– Мне донесли, что бунтовали там не только крестьяне, но и горожане.
   – О, сир, весьма незначительное число городского плебса из числа малоимущих. Большая часть горожан в бунтах не заинтересована и помогает нам наводить порядок.
   – Да? А мне говорили, что бунтовщиков поддерживало большинство горожан, и одним из главных их требований была ваша отставка.
   – Сир, я всего лишь ваш верный слуга, выступая против меня, они покушаются и на вас.
   – Мы ценим вашу преданность, кардинал, но если волнения перекинутся и на армию, не только нам обоим – всей прекрасной Франции придется плохо.
   – Ваше величество, сейчас предпринимаются все мыслимые и немыслимые шаги для предотвращения такого поворота событий. Частично крестьянские бунты и волнения в городах связаны именно с этим. Мы беспощадно выколачиваем налоги из них, чтобы обеспечить безусловную победу Франции на полях сражений.
   – А как же вы объясните уход половины казаков?
   – Ушли дикари-схизматики, некоторое количество немцев-протестантов и самые недисциплинированные из поляков. Схизматиков, по моим сведениям, позвали с родины, немцы ушли за компанию. Донанятые в их отряды польские и немецкие католики остались здесь.
   – Хм… немцы-казаки?
   – Среди тех разбойников встречаются представители самых разных народов. Французы, говорят, тоже есть. Нанимали немцев из желания увеличить надежность отрядов. Шпионы доносят, что казаки массово покидают и армии наших врагов.
   – Главное, чтобы волнения не перекинулись на других наемников.
   – Как я уже докладывал, для этого предпринимается все возможное и невозможное. Нам удалось обеспечить питанием и кормами все наши армии.
   – А герцог Саксен-Веймарский утверждает обратное.
   – Сир, его войска собраны и снабжаются за наши деньги, но я не уверен, что это наша армия. Мне кажется, он убежден, что мы пошли на свержение герцога Гиза и войну с Испанией ради образования независимого герцогства с ним во главе.
   – Считаете, что его пора убирать?
   Ришелье, отвечавший до этого немедленно, не задумываясь, замешкался. И не счел необходимым скрывать некоторую нерешительность.
   – Эээ… видите ли, сир, с одной стороны, у нас нет больше такого полководца, его блестящая кампания, в прошлом году закончившаяся взятием Брейзаха, серьезно склонила течение войны в нашу пользу…
   – В отличие от вашей авантюры с походом на Фонтараби.
   – Сир, там войсками руководил совсем не я, вы же сами осудили герцога Лавалета за это поражение. А там, где армией командовал я, мы одержали блистательную победу. Ле-Катле взят, испанцы изгнаны из Пикардии.
   – Ладно, ладно, мы оба знаем, что не тот герцог был главным виновником разгрома наших войск. Но не судить же мне близкого родственника[2]. Продолжите лучше о герцоге Бернгарде.
   – Сир, он выдающийся полководец, но боюсь… меньше всего его волнуют интересы прекрасной Франции и, простите, Вашего Величества. Я начинаю опасаться, что он использует нас для завоевания для себя как минимум герцогства, которое мы уже объявили нашей провинцией, а как максимум…
   Кардинал опять взял паузу и показал смущение.
   – Говорите прямо, вы же знаете мое к вам благоволение и уважение. Я умею выслушивать и неприятные вещи.
   – Сир… подозреваю, что он сам метит на престол императора. Причем императором он будет куда более сильным и опасным, чем нынешний Габсбург.
   – И что вы предлагаете делать?
   – Не знаю, сир… решение ТАКИХ вопросов – ваша прерогатива.
   Король откинулся на высокую спинку стула и весьма неприятным взглядом уставился на собеседника. В кабинете воцарилось тягостное молчание. Однако переиграть Ришелье в гляделки Людовику не удалось. Кардинал смотрел в ответ преданным взглядом, взглядом слуги, готового исполнить любое приказание господина. И, Бурбон об этом точно знал, здесь не было притворства.
   – Нет. Я запрещаю вам тайно убивать его. Положимся на волю Господа. ОН рассудит.
   – А создавать ему проблемы и ослаблять его?
   – Вот это, как я понимаю, ваш прямой долг. Судя по его письмам, вы уже этим занимаетесь.
