Когда Розочка отснялась и вернулась во Фрунзе, Мишенька засобирался в Москву. Радостно потирая руки, он подошел к Наташе:
   — Андрон отпустил меня на несколько дней домой! Что тебе привезти?
   Как я тебе завидую! Если сможешь, купи мне, пожалуйста, косхалвы, — девушка
   с детства обожала это восточное лакомство, упиханное орешками.
   Какое было счастье, когда Мишенька привез целый сладостный кирпичик косхалвы! Он весь горел радостью, что сделал Наташе приятное. Но Андрон, неустанно бдящий за тонкостью Наташиных боков, испортил им чревоугодное удовольствие.
   Миша, в своем ли ты уме? Ты же художник, ты должен ратовать за формы! — и
   решительно отобрал вожделенное кондитерское изделие — Косхалва будет храниться у меня. Я буду выдавать по маленькому кусочку, чтобы ты сразу все не съела!
   Несколько дней Андрей Сергеевич, по-видимому, ратовавший только за чужие формы, действительно выдавал Наталье по малюсенькому кусочку, но большую часть съел сам, вместе с виновником, продолжая укорять его в столь безответственном поведении.
   Позже, когда группа приедет в Москву, Наташа познакомится с Мишиной женой — Викой Ромадиной — умной, очаровательной женщиной.
   Ромадины много рассказывали Наташе о живописи, об иконах. Однажды Миша сказал ей:
   — Хочешь поразить Андрона? Когда увидишь на столе какую-нибудь композицию из бутылок и бокалов, ты так небрежно брось ему: “Смотри-ка, совсем, как у Моранди”. Вот он обалдеет. Наверняка, Андрон не знает этого художника. А ты ему скажи: “Ну как же, это известный итальянский живописец. В основном Моранди пишет натюрморты. Странно, что ты его не знаешь!” — Он тебя сразу зауважает!
   Некоторое время Наталья будет дружить с семьей Ромадиных, потом жизнь их разведет, хотя теплые отношения останутся.
 
   С тем больничным чистилищем, где лечился от дизентерии Андрей Сергеевич, у Наташи связано еще одно воспоминание. В самом начале аральских съемок Андрон, весело крутя на пальце свое кепи, спросил девушку: “Поедешь со мной к зубному врачу? Мне одному скучно”.
   Ближайший стоматолог находился в вышеописанном “почтовом ящике”, в пятидесяти километрах от Арала. Делать Наталье было нечего и она, к удовольствию Андрея Сергеевича, согласилась. Поликлиника была одноэтажным строением, чистенько выбеленным известью. Пока врач лечил зубы Андрона, Наталья через открытое окошко с улицы любовалась зубоврачебным процессом. Режиссер, раскрыв свой огроменный рот, обнажил два ряда зубов-исполинов, при этом он изо всех сил старался не утратить серьезного вида. Когда лечение маэстро благополучно завершилось, Андрон предложил Наташе: “Проверь на всякий случай и свои зубки”.
   Наталья, усевшись в кресло, тоже разинула рот, значительно уступавший в размерах предшественнику. Доктор, внимательно осмотрев зубы, сказал: “У тебя один зуб сломан. Надо удалить”. “Удаляйте!” — с легкостью разрешила Наташа. Врач взял щипцы, стал тянуть. Неожиданно щипцы соскользнули, зуб сломался. “Надо обязательно удалить корни!” — вскричал стоматолог — “Может быть воспаление!”. “Ну, удаляйте” — почувствовав неладное, забеспокоилась Наталья. Доктор зачем-то достал скальпель, от осязания опасного инструмента тоже начал нервничать.
   Вдруг и скальпель сорвался. Пройдя через мягкое место под языком, проткнул насквозь Наташин подбородок. Хлынула кровь. Трясущимися руками дантист вытащил скальпель, звонко брякнул им о металлический лоток.
   Вертясь вокруг пациентки, он никак не мог ухватить щипцами корешок злосчастного зуба. Наталья, вжавшись в кресло, видела над собой его потное напряженное лицо: “Только бы он мне и щеку не проткнул!”. В окне все время появлялась перепуганная физиономия Андрея Сергеевича, беспомощно наблюдавшего за актом вандализма над главной героиней его фильма. Проклиная все на свете, он рвал на себе волосы: “Врач в крови! Актриса в крови! Что же будет! Что же будет с Наташиным лицом!”
