличьей норы, спрятанной в густых зарослях вокруг наваленных друг на друга бетонных плит.
   Писк, отзвуки борьбы… Кусок крольчатины исчезает в окровавленной пасти. Схватив зубами длинное ухо, волчица тащит голову с остатками туловища к себе в нору.
   Сарторис летит между верхушками деревьев, бесшумно перескакивает с ветки на ветку, со стены на стену, с окна на окно.
   Волчица с поджатым хвостом держит во рту окровавленную кроличью голову. Сворачивает в узкие тенистые Прибрежные улочки, петляет среди развалин.
   Сарторис кружит над ней в волнообразном полете, то снижаясь, то снова поднимаясь ввысь. Тихий, решительный, хитрый, он старается не выдать своего любопытства.
   Жадно сжимая в зубах остатки добычи, волчица бежит вперед по раскаленному солнцем асфальту.
   Восходящий поток воздуха подталкивает Сарториса вверх. Он поднимает крылья, выпрямляет ноги, плавно опускается вниз.
   Вперед, через большую площадь и дальше — вверх по широкой лестнице.
   Волчица неожиданно скрывается в двустворчатой двери, от которой осталась цела лишь одна из створок. Сарторис садится на каменный козырек над темным провалом и пытается заглянуть внутрь.
   Скулеж, повизгивание, подвывание…
   Там детеныши… Волчьи? А может, человеческие?
   Сарторис слетает вниз, на тротуар. Я — рядом с ним… Мы отколупываем от стен желтые крошки известки. Из дверей доносятся рычание, чавканье сосущих молоко щенков. Сарторис садится на стройную статую с отбитой головой. Я присаживаюсь чуть ниже, на постаменте.
   Мы терпеливо ждем, ведь волчица в конце концов должна выйти хотя бы к ближайшей луже.
   Сарторис в нетерпении кружит вокруг статуи, то и дело подлетая к двери. Когда я стараюсь дотронуться до него в полете, задеть клювом, привлечь внимание ярким блеском перьев, он отгоняет меня ударом клюва в спину.
   И вдруг рядом с нами раздается разгневанная трескотня Реи:
   — Вот где я нашла вас! Ты здесь! А она что еще тут делает?
   Рея видит во мне соперницу. Она кидается на меня, пытается прогнать. Но все напрасно. Я давно уже почти все время рядом с ними, и ей никогда еще не удавалось заставить меня ретироваться.
   Сарторис раздраженно подлетает к нам. Волчица тоже уже услышала злобную трескотню. Рея замолкает. Она понимает, что Сарторис ждет зверя, который должен выйти из этой двери. Мы летаем вокруг статуи, ловим мелких насекомых.
   Неожиданно волчица быстро выбегает из дверей. Она осматривается по сторонам, не угрожают ли ее потомству другой волк, рысь, медведь или барсук. На прыгающих неподалеку крикливых сорок она не обращает никакого внимания. Бежит вниз по лестнице и сворачивает в узкую улочку, ведущую к реке.
   Сарторис свысока наблюдает за ней.
   Волчица бежит к воде. Сарторис возвращается и садится. Раскачивающейся походкой он приближается к двери. Вытягивает вперед голову. Проверяет, нет ли внутри еще одного взрослого волка.
   Потом осторожно, вытянув клюв вперед, входит в дверь и скрывается в тени. Я вбегаю за ним. Рея остается сторожить снаружи, чтобы предупредить нас о возвращении волчицы.
   Ветер шумит в трубах, сквозняки врываются сквозь распахнутые настежь двери. С неба доносятся голоса летящих к морю галок и чаек. Рея смотрит за угол улицы, в которой скрылась волчица.
   Из-за дверей доносятся вой, скулеж, писк, возня.
   Мы вылетаем с окровавленными клювами и взмываем вверх над крышами и деревьями.
   Волчица застанет своих детей с пустыми ямами вместо глаз, которые еще не успели ничего увидеть, воющих от боли, стонущих, скулящих. Ляжет на них, вылижет пораненные глазницы, подтащит к соскам.
   Стоны и скулеж долго еще разносятся по окрестно­стям. Но в конце концов волки все-таки засыпают. А когда ночью седая луна заливает дверной проем своим бледным светом, оттуда снова раздается протяжный ужасающий вой.