   – Не совсем так, сир, – тяжело вздохнул министр-кардинал. – Денежные затруднения и нехватка продовольствия есть у всех наших генералов. Я докладывал уже Вашему Величеству, что хлеб уродился на полях Франции в прошлом году плохо, в некоторых провинциях – например, в Нормандии – просто голод, крестьянам самим есть нечего.
   – Так закупите за границей!
   – Увы, сир, негде. Видимо, Господь разгневался на творящиеся в Европе безобразия, и хлеба не хватает почти во всех цивилизованных странах. Ранее его закупали в трех местах – Московии, Польше и Оттоманской империи. Но московиты теперь им торговать отказываются, говорят, что самим не хватает, у них тоже недород. У турок, сами знаете, сейчас три султана и полстраны в руинах. На вывоз хлеб был только в Египте, но его скупили англичане и голландцы. Польша разорена прошлогодними набегами дикарей. В начале осени они немного зерна продали, но потом Владислав, получив от нас заем, резко ограничил вывоз хлеба и ввел налог на его экспорт.
   – А именно вы настаивали на выделении ему огромной субсидии. И вот вам благодарность.
   – Сир, его можно понять, полстраны разорено, там голод не в отдельных деревнях, а в половине провинций.
   – Голод? Да самый легкий из приезжавшей оттуда делегации весит больше нас с вами, вместе взятых. А самый тяжелый – так, наверное, в два раза! По-вашему, они от голода опухли?! И деньги они в Париже тратили так, будто боялись, что они скоро выйдут из моды. На модельеров, ювелиров и проституток пролился настоящий золотой дождь. Даже я не могу себе позволить тратить столько на нужды двора.
   – Ваше Величество, в делегацию входили магнаты, высшая их знать, они не привыкли отказывать себе ни в чем.
   – Раз их Польша в беде, пусть учатся. И вообще, не понимаю, почему мы должны оплачивать их настолько дорогие привычки. Подозреваю, что большая часть выделенного Польше займа перешла в руки парижских ремесленников и дам легкого поведения.
   – О, нет, сир…
   – Именно, нет! Запрещаю, вы слышите, категорически запрещаю выделять этим бездельникам даже су. Мне доложили, что среди потраченных ими денег было немало наших золотых экю. Новеньких, подозрительно похожих на те, которые пропали где-то в их стране, так и не доехав до Трансильвании. Вы можете гарантировать, что никто из них не участвовал в уничтожении нашего посольства?
   Могущественный министр-кардинал, до этого бестрепетно смотревший в глаза повелителю, отвел взгляд, закашлялся, легко поклонившись, отпил вина из стакана, стоявшего перед ним. У него подобных сведений было куда больше, как и доносов, что немалая часть потраченных магнатами экю оказались фальшивыми. В свете чего он и сам резко пересмотрел свое отношение к Польше и очень сожалел о деньгах, там потраченных, судя по всему, впустую. Теперь приходилось бороться за собственный имидж в глазах повелителя.
   – Молчите?! – продолжил гневное выступление король. – И никаких следов денег, отправленных Ракоци, тоже, разумеется, не нашли?
   – Нашли, сир.
   – Где?!
   – В Литве, Ваше Величество. Есть серьезные основания считать, что посольство было уничтожено отрядом какого-то магната из Литвы, а не из Польши. Именно туда ведут следы похитителей.
   – Вы связались с ними?
   – Конечно, сир. Но ни Великий гетман, ни их Великий канцлер внятно объяснить ничего не смогли. Категорически отказываются признавать участие литовцев в нападении на посольство.
   – Жаль, что они так далеко… Больше с этой страной, я имею в виду и Польшу, и Литву, дела не имейте. Армию на них, к сожалению, не пошлешь.
   – Ваше Величество, надеюсь, уже весной польские войска, собранные не без нашей помощи, разобьют схизматиков-бунтовщиков и восстановят поставки хлеба в полном объеме. Мне сообщили, что они собираются двинуть на восток огромную, почти трехсоттысячную, армию.
   – Сколько?
   – Да, сир, вы не ослышались, около трехсот тысяч, в том числе многочисленную тяжелую конницу и множество нанятых в Германии пехотинцев.
   – Хм… такое нашествие и нам не отразить, не то что диким казакам. Кстати, вы не забыли, что до всех этих событий поляки были нам скорее врагами, чем союзниками? А если после разгрома казаков они двинут войска в Германию? Кто тесть Владислава, помните?