   Обратно ехали молча. Дуться Наталье не надо было, ее щеку и так раздуло до весьма обиженных размеров, всю физиономию перекосило набок. “Вот съездила за компанию!” — время от времени бурчала она себе под нос. Неделю съемок не было. Вся группа ждала, когда щека артистки примет свои прежние размеры.
   Но к этому чародею, которого Наташа никогда не забудет, ей все-таки пришлось съездить еще раз. Врач оставил-таки кусочек корня в ее десне, она снова села к нему в кресло. Теперь Андрон поехал с Натальей, но уже для устрашения стоматолога. Режиссер долго объяснял, что девушка — актриса, с ней нужно быть очень осторожным, здоровье у нее государственное, и простойные дни дорого стоят стране. Мастерство доктора от этого, конечно же, не повысилось, но он очень старался. И на сей раз, без особых телесных увечий, осколок зуба был извлечен.
 
   В редкие часы досуга Наташа с Андроном слушали музыку. Он купил детский проигрыватель “Юность” и привез из Москвы кучу пластинок. Как-то поставил Баха. Упиваясь торжественной красотой звуков, растроганно плакал. Слезы не мешали ему беспрерывно комментировать особо интересные музыкальные фрагменты, что ужасно мешало Наташе.
   А иногда вся съемочная группа отправлялась в сельский клуб посмотреть отснятый материал. Впервые увидев себя на экране, Наталья была неприятно поражена — она себе страшно не понравилась. Андрей Сергеевич считал, что актерам необходимы эти рабочие просмотры, они должны видеть свои ошибки и исправлять их в следующих сценах. “Вот, видишь, видишь, как ты вся сморщилась! Рот — куриной жопкой! Надо губы распускать! Они должны быть пухло расслаблены”. Перед каждым кадром он требовал, чтобы Наталья сделала, как лошадка, губами: “Тпр-р-р-у-у-у.”. С тех пор Наташа всю жизнь пользуется этим нехитрым “лошадиным” приемом, чтобы губы некрасиво не поджимались.
   Группе дали выходные дни, а Андрон полетел в Москву показывать отснятый материал, его не было несколько дней. Неожиданно для самой себя Наташа страшно затосковала. Она не могла найти себе места, целыми днями слонялась по окрестностям аила: “А вдруг он не вернется, останется в Москве, и съемки прекратятся?”. Девушка беспокойно считала, сколько осталось дней до конца работы, и грустно думала: “Вот пройдет еще два-три месяца, все закончится и придется расстаться со всей съемочной группой, с Гогой, с Мишей, с Андроном…”.
   Но через три дня Андрей Сергеевич вернулся. Наталья с нетерпением ждала вечера, они договорились встретиться на заветном месте. Наконец, долгожданный миг наступил. Они долго, молча, сидели, крепко прижавшись друг к другу, и вдруг Андрон тихо сказал: “Ты знаешь… Я ехал в троллейбусе по Москве и думал о тебе. Вспоминал твой запах… Внезапно мне пришло в голову, что мы можем быть близки. От этой мысли я на мгновение ослеп… Мы должны пожениться”.
   У Наташи отнялись руки и ноги. Она была счастлива безмерно.
   Безмерности счастья способствовал, привезенный ей в подарок, французский лавандовый одеколон. С тех пор Наташа любит запах лаванды.
   Когда Андрей Сергеевич начал ухаживать за ней, он как-то спросил: “Чем от тебя так чудесно пахнет?”. В те времена продавались рижские, не хуже парижских, духи — “Желудь”. Маленький хорошенький флакончик в форме желудя, с неожиданно-приятным, терпким запахом.
 
   Двадцатого августа в день рождения Андрея Сергеевича съемочная группа решила устроить сабантуй. Режиссеру исполнялось двадцать семь лет. Повариха наготовила всяких вкусностей, ребята накупили водки. На радостях Андрон разрешил Наталье выпить несколько глоточков вина.
   Праздник был в пьяном разгаре, воздух тяжел и весел. Внимание, завитые локоны, выпитое вино дурманили голову Наташи. Андрон, крепко прижав девушку к себе, начал танцевать. Ее ноги ели касались пола. Вдруг откуда ни возьмись, к ним подскочила Клара Юсупджанова. Ее распущенные волосы обвили плечи Андрея Сергеевича, и она, ехидно мигнув Наталье, эдакой киргизской Лилит выкрикнула: “Андрон, когда ты перестанешь обманывать маленьких девочек?”. Дико засмеялась и завертелась, уносясь от земли на малярной кисточке.
