«Обошлось», — подумал он, ополаскивая лицо холодной водой.
   Казанова знал, что даже без парика борода и усы изменяют его лицо до неузнаваемости. Конечно, все, кто видел эту впечатляющую ночную погоню, наверняка запомнили блондина с черной бородой — однако никакой практической пользы это никому не принесет.

23

   Коля Демин тысячу раз мог стать трупом. Слететь с мотоцикла на такой скорости и остаться в живых — один шанс на миллион, как упасть с двенадцатого этажа на голый асфальт и уцелеть.
   Его мотоцикл, уже без седока, впилился прямиком в едущую иномарку — единственную машину на всю улицу. Два других мотоцикла обогнули ее по бокам. Хозяин иномарки остался очень недоволен — разбитая «ява» прокатилась по капоту его тачки и расколотила ветровое стекло. Еще метр, и водителя убило бы на месте. Но он остался невредим, и телефон в машине тоже уцелел.
   «Скорая» и милиция приехали одновременно. Гаишник, глядя, как санитары возятся с мотоциклистом, буркнул без тени сомнения:
   — Труп, чего смотреть.
   Но фельдшер по внимательном рассмотрении бренных останков ответил на это:
   — А ни хрена, — и скомандовал своим: — Грузим осторожно.
   Парень напоминал мешок с костями, но каким-то образом ухитрялся жить.
   — Гони в центральную, — сказал фельдшер шоферу, и «скорая», взвыв сиреной, помчалась по улице.
   Милиция сочла происшествие обычной рокерской аварией, хотя, надо отметить, что такого давно не бывало в этом городе.
   Истину знал Безбородов. Рокер, продолжавший погоню до конца (он даже пробовал преследовать электричку, но в конце концов уперся в какой-то забор), позвонил боссу из ближайшего автомата. Но лидер фанов не торопился поделиться своим знанием с правоохранительными органами. Он просто поднял на ноги всех своих людей, кого мог, и послал их обшаривать лесопарк.
   Послание нашли утром, когда число искателей увеличилось, а утренний солнечный свет сменил лучи маломощных фонариков. Кассету смотрели дома у Наташи Кудриной, и там же состоялся военный совет на тему, связываться с милицией в открытую или не стоит?
   — Я не согласен, — сказал рокер Леша, который гнался до конца, — Толку никакого, а мы спалимся. Ментам палец покажи — они лапу отхватят. И нам же первым будет хана, потому что мы по жизни нарушители… Правил дорожного движения, — подумав, уточнил он.
   — Но совсем без ментов тоже нельзя, — сказала Наташа. — Мы не можем держать у себя кассету. Может, на ней отпечатки пальцев, или еще что. И вообще, ее же людям показать надо. У нас ведь нет трех миллионов долларов.
   — А почему обязательно ментам? — взвился Андрей Крымов, который со времен хулиганского детства (которое еще не совсем закончилось) относился к органам охраны порядка резко отрицательно. — Что, других людей мало? Вон, Седов свой комитет раскручивает, деньги хочет собрать. Отдать ему запись — пусть у него голова болит.
   — Пока Артем соберет столько денег, Яну десять раз похоронят, и нас за ней вслед, — рассудительно сказал Безбородов, теребя бороду. — А кассету он все равно отдаст ментам.
   — Так вот и выход, — снова вступила Наташа. — Отдадим кассету Артему, а он пусть разговаривает с ментами.
   — А может, лучше все-таки подбросить? — сказал Миша, рокер, первым заметивший Казанову у лесопарка и первым от него пострадавший. — На то же место.
   — Не пойдет, — ответил Безбородов. — Бандиты могли все-таки позвонить кому-нибудь насчет этой кассеты и этого места, и тогда мы нарвемся. Вариант с Седовым мне нравится больше. Он к ментам относится не лучше нашего и, во всяком случае, нас им не сдаст.
   — Тогда пошли к нему, — сказала Наташа.
   — Подожди. Макс должен принести свой видак. Надо перекатать запись, а то подлинник мы никогда больше не увидим.
   — Слушайте! — не выдержала вдруг Оксана Светлова, которая в предыдущие несколько дней довольно близко сошлась с Колей Деминым — не настолько, чтобы дежурить днем и ночью у его постели, но достаточно, чтобы больше других переживать за его жизнь. — Вы вообще люди или кто? Колька в больнице умирает, а мы тут болтаем черт знает про что. Если Колька умрет, кому тогда нужно будет наше расследование?!