   – Ваше Величество, на запад они такую армию двинуть не смогут. Эти магнаты и шляхта так своенравны… столько сил они смогли собрать только для отражения угрозы с востока. Это в основном шляхетское ополчение, за пределы страны они не пойдут. Поляки сильны только на своей территории.
   – Если смогли собрать один раз, смогут и второй. Раз разорены, могут захотеть пограбить. С казаков много не возьмешь, Германия и Фландрия разграблены. И тогда мы получим вместо завоевания Германии вражескую армию под Парижем.
   Озвученная кардиналом цифра численности польской армии произвела на короля очень неприятное впечатление. Он уже доказал в тридцать шестом году, что не трус, однако пусть малая, но вероятность такого нашествия Людовика всерьез встревожила.
   – Сир…
   – Вы говорили, что император искал пути к миру?
   – Да, Ваше Величество, но…
   – Пошлите надежного человека – эх, как не вовремя умер отец Жозеф – узнать об условиях, на которые он согласен. Мы не будем спешить, но лучше вместе со шведами договориться о предварительных условиях. Настаивайте на границе по западному берегу Рейна, для начала. Что-то можно уступить, но Эльзас и Лотарингия наши навсегда.
   – Но как же договор со шведами?
   – Думаю, у них разведка тоже имеется. Появление в Германии польской армии, пусть хотя бы стотысячной, и для них будет катастрофой. Ведь после победы над казаками Владиславу наемники и свои горячие головы станут не нужны. Угадайте, на помощь кому он их пошлет?
 
   Ришелье был уверен, что никакой гигантской армии из Польши на запад выйти не может. Но и не выполнить приказ короля не мог. Впрочем, король ведь не приказал немедленно заключать мир, надо только подробнее узнать, чего император хочет и на что он согласен. Оксешерна не дурак, на выгодный временный мир тоже может согласиться. А когда Польша опять погрузится в привычную дремоту, можно и додавить Габсбургов. В союзе с турками, например.
 
   Германия и Чехия, Польша и Литва
   Резкое сокращение хлебных поставок извне на войсках обеих воюющих сторон сказалось очень сильно. Они и в нашей истории терпели сильную нужду в продовольствии, из имперской армии Галласа даже было массовое дезертирство из-за этого. Теперь же к грозным воякам и ни в чем не виноватым мирным жителям наведался северный пушной зверек. В сфере досягаемости войск крестьянство уничтожалось под корень. Даже если селянам удавалось где-нибудь укрыться, без подчистую выгребаемого солдатами зерна у них не было шанса дожить до весны.
   Шведский полководец Баннер, получив четырнадцатитысячное подкрепление из Лифляндии и Скандинавии, успешно вытеснял голодающих врагов из менее пострадавшей, чем другие германские провинции, Саксонии и ворвался в Чехию. Рыцарский кодекс поведения, которого шведы придерживались при Густаве Адольфе, давно канул в Лету. Теперь они вели себя так же беспощадно жестоко и грабительски по отношению к мирному населению, как и остальные участники конфликта. Все, что можно было забрать и вывезти, вывозилось, что прихватить с собой было невозможно, уничтожалось. Особенное внимание шведы уделяли уничтожению домниц как конкурентов их собственной металлургической промышленности.
   Но и в Австрии или Баварии, пострадавших от войны не так уж сильно, цены на хлеб поднялись весьма заметно. Именно дороговизна хлеба провоцировала горожан на волнения. Очень плохо пришлось местным евреям, их немецкие бюргеры ненавидели искренне и сильно. Заметно ухудшал ситуацию и непрерывный поток беженцев с юга Балкан. Им тоже ежедневно хотелось есть, на ценах это сказывалось отнюдь не в сторону их уменьшения. Фердинанд испытывал серьезные трудности с организацией армии для изгнания Баннера из Чехии.
   Именно катастрофическая нехватка продовольствия у воюющих сторон позволила Малой Руси, Польше и Литве нанять или привлечь большие воинские контингенты. К Хмельницкому по его зову прибыли многочисленные наемники из Малой Руси, до этого участвовавшие в тридцатилетней войне, в основном на стороне империи. Не столько из патриотического желания помочь в трудную годину родине, сколько из-за голода. Заодно удалось нанять несколько интернациональных отрядов пехоты. Естественно, никто воинов в Малую Русь через Польшу не пропустил бы, но они двигались в Литву, из которой по тайному договору Богдана с Радзивиллами переправлялись на казацкие земли.