   “О, как изменчиво счастье на земле!” — в этот момент Наташа горько осознала, что Андрон обманывает ее, и все об этом знают. Девушка бросилась вон. На улице было черно, зловеще выл холодный ветер, вдалеке раскачивался уличный фонарь, недавний свидетель их объятий. Качающиеся фонари в Наташиной жизни всегда предвещали недоброе. Откуда-то сверху послышался бесшабашный смех, кто-то больно схватил Наталью за руку. Не помня себя, девушка вырвалась и побежала, боясь оглянуться назад. В спину ей что-то дышало ледяным дыханием. Наташа, не разбирая дороги, влетела в сарайчик, закрылась на крючок, и, мгновенно раздевшись, нырнула в раскладушку. Внутри все умерло, сердце перестало биться, и она провалилась в черную пропасть. Это был не сон, это был обморок.
   Очнулась она, услышав шепот. Возле ее раскладушки на полу сидел Андрон. Он плакал и говорил:
   — Клара сказала, не подумав. Она тебе завидует, потому что сама хотела сыграть эту роль. Не обращай внимания...
   Как вы сюда вошли? — отчужденно спросила Наташа.
   “Всё вранье, никакой любви нет. Между нами всё кончено”, — про себя решила она и вышла в коридор. Дверь была заперта, но окно вместе с массивной рамой — высажено.
 
   Прошел месяц наступил Наташин день рождения, ей исполнялось восемнадцать лет. Леночка Анохина — монтажер, они жили вместе, предложила: “Давай, что-нибудь приготовим, пригласим гостей. Все-таки твое совершеннолетие”.
   Каким-то чудом в полуразрушенной печке, находившейся в их каморке, девушкам удалось развести огонь. Они приготовили баклажанную икру, наварили картошки, купили нехитрой закуски, вина. Пригласили гостей — Гошка Рерберг тоже был зван. С ним Наталья не разговаривала около двух месяцев. Причина была все та же — Клара. Георгий Иванович ничего не мог понять, больно щипался, так пытаясь примириться с артисткой.
   24-го сентября в их комнатенку ввалился огромный сноп цветов — из душистого облака смешно торчала головешка Гоши. Он оборвал цветы со всего пионерского лагеря, такое геройство не прошло незамеченным. Наталья милостиво позволила прикоснуться к своей щеке. Другие гости тоже подарили много цветов. Их сложили на Наташину раскладушку, и Мишенька Ромадин, изрядно выпив, уютненько улегся на них и заснул сладчайшим сном. Проснувшись под утро, он провозгласил: “Я, как Сталин, спал в цветах!”.
   В этот вечер Наташе было очень грустно. Болот Бейшеналиев, влюбленный в нее, начал препираться с Андроном. Они чуть не подрались.
   Пойдем погуляем, — предложил Андрон — Мне надо с тобой поговорить...
   — Наконец-то тебе исполнилось восемнадцать лет, и скоро мы сможем пожениться. Я очень хочу, чтобы мы были вместе. Ты одна можешь дать мне счастье и сделать мне спокойную жизнь, в которой я мог бы хоть что-нибудь сотворить. Я в это так верю!.. Хочу, чтобы ты мне нарожала пятерых ребятишек. Так хочется, чтобы в прихожей стоял целый ряд маленьких башмачков. Тебе будут помогать — домработница, мама… Я мечтаю о том, как мы будем с тобой путешествовать, будем купаться, слушать мексиканские песни… Я хочу, чтобы ты училась, стала одной из самых образованных и интересных женщин… Ты обязательно должна учить французский. У меня есть чудесный педагог Мария Владимировна. Когда мы приедем в Москву, ты будешь брать у нее уроки. Я хочу, чтобы ты училась в Сорбонне…
   Наталья молча слушала эту длинную тираду. Отчего-то ей стало еще грустнее. Она верила и не верила в его искренность. Девушка знала, что кино-экспедиция подходит к концу, от этого на душе было тяжело и тревожно. Она задавалась извечным вопросом: “Что будет дальше?”
 
   В начале октября съемки в Арале закончились. Так не хотелось покидать это обжитое место, где они провели больше трех месяцев. Нужно было переезжать во Фрунзе. В славной киргизкой столице пришлось сначала остановиться в студийном общежитии. Так как молодые люди решили пожениться, они стали жить вместе. Через неделю услужливый Воловик снял им номер-люкс все в той же гостинице “Тянь-Шань”.
   Становилось довольно холодно, начались тяжелые ночные съемки, Андрон нервничал — сказывалась накопившаяся усталость. На ноябрьские праздники решили полететь в Москву. Андрею не терпелось познакомить Наташу с мамой.