   — Ты чего? — удивленно откликнулся на эту тираду рокер Леша. — По-твоему, Колян зря гробанулся? Он же старался для этого дела. А теперь мы что, должны все бросить и пить водку за упокой его души? Ту так предлагаешь?
   — Не каркай! — строго сказал Безбородов. — Он жив еще. Может, выкарабкается. Но с погоней вы, парни, все-таки переборщили. Коля — это одно, а ведь еще и Яна может пострадать.
   — Почему? — в один голос спросили Наташа и Оксана.
   — Потому что мы сунули бандитам фитиль в одно место. А они этого не любят. И вдобавок, как минимум один из них — маньяк и законченный псих.
   — Они все там психи, — сказал Миша, а Леша , мечтательно пробормотал:
   — Зато как круто было бы, если бы мы его поймали…

24

   Главврач центральной городской больницы был гениальным хирургом, но получал за свою гениальность обыкновенную бюджетную зарплату.
   Он сам делал операцию Коле Демину, а ассистировал ему декан хирургического отделения мединститута, случайно оказавшийся в клинике утром, когда операция была в самом разгаре.
   Шестнадцатилетний парень оказался живуч, как акула. Операция длилась уже много часов, и по всем законам медицины он давно должен был умереть.
   Врачи заделывали пробоины в его внутренних органах, сшивали разорванные сосуды и скрепляли поломанные кости, но не знали, будет ли от этого какой-нибудь толк. Защищенный шлемом череп уцелел, но мозг мог серьезно пострадать даже под целой черепной коробкой. Настолько серьезно, что Коля мог превратиться в мертвеца с бьющимся сердцем или в идиота с разумом младенца.
   Но врачи все равно продолжали бороться за его жизнь. А в это же самое время двое студентов медицинского института терзали совершенно здоровое молодое тело ни в чем неповинной женщины. Похитители Яны Ружевич готовили внеочередное послание, и обычно сдержанный предводитель Гена по прозвищу Крокодил на этот раз вышел из себя. В правой руке у него был длинный бич, который при каждом ударе обвивал жертву кольцом и оставлял на ее коже кровавый след. А в левой руке он держал плеть, и ее «хвосты» тоже окрасились красным. Девушка уже потеряла сознание, а Крокодил все бил и бил, крича в камеру:
   — Я требую прекратить расследование! Пусть никто не пытается нас остановить. Если хоть один из нас будет задержан, остальные убьют ее! Когда вы Наконец начнете понимать, что мы не шутим?!
   В конце концов он отбросил бич и плеть и пошел прямо на камеру, похожий в своей маске на средневекового палача. Голос его стал чуть спокойнее, но по-прежнему напряженно звенел:
   — Даем срок до послезавтра. Если послезавтра, тридцатого числа, в вечерних новостях по местному телеканалу не будет сказано, что деньги готовы, мы применим к ней пытку огнем. Еще через сутки отрежем язык. Потом убьем, и обещаю, что смерть ее будет мучительной.
   Крокодил забрал у Казановы камеру и вышел, оставив Яну висеть на веревке. Казанова, пачкая руки в крови, отвязал ее, смыл под душем кровь с ее кожи и долго смазывал йодом кровоточащие шрамы. От новой боли Яна пришла в себя и тихо простонала:
   — За что?
   Но Казанова ничего не ответил.
   А Крокодил в это время просматривал наверху отснятый материал и возился с корректировкой звука, чтобы никто не мог узнать его голос — хоть он и без того был искажен яростью.
   Примерно в это же время местный видеопират Толя Гусев — между прочим, хороший знакомый порнорежиссера Марика, пребывающего ныне в Штатах — занимался похожим делом у себя дома. Сидя возле батареи видеомагнитофонов, он следил, как с одной кассеты сразу на десять переписывается предыдущее послание похитителей Яны Ружевич.
   Когда безбородовская команда отправилась относить Артему Седову ночные трофеи — кассету и парик, друг Безбородова Макс остался в Наташиной квартире один с двумя видаками и копией записи.
   Макс, разумеется, воспользовался случаем и сделал еще пару копий. И через несколько часов продал одну из них Толику.
   В первом видеопослании похитителей не было никаких явных признаков места действия, и Толик тогда ничего не заподозрил.
   Но на этот раз веревка, свисающая сверху, свист плети и крик жертвы вызвали у Толика что-то вроде дежа-вю, синдрома однажды виденного. Или не однажды.