   На родину вернулись поляки-лисовчики, в придачу к ним Владислав нанял много тысяч пехотинцев самых разных национальностей. К тридцать девятому году наемники не считались с вероисповеданием и готовы были служить любому, кто заплатит. Платить польский король мог – принудительно выкупленное на складах Гданьска зерно на прокорм армии у него имелось.
   В разных районах Польши положение отличалось чрезвычайно. Люблинское воеводство лежало в руинах, в нем не были ограблены только хорошо укрепленные местечки и замки, но сельскую местность орды налетчиков опустошили полностью, хлеба здесь было даже меньше, чем в Германии. Малая Польша и юг Великой Польши пострадали сильно, но не в такой степени. Немалая часть селян успела спрятаться в замках и городах, а потом, выйдя из них, собрать урожай. Скудный по сравнению с обычными годами, но позволявший им надеяться пережить зиму. Север Великой Польши пострадал от нашествий намного меньше, а Поморье так и вовсе выиграло за счет резкого повышения цен на зерно.
   Считавшая себя солью земли шляхта проявляла патриотизм в зависимости от степени разорения. На юге и в центре Посполитое рушение собрало десятки тысяч воинов, а на севере гордые владетели поместий не видели причины ехать куда-то воевать. Им и так хорошо было.
   Также несколько тысяч воинов наняли и Радзивиллы, встревоженные до крайности происходящими у границ Литвы событиями. Срочно ремонтировались укрепления на востоке и юге литовских владений, стягивались туда военные припасы и продовольствие. Именно как идущих в Литву пропускали поляки казаков и наемников, направлявшихся в Малую Русь из Германии и Чехии. Нетрудно было догадаться, что недолго оставалось этому региону быть островком стабильности и мира, кстати, очень относительных – селянские бунты не прекращались, хоть и зимой стали более редкими. В Великих Луках, Брянске, других приграничных русских городах накапливались припасы для войны. Ни для кого в Литве не было секретом желание царя вернуть себе Смоленск.
   Впрочем, убедившись, что орды с юга не спешат разорять их земли, литовские паны и магистраты городов резко снизили выплаты налогов. Уже летом это могло создать проблемы при оплате наемников. Официально не выходя из состава Речи Посполитой, канцлер, гетманы, другие представители знати Литвы вели тайные переговоры с Москвой и Стокгольмом, зачастую одновременно. Выгадывали, в чье подданство проситься, если припечет.
   Заметно осложнилось и положение крестьян в Швеции. Собственно в метрополии они бунтовали почти непрерывно, а из Эстляндии и Финляндии началось их повальное бегство в Московию, охотно принимавшую беглецов и выделявшую им землю за Белгородской засечной чертой, на землях, пожалованных боярам и князьям. В связи с прекращением бегства из Малой Руси заселять плодороднейшие черноземы было просто некем.
   И совершенный бардак воцарился в Румелии. В связи с выводом османских войск Еэном для завоевания султанского трона турки полностью потеряли контроль над большей частью вилайета. Ракоци после договоренности в Чигирине не стал дожидаться весны и вторгся в османскую часть Венгрии. За короткое время он легко завоевал всю ее территорию, споткнувшись только о мощные укрепления Буды, где османский гарнизон остался. Не решаясь на штурм, господарь Трансильвании взял город в осаду, не без оснований рассчитывая, что долго за стенами османам не выдержать.
 
   Эскишехир, Анатолия, 19 шавваля 1048 года Хиджры (23 февраля 1639 года от Р. Х.)
   Уже осенью Еэн осознал, нет, прочувствовал до самых глубин своих кишок и печенки, ошибочность решения ввязаться в борьбу за титул султана. И дальнейшее развитие событий только подтверждало этот вывод. Чем дальше, тем более зримо. Во снах он теперь видел не торжественное опоясывание себя саблей Османа, а приближение эшафота, к которому его влекут для сдирания кожи с живого. У него даже мелькнула мысль, что надо бы втихую удавить всех палачей, умеющих совершать эту казнь, но потом, следом, пришла вторая – о том, что такие специалисты есть у всех претендентов на трон султана. Да и заняты были палачи в Истамбуле даже куда более сильно, чем во времена бешеного Мурада. Плохо было в столице великого халифата, охваченного смутой.