Смотрины

   Прибыв в Москву, Андрон привез свою невесту в однокомнатную квартиру возле метро “Аэропорт”. Комната была обставлена антикварной мебелью красного дерева, на полках в стройном порядке стояли ряды книг на французском и английском языках, на каждой плоскости лежал слой пыльки, что добавляло жилищу какую-то особенную старинную прелесть. Больше всего Наташе понравилась малюсенькая кухня в пять с половиной метров. Она ей показалась кухонькой гнома, которая, впрочем, была устроена очень рационально. “Я сам все проектировал! Сам рисовал чертежи!”, — с гордостью воскликнул Андрей и повлек за собой Наташу, ошарашенную гением его инженерной мысли — “А посмотри, какое на унитазе сидение! Я его привез из Парижа. Сядь, сядь. Чувствуешь, оно теплое. Оно всегда теплое!”. От приятной теплоты, ощущаемой ее задом, Наталья захлопала в ладоши. Она сразу влюбилась в свой новый дом и все-таки это была квартира мужская: “Ничего, я сделаю ее уютнее!”.
   В тот же вечер шестого ноября Андрей Сергеевич вознамерился представить свету жемчужину Казахстана. Жемчужина была озадачена не на шутку: “В чем же мне пойти в Дом Кино?”. После мучительных раздумий надела синий костюмчик английского покроя, сшитый ею еще в училище. (В интернате была портниха, которая подгоняла казенные вещи по размеру. Она научила Наташу шить по выкройкам). Костюм был из недорогой шерстяной ткани, но Наталья была так молода, хороша, на ней все прекрасно сидело. Девушка соорудила на голове красивую прическу, надела единственные туфли, купленные еще у Гаянки. Андрей Сергеевич долго маялся на кровати в ожидании, но, уважая “женский” ритуал, не смел подгонять. Долготерпение вознаградилось — “Ты будешь лучше всех!” — с восхищением, сказал Андрон, а Наталья знала, что он будет рядом, и ей ничего не было страшно.
   Тогда Дом Кино находился на улице Воровского, теперь Поварская, в здании, где сейчас ютится Театр киноактера, в штате которого Наталья Утевлевна состоит и поныне. Когда молодые приехали, было уже довольно поздно. Наташу поразило огромное количество пьяных людей. Святилище киноискусства представлялось ей совсем иначе. Пьяненькие приятели восторженно встречали Андрона, лобызали его свежевыбритые щеки и с беззастенчивым любопытством рассматривали его спутницу. “Господи, и это цвет нации!” — подумала Наталья. И вдруг ее глазам представилось удивительное зрелище, по фойе Дома Кино шла Прекрасная Елена — высокая, тоненькая, в платье леопардовой расцветки, с огромными бархатными глазами и глянцево-румяным лицом. Никогда Наташа не видела создания красивее. Все глядели ей вслед, мужчины — с восторгом, женщины — с завистью, это была восемнадцатилетняя Вика Федорова.
   Пойдем, я тебя познакомлю с Тарковским, — Андрон подвел невесту к невысо-
   кому человеку с худощавым лицом, сильно выпившему. Он громко разговаривал и целовал коленки рядом сидящих женщин.
   Андрей Тарковский — молодой гений советского кино!
   В Киргизии Андрон рассказывал Наташе, как они вместе писали сценарии, как были в Венеции, как Андрей жил у них на даче, как мама ухаживала за ним. Но в тот вечер в Доме Кино девушка почувствовала натянувшуюся струну между двумя Андреями. К тому же, к ее великому неудовольствию, захмелевшее дарование не обратило на нее ни малейшего внимания, продолжая целовать подставленные коленки.
   А Наталья смотрела на него широко раскрытыми глазами! Ее поразила картина “Иваново детство”, она видела фильм два года назад. Это было что-то совершенно новое, завораживающее дивной красотой кадров. В картине была магическая странность, поэзия, и трагизм.
   — В настоящем искусстве всегда есть тайна! Только посредственность понятна до конца! — отчаянно спорила Наталья с подругами. Балетные ребята — шумной ватагой побежали смотреть фильм. Их легкие головы не были приучены подолгу сосредотачиваться на чем-то, кроме сложных танцевальных па, и после просмотра все были недовольны тем, что зря потратили драгоценное время отдыха.