   Где?.. А в этой самой комнате во время точно такой же работы, на этом самом телеэкране — в самопальных фильмах Марка Киплинга, то бишь Марика Калганова.
   Если бы была реализована идея шефа «Львиного сердца», высказанная им в машине по пути в этот город — предложить вознаграждение любому, кто поможет в поимке похитителей и освобождении певицы, то все было бы кончено через пару часов после того, как Макс продал Гусеву кассету.
   Но бывший контрразведчик Серебров тогда отверг идею шефа, сказав:
   — Если мы это объявим, то похитители сразу убьют заложницу. Могут, во всяком случае.
   Лучшая розыскная команда «Львиного сердца» решила не рисковать.
   И теперь видеопират местного масштаба Толик Гусев говорил себе, что лучше проглотит собственный язык, но никому ни словом не обмолвится о своем открытии. Потому что совесть — понятие абстрактное, а прибыль — вещь весьма конкретная. Эра милосердия до сих пор не наступила, и за кассету с видеозаписью пыток Яны Ружевич можно получить живые деньги, а за спасение несчастной жертвы — разве что благодарность восхищенной публики.
   Толик, может быть, еще подумал бы и взвесил шансы — ведь спасенная певица и сама могла его отблагодарить, — но из Москвы уже докатились слухи, что похищение ненастоящее, что его затеял сам Горенский и Ружевич просто играет в этом спектакле роль мученицы. А раз так, то не резон всяким левым людям, вроде Толика, встревать в чужое кино. Если только…
   Если только не попытаться раскрутить самого Горенского. Мол, ты мне бабки, а я за это никому не скажу про то, что знаю.
   С такими мыслями Толик лег спать, но идея оказалась слишком возбуждающей, и он долго ворочался в постели.
   А в центральной городской больнице два многоопытных хирурга отошли от операционного стола. Для них эра милосердия никогда не кончалась.

25

   — Все по нулям, — сказал старший инспектор уголовного розыска Александр Ростовцев на совещании в ГУВД утром следующего дня. — Старые версии сыплются одна за другой. Мы проверили всех владельцев «Газелей» и не нашли никакой связи с похищением. Этих машин в городе не так много. Мы взяли на заметку несколько человек, а у одного даже провели обыск — у него частный дом с погребом. Глухой номер. Похоже, либо той парочке померещилось, либо Яну увезли в другой город, а скорей, что и в другую область. Кстати, интересная проблема вырисовывается — где ее держат? До вчерашнего дня мы думали, что это может быть любой дом, сарай, погреб, дача, даже квартира. Достаточно связать ее и заклеить рот. Но вы все видели кассету и слышали, как она кричала.
   — С этой кассетой, кстати, тоже не все ясно, — включился в разговор Туманов. — Точнее, ничего не ясно. Седов говорит, что ее подбросили ему вместе с париком. Если это сделали похитители, то зачем? Я имею в виду парик. Ведь это явная улика. Хотят навести на ложный след? Или тут есть третья сторона? Кто-то что-то знает, но говорить не хочет, а вместо этого играет в загадки.
   — Третья сторона тут толчется с первого дня, — буркнул Короленко. — Пинкертоны хреновы.
   — Тут ничего не поделаешь, — сказал прокурор. — Они действуют по поручению фирмы «Вершина» и собираются обеспечивать передачу денег. Вы же понимаете, что мы не можем в это вмешиваться.
   — А они привезли деньги? — несколько удивленно поинтересовался Короленко.
   — Кажется, нет. У них есть идея выманить похитителей из берлоги. Изобразить передачу денег, а в последний момент сделать вид, будто все сорвалось и заставить преступников наделать ошибок.
   — Они могут убить девушку после этого, — сказал Туманов. — Или покалечить.
   — Если мы будем сидеть и ждать, они сделают то же самое, — ответил прокурор.
   — Похоже, вас эти пинкертоны убедили, — заметил Короленко. — А как это с точки зрения закона?
   — Никак. Закон подобных случаев не предусматривает. Я даже не могу запретить им провести эту операцию, что бы мы тут ни решили. И разрешение мое им не требуется.
   — Стоп. Мы отвлеклись, — сказал Короленко. — Саша, продолжай.
   Ростовцев сосредоточился и продолжил прерванное сообщение:
   — Так вот, чтобы не привлекать внимания посторонних, похитители должны были делать вторую видеозапись в помещении с надежной звукоизоляцией, либо в месте, далеко отстоящем от других зданий, улиц и дорог. Но самое интересное сказал мне вчера вечером эксперт — оператор с местного телевидения. Он утверждает, что хотя сами записи кажутся любительскими и сняты бытовой камерой, но свет, а во втором случае — и звук — поставлены с помощью профессиональной аппаратуры.