   Они не говорили на эту тему, но у Великого визиря создалось впечатление, что и сердара войска Муссу, визиря Кенана, остальных членов дивана преследуют схожие предчувствия. Оставалось молиться Аллаху, чтоб никто из них не оказался настолько глуп и не совершил предательства. Им всем, в отличие от простых воинов и офицеров, пути назад не было. Вперед, только вперед, где их ждала победа. Или смерть. Но не прощение от бывших товарищей. И не переиграешь то роковое решение… Однако воину капыкуллу унывать не пристало, какие бы опасности его ни подстерегали, бежать от них он не будет. Вперед так вперед, и пусть будет, что предначертано Аллахом.
   Еще летом из города началось массовое бегство жителей. Сначала иноверцев, первыми потянулись в Палестину евреи, Еэн тогда еще радовался, что Ахмаду резкое увеличение иноверцев в Палестине выйдет боком, однако хитрющие иудеи каким-то образом смогли прижиться на новом месте. Потом тронулись из Константинополя греки, большинство на острова Эгейского моря, остальные в захваченный казаками Крым. Туда же двинулись и армяне, болгары, сербы… даже те, кто недавно прибежал в столицу из пострадавшей от переселения татар Румелии.
   Поэтому, когда в середине осени начались погромы иноверческих кварталов, добыча озверевших от бедности и голода погромщиков оказалась куда меньшей, чем они ожидали. Зато сопротивление неверные оказали неожиданно сильное. В результате боев многие кварталы, уцелевшие во время набега казаков, сгорели, от города, недавно еще прекрасного, остались жалкие развалины. Покрытые копотью, грязные, они сейчас глаза радовать никак не могли.
   Уводя войска из города, Еэн знал, именно не предполагал, а точно знал, что голодная беднота набросится на живущих неподалеку иноверцев. Но кормить огромный город было нечем, необходимо было разгрузить его от избыточного населения. Любой ценой. Выплеснув ярость на христиан, люди на некоторое время успокоятся, решил тогда он, и диван поддержал его тогда полностью. Самых активных призвали в армию, обещая золотые горы в случае победы. Но слишком много в городе осталось людей, любящих пограбить, не слишком рискуя.
   Подстрекаемые фанатичными муллами, одни стамбульцы ринулись убивать, грабить, насиловать других стамбульцев. Мусульмане христиан. Вопреки сложившемуся у нас мнению, Османская империя тех лет в сравнении с другими государствами Европы была весьма терпимым к иноверцам государством, уступая в этом разве что Речи Посполитой и России. Кстати, несравненно превосходя любое западноевропейское государство. Однако в трудные годы власти умело направляли недовольство мусульман на иноверцев. И горели тогда у «неверных» дома и храмы, и гибли страшной смертью тысячи, порой десятки тысяч ни в чем не виновных людей.
   Христиане конкретных религиозных течений и национальностей обычно селились вместе, в одном квартале. Подготовку к погрому они заметили. Самые умные немедленно попытались бежать, бросив все нажитое имущество, и многим это удалось. Другие понадеялись, что беда пройдет мимо, и остались. К тому времени христиане составляли более трети населения города, многие надеялись отбиться. Вот они-то и ошиблись.
   Разгромив все иноверческие, кроме одного еврейского, кварталы в южной части города, погромщики двинулись в Галату, где христиане составляли большинство населения. В городе разгорелись настоящие уличные бои, поначалу грекам, армянам и болгарам удавалось не только отбивать атаки озверевших земляков, но и контратаковать, в эти дни горели не только христианские дома и храмы. В другое время им таки удалось бы отбиться, но на помощь жаждавшим крови фанатикам, уверенным, что все их беды идут от соседей, поклоняющихся Иссе, пришли янычары, жители пригородов и недалеких селений. Двойное-тройное численное преимущество и активное использование огнестрела склонили колебавшуюся чашу весов в сторону мусульман. Раз за разом они прорывали, пусть и неся немалые потери, оборону христианских кварталов, и в них воцарялся ад на земле. Почему-то его людям удается воссоздавать куда чаще, чем рай.