   На следующий день предстояло знакомство с мамой — Натальей Петровной Кончаловской. Прежде чем оправиться на дачу, Андрон с Наташей заехали на улицу Воровского — надо было забрать кое-какие продукты, и Андрей хотел показать, как живут его родители. Наталья так волновалась, что огромная квартира не произвела на нее должного впечатления.
   Молодых людей встретила Нина Павловна Герасимова — давняя подруга Натальи Петровны, которую попросили присматривать за домом. Позже, когда они познакомились поближе, Нина Павловна рассказала Наташе — “Ой, ты вошла такая маленькая! Бледная — бледная! Глаза огромные, голосок дрожит. Я так за тебя разволновалась, что места себе не находила. Все думала, как тебя встретит Наталья Петровна”.
   У этой женщины — интересная и трагичная судьба. В молодости Нина Павловна была потрясающей красавицей, даже тогда, после всех испытаний, выпавших ей, лицо Нины Павловны сохраняло следы былой красоты. Она вышла замуж за известного поэта — Михаила Герасимова. У них дома был литературный салон, куда часто приходили Маяковский и Есенин. Как рассказывала Нина Павловна, Есенин был влюблен в нее. Светская львица ввела в литературный круг своих знакомых молоденькую Наташу Кончаловскую.
   В 39-ом году мужа Нины Павловны арестовали и расстреляли, а ее сослали в Казахстан. Некогда салонная красавица провела в лагере десять лет, вернувшись оттуда совсем больным человеком. Она заболела бруцеллезом, этой редкой болезнью заражаются от скота. Ей все время было холодно, даже летом Нина Павловна часто ходила в шубе.
   Герасимова рассказывала Наташе, как страшно она жила в лагере, как голодала, как озверевшие женщины насиловали надзирателей. Она показывала девушке свои молодые фотографии, ее лицо было восхитительно — мерцающие глаза, высокий лоб, маленький аристократический рот. Когда Нине Павловне удавалось достать в лагере кусочек масла, она мазала им лицо, пытаясь сохранить ускользающую красоту.
   Через десять лет Нина Павловна вернулась в Москву, все ее напуганные родственники отказались от нее. Герасимовой пришлось обратиться за помощью к Наташе Кончаловской, которая была уже замужем за Сергеем Владимировичем Михалковым. Сергей Владимирович, прикрытый броней авторства Гимна Советского Союза, выхлопотал для “врага народа” комнатку в коммунальной квартире и маленькую пенсию. Герасимова поселилась неподалеку от них в Трубниковском переулке. Наталья Петровна опекала Нину Павловну до самой ее смерти — каждый месяц прибавляла денежек к мизерной пенсии, отдавала свою одежду, присылала продукты. Иногда благодарная Нина Павловна помогала Михалковым по хозяйству. Закончилась ее жизнь очень печально, она выбросилась из окна.
 
   К светлым советским праздникам в Москве выпал снег, было холодно. В своих армянских туфельках, незадачливая Наташа тут же промочила ноги. В такси, по дороге на Николину Гору, Андрей грел на коленях ножки любимой.
   Когда они вошли в дом, все с шумным любопытством уставились на нее, Наташа выдохнула: “Ой, я сейчас”, и быстро убежала в ванную комнату. Там она сняла бигуди, долго колдовала над прической, подкрасилась. И, сдержавши свое обещание, ровно через час появилась в столовой. “Ах, ну это же абсолютный Гоген!” — восхитилась Наталья Петровна — “Какая хорошенькая!”. Сели обедать. Юная гостья ела с большим аппетитом, что очень понравилось будущей свекрови.
   После трапезы Наталья Петровна завернула девушку в огромную оренбургскую шаль и выдала свои боты. Отправились гулять. По дороге зашли в несколько домов. Бережно раскутывая ее, Наталья Петровна радостно представляла своим друзьям: “Невеста Андрона!”. Все с любопытством смотрели на экзотический экземпляр, ласково поддакивали Кончаловской — “Да, да абсолютный Гоген!”. Наталья Петровна, так же осторожно закутывала невестку, и они шли дальше. Так они посетили дома всех знакомых на Николиной Горе.
   Наталья Петровна сразу же понравилась девушке, она была очень ласкова с Наташей, отдала ей свою шаль и резиновые сапоги и, чтобы та не обиделась обыденности подарка, заверила: “Возьми, пригодится. В Киргизии скоро начнутся холода”. Эта крупная дама, несмотря на свой уважаемый возраст, была энергична, восторженна, даже шаловлива. Все, что рассказывал Андрон, обожавший свою мать, подтвердилось. А дом Кончаловских! В него невозможно не влюбиться, он искусно соблазняет гостей своей красотой, уютом, там всегда вкусно и празднично.