   — То есть? — спросил прокурор.
   — В нашем городе есть киностудия, телецентр, три частных телестудии, несколько студий звукозаписи и кабельного телевидения и три театра. Но Ружевич могли вывезти за пределы города. Если прикинуть по времени появления первого послания, то можно очертить радиус примерно в шесть часов езды. А это значит, что в него попадают соседние областные центры, а там тоже телестудии, киностудии, театры и звукозапись. Можно попробовать поискать в этом направлении.
   — Так пробуйте! — резко сказал Короленко. — Действуйте, черт побери!
   — Мы действуем. Но есть один нюанс. В городе ходит слух, что всю эту историю затеял сам Горенский, и Ружевич с ним в сговоре. Они что-то не поделили с Ковалем, и Горенский организовал взрыв машины, а сам скрылся. А инсценировка похищения нужна, чтобы отвлечь наше внимание от убийства.
   — А ведь и правда, — заметил Туманов. — Все лучшие силы брошены на похищение, а убийство расследуется кое-как.
   — Это в наш огород камешек? — поинтересовался замначальника областного управления по борьбе с организованной преступностью.
   — Это в общий огород, — парировал Туманов. — Ваши лучшие спецы тоже на похищение брошены. И тоже без толку, как и мы, и утро.
   — Ну, тут есть свой резон, — сказал прокурор. — Трупы никуда не денутся, а девушка еще жива, и ее можно спасти. Вполне возможно, что этот слух — всего лишь утка.
   — Все может быть, — согласился Ростовцев. — Мы обязаны учитывать все варианты. Не мешало бы объявить Горенского в розыск. Если этот слух — не утка, то он бы очень нам помог.
   — Объявим, не беспокойся, — сказал Короленко. Прокурор жестом показал, что он хочет что-то сказать, но начал не сразу, и в кабинете повисла затяжная пауза. Наконец он заговорил:
   — Каменев рассказал мне конфиденциально. Когда Горенский пропал и стало неясно, что будет с выкупом, они попробовали связаться с Центробанком в с кем-то из аппарата правительства, чтобы прозондировать почву — нельзя ли попросить помощи у государства. А им ответили, что все это похищение — чистое жульничество. Мол, Горенский устроил его, чтобы обналичить деньги со счетов фирмы, присвоить их и сбежать за границу.
   — Похоже, надо заняться Горенским всерьез, — сказал Короленко, подымаясь с места. — Но другие версии тоже не надо сбрасывать со счетов. Их надо как следует отработать.
   — А куда мы денемся, — ответил Туманов. Ростовцев тоже поднялся и, поскольку совещание подошло к концу, направился к выходу. Но у самой двери обернулся и произнес:
   — А еще мой эксперт говорит: чтобы так натурально изобразить боль, Ружевич должна быть превосходной актрисой.

26

   Чтобы изобразить боль, требуется незаурядное актерское мастерство. Но чтобы чувствовать боль, ничего такого не нужно. И хотя оба узника «темницы» в доме порнорежиссера Марика Калганова по роду своей основной деятельности были артистами, сейчас они не изображали боль, а чувствовали ее каждой клеточкой тела. И хотя причины были различны, ощущения оба испытывали очень похожие. И Шурику, и Яне было больно лежать и сидеть, а стоять они не могли от слабости. Каждое движение причиняло боль, но и неподвижность не приносила покоя. Больно было дышать, и даже биение сердца казалось источником боли.
   Узники долго пытались найти наименее болезненное положение в пространстве, и в конце концов пришли к чему-то приемлемому для обоих. Шурик лежал на спине, а Яна на нем сверху. Мужское тело оказалось менее раздражающей опорой для ее избитого тела, нежели ковер, а Уклюжего в эти часы мучил какой-то внутренний холод, и женщина могла помочь ему согреться.
   Их состояние напоминало то ли полуобморок, то ли полусон. У Шурика отняла силы ломка, у Яны — экзекуция, и неподвижность причиняла им все же меньше боли, чем движение.
   Сначала лицо Яны покоилось на груди Уклюжего, но постепенно, по нескольку сантиметров за час, она поднималась выше, и наконец их лица соприкоснулись.