 
   Нас всех обеспокоило вызывающее сверкание перьев белокрылой галки. Она летала над красно-коричневыми стенами, призывая к себе сестер и братьев.
   Она порхала, кружилась над башней.
   Из своего гнезда на самой верхушке купола ее заметил сокол.
   Заметили ее и ястребы, высматривающие добычу в ущельях улиц. Даже бегающий взад и вперед по колоннаде старый стервятник нервно забил крыльями и вытянул шею к этой белой молнии.
   — Хватит! — закричал Сарторис.
   Мы все ринулись за ним. Он решил изгнать Белоперую, загнать ее обратно в гнездо. Пусть сидит в темной щели, чтобы не накликать беду на наши головы.
   Обгрызавший старые кости ленивый волк, заметив кружащуюся в небе белую точку, подавился, отрыгнул пищу и злобно завыл.
   — Хватит! — Сарторис бьет Белоперую крылом и клю­вом.
   Нас со всех сторон окружают крикливые злые галки. Белоперая удрала — она опустилась дугой и скрылась в продолговатом окошке. Взволнованные птицы долго еще летали над красными стенами.
   Я хотела быть рядом с Сарторисом. Возбужденный, задыхающийся, дрожащий, он стремился оторваться от остальных сорок и спрятаться в апельсиновой роще — ему нравилось иногда подремать здесь в тишине.
   На одном из деревьев, среди тонких верхних веточек, он соорудил себе небольшое гнездо, в котором только он один и мог поместиться. Скрывшись в гуще веток, он засыпал в нем, как в корзине, и сквозь листву была видна лишь темная тень черного клюва над белым пятнышком грудки.
   Я сажусь на ветку рядом с гнездом, утоляю жажду соком спелого апельсина и, поглядывая время от времени на вход в гнездо, засыпаю. Просыпаюсь от приглушенного крика и шороха. Сарторис кричит во сне, трепещет крыльями.
   — Хватит! — слышится глухой, сонный голос.
   Неужели даже во сне он все еще преследует белую галку? А может, это за ним гонятся приснившиеся ему птицы?
 
   Волки давно уже шли по их следам, крали жеребят и молодых кобыл. Путь табуна проходил по старым дорогам людей, по рассыпавшимся деревням, поселкам и городам. Лошади отдыхали на площадях, прятались в заброшенных, развалившихся сараях и дворах. Но хищники везде уже поджидали их, и кони чувствовали себя все более и более неуверенно. За углом, за стеной, за каждым поворотом раздавался вой волков, собак, рысей, рев медведей. Лошадей пугали рассевшиеся в ожидании стервятники, которые упрямо летели за ними следом в надежде на огромное количество падали.
   В город табун пришел с востока… Лошади уже давно искали сочную траву, влажные зеленые пастбища… Но их со всех сторон окружали лишь бетонные, асфальтовые улицы, стеклянные стены, развалины, железные мачты, кучи ржавого металла.
   Сквозь щели и дыры в асфальте пробивались вьюнки и острая сухая трава без сока и вкуса. Все, что можно было съесть, давно уже было съедено оленями, косулями, козами.
   Через несколько дней голодные кони решили покинуть город — они неслись по улицам, пересекая площади, снося на своем пути проржавевшие сетки, барьеры, заборы… и в конце концов выбрались на дорогу, которая вела на запад.
   Кони обгрызали кору с деревьев, вытягивали шеи за апельсинами и оливками, отдыхали в тени дубов и кипарисов, постоянно вскакивая и проверяя, не окружают ли их волки и рыси.
   Когда табун наконец выбрался из города, лошади повернули к северу от реки. Холмистая местность была покрыта здесь зарослями кустарника и немногочисленными деревьями.
   Коней испугал визг, внезапно раздавшийся из-под высоких кипарисов, росших ровными рядами вдоль широкой полосы растрескавшегося асфальта, и они галопом рванулись вперед.
   Вдруг посреди дороги прямо у них на пути оказалась шумная стая злобно покрикивающих сорок, которые окружили большой шар сплетенных в клубок змей. Трескотня, крики, мелькание бело-черных суетливых птиц так напугали скакавшую во главе табуна беременную кобылу, что она свернула в сторону и понеслась к чахлой, полузасохшей роще. Все остальные последовали за ней. Слепящее солнце теперь светило им прямо в глаза.