   Московские чудеса продолжались. Восьмого сентября Андрон пригласил невесту пообедать в “Националь”, сказал, что хочет познакомить с самым близким другом. Наташа удивилась, с каким подобострастием гардеробщики поклонились Андрону: “Здравствуйте, Андрей Сергеевич, давненько вы у нас не бывали!”.
   — Ну, прямо, как в “Повестях Белкина”! Как они Вас любят!
   — Х-м, если бы не революция, они были бы моими крестьянами. Они из Михалково — нашего имения.
   Друг Андрона — Влад Чесноков был переводчиком у Хрущева, часто ездил за границу. Он очень много знал, иронично рассказывал о жизни “слуг народа”, Советскую власть называл Софьей Власьевной. Влад любил Андрона, и его ласковая любовь тут же распространилась и на Наташу. В этот вечер, опьяненная счастьем, обаянием собеседников и бокалом “Киндзмараули”, Наталья позвонила Симе Владимировне. Директриса обрадовалась, услышав воспитанницу: “Где ты? Как у тебя дела? Как ты оказалась в Москве?”. “Сима Владимировна, я выхожу замуж! Да, да! За Андрона Кончаловского! Я прилетела в Москву познакомиться с его родителями!”. От радости Наташа не могла стоять на месте, на каждом слове она смешно подпрыгивала.
 
   Вечером 11-го ноября молодые люди вернулись во Фрунзе. Когда они вошли в свой номер-люкс, тут же раздался телефонный звонок.
   — Наташа, мне плохо. Срочно приезжай! — услышала девушка голос своей мамы. Андрон повез невесту на автовокзал, посадил в такси. Наталья очень нервничала — “До Алма-Аты 230 километров. Скорей бы доехать!” — всю дорогу подгоняла таксиста. Через три часа, поздно ночью она добралась до дома.
 
   На пороге ее встретила мама. Мария Константиновна не выглядела больной: “Мне позвонила Серафима Владимировна”, — сказала она, гневно теребя пояс платья — “Почему я от нее, из Москвы, узнаю, что ты выходишь замуж? А-а-а?”
   В ответ растерянное молчание.
   — Молчишь! Никуда ты больше не поедешь. Сниматься мы тебя не отпустим!
   — Я не могу сорвать съемки — у меня договор!
   — Он — мерзавец! Он первым делом должен был прийти к нам!
   Имени Андрона не желали произносить, дабы не осквернять уста. Не раздеваясь, Наталья села в кресло — четверо суток она ничего не ела, только пила. Вся семья ополчилась на девушку. Только Танечка тайком пробиралась к сестре, совала под нос яблоко и, плача, уговаривала: “Ну, хоть яблочко съешь! Ведь с голоду помрешь!”. Беспрерывно кто-то звонил по телефону, Мария Константиновна резко отвечала, бросала трубку.
   Через день после пропажи артистки взволнованный режиссер примчался в Алма-Ату, захватив с собой директора картины Воловика. Они затаились возле Наташиного дома, от переживаний у Андрея Сергеевича начался понос. Поэтому помимо слежки за подъездом возлюбленной, он был занят поисками укромного местечка, где можно было бы приземлиться. Верный Воловик стоял на карауле. Каждый час Андрон звонил Марии Константиновне, умоляя вернуть Наталью. Никакие уговоры не помогали, мать была непреклонна. Она, подобна церберу, сторожила двери в комнату, где четверо суток прела в сапогах и пальто ее непокорная дочь. Тем временем отца семейства вызывали в ЦК — уговаривали, грозили исключить из партии. “Пожалуйста, исключайте”, — спокойно говорил он — “Но дочь не отпущу”.
   На пятый день Натальиного заточения пришла какая-то женщина. В соседней комнате Мария Константиновна и незнакомка громко о чем-то спорили. Наташа с бьющимся сердцем, осторожно встала, вышла в коридор. И вдруг обнаружила, что входная дверь открыта. Перелетая через ступеньки, она выскочила на улицу, и попала прямо в объятия Андрона. Он тут же посадил девушку в “рафик” и они скорее помчались прочь.
   Крепко обнявшись, Андрон с Наташей сидели и плакали. Наконец, он опомнился и воскликнул:
   — Надо заехать в ЦК к секретарю Джангильдину, поблагодарить за помощь.
   — За какую помощь?
   — Он вызывал твоего упрямого отца. Требовал вернуть тебя.