   Некоторое время они лежали, прижавшись щекой к щеке, а потом Яна осторожно поцеловала товарища по заточению. Он не ответил, но девушка была настойчива. Прийти в себя после порки все-таки легче, чем после ломки, тем более что порка закончилась уже много часов назад, а ломка все еще продолжалась.
   — Все пройдет, — шепнула Яна на ухо Шурику. Он ничего не сказал, но, едва заметным движением губ ответил на ее следующий поцелуй.
   Это были странные ласки. Они развивались словно в замедленном показе, причем двигалась только одна Яна, а Шурик лежал пластом, и лишь изменившееся дыхание говорило о том, что он не совсем равнодушен к тому, что с ним делают.
   Яне так и не удалось возбудить Шурика и довести его до состояния эротической боеготовности, хотя она очень старалась. Пришел Гена, и пленница с мыслью: «Я становлюсь законченной мазохисткой», отдалась ему на коленях, в «звериной» позе.
   Потом он спросил:
   — Ты хорошо знаешь Каменева?
   — Кого? — не поняла Яна.
   — Каменева. Легавый, шеф твоей охраны.
   — Ты имеешь в виду «Львиное сердце»? Нет. Меня охраняла группа Коваля. С директором общался Горыныч. А что?
   — Каменев по телевизору сказал, что он будет заниматься выкупом. Боюсь, это ловушка. Почему Горенский прячется? Почему он не заботится о тебе? Ему разве все равно, что я с тобой сделаю?
   — Я сказала тебе это в первый же день. Могу повторить: ему все равно.
   — А мне тоже все равно. Я хочу миллион баксов. Я тебя на кусочки разрежу на их глазах, хоть ты и трахаешься лучше всех, кого я знал. С миллионом «зеленых» я найду тысячу таких телок, как ты. И еще получше тебя.
   Говорил это он до странности спокойно и беззлобно, и было в нем действительно что-то от крокодила, который проливает кровь не со зла, а потому, что просто хочет есть.
   — Но ведь я не виновата. Если бы у меня были такие деньги, я давно бы отдала их тебе. Но у меня их нет. Я же не виновата, что моим хозяевам наплевать на меня.
   Слезы брызнули у нее из глаз, и она прижалась лицом к груди Крокодила, словно хотела, чтобы ее слезы дошли прямиком до его сердца, минуя разум, зацикленный на миллионе долларов. Но Гена запустил руку в ее волосы, оторвал пленницу от себя и заставил ее глядеть себе в глаза.
   — Ты кукла, — сказал он. — Все люди делятся на кукол и кукловодов. Ты кукла. И он — кукла, — Гена ткнул пальцем в направлении лежащего Шурика. — И тот, который наверху — тоже кукла. А я кукловод. И куклы должны меня слушаться. А Горенский не хочет быть моей куклой. Поэтому мне приходится Делать тебе больно — чтобы другие куклы быстрее Позаботились о тебе и купили тебя у меня.
   — Знаешь, мученики всегда попадают в рай. А Мучители — в ад.
   — Да ты никак в Бога уверовала? Зря. Бога нет.
   — А вдруг есть? Ведь если ты меня убьешь, тебе тоже недолго останется жить. Или ты думаешь, в тюрьмах мало моих поклонников? Или надеешься, что миллион тебя спасет? Так ты его не получишь. Дурак ты, Крокодил.
   И тут он кинулся на нее, мгновенно потеряв над собой контроль. Его руки сомкнулись на горле пленницы, и она забилась, как попавший в капкан зверь, не в силах вырваться.
   Но вспышка безумия оказалась короткой. Почти сразу же включились тормоза, и здравый смысл взял верх. Остатки ярости Крокодил излил через эротические каналы, впервые по-настоящему изнасиловав девушку, преодолевая ее яростное сопротивление. Яна все еще думала, что он хочет ее убить, и боролась не на жизнь, а на смерть. Уклюжий, собрав все силы, пытался ей помочь, но был слишком слаб и в конце концов отлетел от удара ноги к центру «темницы». Ошейник чуть не сломал ему шею.
   А когда все кончилось. Крокодил успокоился и абсолютно ледяным мертвым голосом произнес:
   — Никогда так больше не говори.
   Яна молча отползла на коленях к Шурику и принялась ласкать и утешать его, не обращая на Крокодила никакого внимания.
   — Иногда мне по-настоящему хочется тебя убить! — сказал ее мучитель и быстро вышел за дверь.

27

   Дело о столкновении мотоцикла с машиной на улице Матросова (по этому поводу много шутили — дескать, рокер принял ветровое стекло иномарки за вражеский дот) из ГАИ быстро перекочевало в отдел дознания ГУВД, поскольку налицо был состав преступления — грубое нарушение правил дорожного движения, повлекшее тяжкие последствия.