   Блестящий диск склонялся все ниже, слепил мчащихся напролом коней. Никто из них не заметил ни обрыва, ни темнеющего впереди оврага, ни серых скал, ни острых камней, ни ведущих вниз козьих троп.
   Трескотня сорок, зов Сарториса, волчий вой и стук копыт эхом отражались от темных стен ущелья, усиливались и оглушали, вводя в заблуждение. Лошадям казалось, что за ними гонятся неизвестные кровожадные хищники, казалось, что эти хищники вот-вот вцепятся в них своими клыками и когтями.
   Дорога представлялась такой прямой… И вдруг оборвалась, исчезла. Земля ушла из-под копыт. Лошади падали по крутому каменистому склону головами вниз, переворачиваясь, спотыкаясь, разбиваясь. Подталкиваемые вперед тяжестью собственных крупов и животов, они приближались к неглубокому карьеру с отвесными стенами, откуда раньше добывали гравий.
   И снова раздались крики сорок, привлеченных запахом навоза и конского пота.
   Бежавшая во главе табуна большая беременная кобыла лежала со сломанной ногой в белой мраморной крошке. Тяжело дыша, она непонимающим взглядом смотрела на прорвавшую кожу окровавленную кость.
   Покалеченные, но еще способные держаться на ногах, кони окружили ее. Они наклонялись, сочувственно касались ее ноздрями. Она поняла, что это конец, заржала, приподнялась на задние ноги, пытаясь встать, но покачнулась и тяжело свалилась набок.
   Сороки, галки, голуби внимательно обследовали путь панического бегства табуна. Влажный, быстро сохнущий на солнце конский навоз всегда привлекает птиц. Но разве мог оставить за собой много навоза табун изголодавшихся, отощавших лошадей?
   Я мчалась рядом с Сарторисом и Реей, стараясь не влететь в тучу поднятой конскими копытами белой пыли.
   Несколько светло-желтых, дымящихся шариков уже были облеплены вездесущими воробьями.
   — Это мое! — кричит Сарторис.
   Лошади плотной стеной окружили свою искалеченную предводительницу.
   Отдаленный волчий вой вызвал новую волну ужаса. Спотыкаясь и падая, табун понесся к противоположной стене, но там было невозможно выбраться. Кони повернули и снова остановились рядом с раненой кобылой. Она ржала, стонала, хрипела.
   Завыл волк — на сей раз уже значительно ближе. Табун бросился туда, где обрыв казался не таким отвесным, как в других местах. Сарторис уселся на камне и наблюдал за неуклюже взбирающимися вверх лошадьми. У самых слабых, больных и голодных не хватало сил взобраться по крутому склону. Копыта скользили по песку и гравию.
   Кобыла со сломанной ногой отчаянно дергала здоровыми копытами, с ужасом во взгляде наблюдая за тем, как уходит ее табун. С ее морды стекала зеленоватая слизь, капала густая пена. Больные, изможденные кони, у которых не хватило сил подняться наверх, сгрудились вокруг нее.
   — Летим отсюда! Здесь опасно! — крикнул Сарторис.
   К карьеру уже слетались стервятники, соколы, коршуны, орлы, ястребы, совы, луни.
   Птицы помельче разлетались прочь, в разные стороны, подальше отсюда. Хищники на скалах точили клювы и когти о камни. Лошади жались друг к другу, дрожали, вставали на задние ноги, били копытами.
   Мы возвращались в город, к нашим кедрам и кипари­сам.
   Внизу, среди стен и деревьев, я заметила длинные серые тени: это волки, уверенные в том, что добыча от них никуда не уйдет, шли по следу табуна.
 
   Стекающие по скалам потоки воды сделали меня пленником темной холодной пещеры. Все небо затянуло дождем, и из пещеры не было видно ничего, кроме серебристо-серой стены, пульсирующей ледяными каплями.
   Холод. Грязь узкими ручейками подтекала мне под ноги. Я вскочил на скалистый уступ и закричал от отвращения.
   — Вонючая! Мерзкая! Противная! — трещал я.
   — Вонючая! Мерзкая! Противная! — повторяло гулкое эхо.
   Я замолчал, открыв рот от удивления.