   Умные матери сами убивали своих детей, зная, что иначе им предстоит скорая и мучительная смерть, погромщики насиловали даже совсем юных девочек и мальчиков. Те, кого просто убивали, могли считать себя счастливчиками, разъяренные ожесточенным сопротивлением мусульмане проявляли в убийствах незаурядную фантазию. Вакханалия насилия и смерти воцарилась в прекрасном некогда городе.
   Уничтожение или изгнание трети, если не больше, населения продовольственной проблемы не решило. Уже через несколько недель она обострилась еще сильнее. Из рациона горожан почти исчезла рыба, которую раньше ловили греки из пригородных поселков и деревень. Они большей частью успели погрузить на свои рыбацкие лодки семьи и даже некоторую часть немудреного скарба и уйти в море. Лодок, пригодных для рыбной ловли, осталось мало, да и море в сезон осенних штормов мало подходит для обучения такому ремеслу. Слишком часто смельчаки не возвращались обратно. А вполне правоверные селяне из пригородов стали придерживать продукты, надеясь получить за них зимой намного больше.
   К этому времени и многие состоятельные мусульмане уехали прочь, в Египет, Алжир, даже к франкам. Но и оставшихся в городе, нерасторопных и несообразительных, а также просто нищих, не имеющих возможности уехать, было слишком много. Поспешный вывод войск из Румелии стал роковой ошибкой.
   Взбаламученные голодом и ненавистью гяуры устроили там настоящую охоту за правоверными, убивая их вне зависимости от пола и возраста. Еэн, когда понял, что выяснение отношений с Гиреем и оджаком переносится на весну, перебросил часть войск обратно, однако слишком поздно. К весне ему удалось восстановить уверенный контроль только над материковой Грецией, Южной Болгарией, Добруджей и большей частью Албании. Македония, Северная Болгария, опустошенные произошедшими событиями, стали ареной борьбы с расплодившимися гайдуками. Сравнив потери своих войск там и мизерность поступлений оттуда, он оставил за собой только прибрежную полосу, отдав непокорные вилайеты на кормление татарам. Попытка вернуться в неразоренную Сербию обернулась разгромом посланного туда войска черногорцами. Вследствие чего и контроль над Северной Албанией, населенной преимущественно христианами, Еэн потерял. Поклявшись жестоко отомстить, он вынужден был отложить мщение на потом.
   Естественно, теперь ждать поступлений продовольствия из Румелии, способных прокормить огромный город, не приходилось. О крымском или египетском хлебе можно было только мечтать, треть же Анатолии, им контролируемая, прокормить сотни тысяч стамбульцев не могла. То немногое, что удавалось собрать, диван распределял между войском и жившими в Истамбуле янычарами-ветеранами. Именно эти уже не ходящие в походы воины и поддерживали хотя бы видимость порядка в умирающем городе.
   Цены на хлеб и любую еду взлетели до небес, и базары, куда пригородные селяне привозили свои немудреные урожаи, пришлось охранять целыми ортами. Немного погодя их вообще довелось вывести за пределы городских стен, слишком часто арбы, везущие еду, подвергались налетам, желанной добычей для грабителей были и ишаки или старые лошади, запряженные в них. Торговля собственными детьми стала обыденным явлением, их продавали, чтобы спасти. Но покупателей было несравненно меньше, чем продавцов. Ослабевшие от недоедания жители умирали от любых, даже не очень опасных в другое время болезней, землекопы не успевали отрывать могилы.
   Голод стал тяжелым испытанием для горожан. Надо заметить, что благодаря шариату в мирные годы жизнь в мусульманском обществе куда менее криминализирована. Там совершается намного меньше краж и других подобных преступлений. Причем меньше как бы не на порядок, чем в равном по величине христианском городе. Но срывается в разбойный беспредел исламское общество несравненно легче и с более тяжелыми для его членов последствиями. Недовольство стамбульской бедноты было умело направлено на сохранявшиеся иноверческие общины. Из них к весне в городе осталась одна – ставшая совсем малочисленной еврейская, тщательно охраняемая проживавшими в Истамбуле янычарами. Даже патриарх и его окружение убыли на один из островов Эгейского моря. От всеобщего городского восстания Еэна спасала регулярная мобилизация желающих в армию, куда охотно записывались все сохранившие силы и имевшие здоровье.