   Привлекать к ответственности парня, который сам пострадал настолько, что неизвестно, выживет ли, было бы негуманно. Хозяин иномарки явно был ни в чем не виноват. Но зато в качестве свидетеля он оказался очень полезен. Во всяком случае, он утверждал, что были еще двое мотоциклистов, причем один из них — без, шлема, но зато с бородой. И что самое странное, борода эта показалась свидетелю гораздо более темной, чем волосы — контраст сразу бросался в глаза.
   Будь дознаватель поопытнее и попривычнее к своей работе, он, наверное, не обратил бы внимания на эту деталь. Мало ли что померещится перепуганному свидетелю, когда из темноты прямо на капот его машины вылетает неуправляемый мотоцикл.
   Но Юра Сажин был в дознавателях недавно и опыта не имел, а его представления о расследовании преступлений базировались скорее на детективных романах, а не на постулатах из учебника криминалистики.
   В результате он не только отметил упомянутую деталь, но и не поддался искушению списать ее на новую рокерскую моду. Когда Юра решил узнать о рокерах поподробнее, он был удивлен. Оказывается, ими занималась в основном инспекция по делам несовершеннолетних. Люди старше восемнадцати были большой редкостью среди местных рокеров даже в период расцвета этого движения, а оный период завершился, дай Бог памяти, года четыре назад. А теперь рокерские ряды поредели, старое поколение ушло на покой, а новое бережет свои мотоциклы, как зеницу ока, потому что чинить их, а тем паче покупать новые, сейчас чересчур дорого.
   Значит, это была не простая прогулка верхом на железных конях по городским улицам. А что? Скорее всего, погоня. За кем? За человеком с темной бородой и светлыми волосами. Если это не рокерская боевая раскраска, то что? Парик? Какой идиот наденет светлый парик к черной бороде. Скорее, наоборот — волосы настоящие, а борода фальшивая. Но опять же, какой смысл? Тогда надо было надеть и черный парик.
   Черный парик!
   Темно-коричневый, почти черный парик принес в ГУВД репортер Седов вместе с посланием похитителей Яны Ружевич и пакетом. Сказал, что подбросили неизвестные. Об этом знала вся городская милиция.
   Юра снял трубку телефона и набрал номер криминалистической лаборатории.
   — Але, Светик?.. Это Сажин. Слушай, дело есть на сто рублей. Вы парик, который Седов принес, уже проверили?
   — Девочки с ним работают. А тебе зачем?
   — Да тут у меня по делу человек странный проходит. Борода, понимаешь, черная, а волосы светлые…
   — А ты знаешь, как определить, настоящая блондинка или крашеная?
   — Знаю. Мне бы его поймать — сразу определю. Ты мне лучше вот что скажи — волос там на подкладке не завалялся?
   — А как ты догадался?
   — Я умный. Про волосы, пожалуйста, подробнее.
   — Не имею права. Кто ты такой, вообще говоря? Зачем нос суешь в чужие дела?
   — Не угощу конфетами.
   — Ой, боюсь, боюсь, боюсь!.. Ладно, сейчас.
   Пауза, в которой сквозь шум помех на телефонной линии слышны удаляющиеся шаги, неразборчивые отголоски разговора, потом приближающиеся шаги и стук трубки.
   — Короче, слушай. Волосы мужские, светлые, слегка вьющиеся, средней длины.
   — Насколько средней?
   — Как у тебя примерно. На голове, я имею в виду.
   — А можно подумать, ты знаешь, что у меня не на голове.
   — Я догадываюсь. Поделись секретом — что у тебя там за дело?
   — Приходи ко мне вечером домой. Обсудим. Конфеты за мной…
   Приятно быть красивым, обаятельным и сексуально привлекательным, — повесив трубку, добавил Юра, обращаясь к изображению девушки в бикини на стене несгораемого шкафа.
   Теперь у него было три пути — доложить о своем открытии по начальству, по-дружески подбросить идейку Ростовцеву или начать разбираться самому. Так и не придя к окончательному решению, он поехал в центральную больницу, то есть стал действовать по третьему пути, хотя прекрасно понимал, что рано или поздно (и чем раньше, тем лучше) придется отдать это побочное расследование другим людям. Дело дознавателя — заниматься всякими мелочами, а вмешиваться в работу по делу о похищении человека он просто не имеет права.