– Я вас предупреждал: не трогайте Павора.
   – Какого черта, – сказал Виктор. – Во-первых, я его не трогал. Это он меня трогал. А во-вторых, он свинья. Вы знаете, что он помогает бургомистру упечь вас под суд?
   – Догадываюсь.
   – Вас это не волнует?
   – Нет. Руки у них коротки. То есть у бургомистра коротки и у суда.
   – А у Павора?
   – А у Павора руки длинные, – сказал Голем. – И поэтому перестаньте при нем бренчать. Вы же видите, что я при нем не бренчу.
   – Интересно, при ком вы бренчите, – проворчал Виктор.
   – При вас я иногда бренчу. У меня к вам слабость. Налейте мне коньяку.
   – Прошу. – Виктор налил. – Может, разбудим Квадригу? Что он, в самом деле, даже не защитил меня от Павора?
   – Нет, не надо его будить. Давайте поговорим. Зачем вы впутываетесь в эти дела? Кто вас просил угонять грузовик?
   – Мне так захотелось, – сказал Виктор. – Свинство – задерживать книги. И потом, меня расстроил бургомистр. Он покусился на мою свободу. Каждый раз, когда покушаются на мою свободу, я начинаю хулиганить… Кстати, Голем, а может генерал Пферд заступиться за меня перед бургомистром?
   – Чихал он на вас вместе с бургомистром, – сказал Голем. – У него своих забот хватает.
   – А вы ему скажите – пусть заступится. А не то я напишу разгромную статью против вашего лепрозория, как вы кровь христианских младенцев используете для лечения очковой болезни. Вы думаете, я не знаю, зачем мокрецы приваживают детишек? Они, во-первых, сосут из них кровь, а во-вторых, растлевают. Опозорю вас перед всем миром. Кровосос и растлитель под маской врача. – Виктор чокнулся с Големом и выпил. – Между прочим, я говорю серьезно. Бургомистр принуждает меня написать именно такую статью. Вам, конечно, это тоже известно.
   – Нет, – сказал Голем. – Но это не существенно.
   – Я вижу, вам все не существенно, – сказал Виктор. – Весь город против вас – не существенно. Вас отдают под суд – не существенно. Санинспектор Павор раздражен вашим поведением – не существенно. Модный писатель Банев тоже раздражен и готовит гневное перо – опять же не существенно. Может быть, генерал Пферд – это псевдоним господина президента?.. Кстати, этот всемогущий генерал знает, что вы – коммунист?
   – А почему раздражен писатель Банев? – спокойно спросил Голем. – Только не орите так, Тэдди оборачивается.
   – Тэдди – наш человек, – возразил Виктор. – Впрочем, он тоже раздражен: его заели мыши. – Он насупил брови и закурил сигарету. – Погодите, что это вы меня спрашивали… А, да. Я раздражен потому, что вы не пустили меня в лепрозорий. Все-таки я совершил благородный поступок. Пусть даже глупый, но ведь все благородные поступки глупы. И еще раньше я носил мокреца на спине.
   – И дрался за него, – добавил Голем.
   – Вот именно. Дрался.
   – С фашистами, – сказал Голем.
   – Именно с фашистами.
   – А у вас пропуск есть? – спросил Голем.
   – Пропуск… Вот Павора вы тоже не пускаете, и он на глазах превратился в демофоба.
   – Да, Павору здесь не везет, – сказал Голем. – Вообще он способный работник, но здесь у него ничего не получается. Я все жду, когда он начнет делать глупости. Кажется, уже начинает.
   Доктор Р. Квадрига поднял взлохмаченную голову и сказал:
   – Крепко. Вот пойду, и там посмотрим. Дух вон. – Голова его снова со стуком упала на стол.
   – А все-таки, Голем, – сказал Виктор, понизив голос. – Это правда, что вы – коммунист?
   – Мне помнится, компартия у нас запрещена, – заметил Голем.
   – Господи, – сказал Виктор. – А какая партия у нас разрешена? Я же не о партии спрашиваю, а о вас…
   – Я, как видите, разрешен, – сказал Голем.
   – В общем, как хотите, – сказал Виктор. – Мне-то все равно. Но бургомистр… Впрочем, на бургомистра вам наплевать. А вот если дознается генерал Пферд…
   – Но мы же ему не скажем, – доверительно шепнул Голем. – Зачем генералу вдаваться в такие мелочи? Знает он, что есть лепрозорий, а в лепрозории – какой-то Голем, мокрецы какие-то, ну и ладно.
   – Странный генерал, – задумчиво сказал Виктор. – Генерал от лепрозория. Между прочим, с мокрецами у него, наверное, скоро будут неприятности. Я это чувствую повышенным чутьем художника. В нашем городе прямо-таки свет клином сошелся на мокрецах.
   – Если бы только в городе, – сказал Голем.
   – А в чем дело? Это же просто больные люди, и даже, кажется, не заразные.
   – Не хитрите, Виктор. Вы прекрасно знаете, что это не просто больные люди. Они даже заразны не совсем просто.
   – То есть?
   – То есть Тэдди вот, например, заразиться от них не может. И бургомистр не может, не говоря уже о полицмейстере. А кто-нибудь другой – может.
   – Вы, например.
   Голем взял бутылку, с удовольствием посмотрел ее на свет и разлил коньяк.
   – Я тоже не могу. Уже.
   – А я?
   – Не знаю. Вообще это – только моя гипотеза. Не обращайте внимания.
   – Не обращаю, – грустно сказал Виктор. – А чем они еще необыкновенны?
   – Чем они необыкновенны… – повторил Голем. – Вы могли сами заметить, Виктор, что все люди делятся на три большие группы. Вернее, на две большие и одну маленькую… Есть люди, которые не могут жить без прошлого, они целиком в прошлом, более или менее отдаленном. Они живут традициями, обычаями, заветами, они черпают в прошлом радость и пример. Скажем, господин президент. Что бы он делал, если бы у нас не было нашего великого прошлого? На что бы он ссылался и откуда бы он взялся вообще?.. Потом, есть люди, которые живут настоящим и знать не желают будущего и прошлого. Вот вы, например. Все представления о прошлом вам испортил господин президент, в какое бы прошлое вы ни заглянули, везде вам видится все тот же господин президент. Что же до будущего, то вы не имеете о нем ни малейшего представления и, по-моему, боитесь иметь… И, наконец, есть люди, которые живут будущим. В заметных количествах они появились недавно. От прошлого они совершенно справедливо не ждут ничего хорошего, а настоящее для них – это только материал для построения будущего, сырье… Да они, собственно, и живут-то уже в будущем… на островках будущего, которые возникли вокруг них в настоящем… – Голем, как-то странно улыбаясь, поднял глаза к потолку. – Они умны, – проговорил он с нежностью. – Они чертовски умны – в отличие от большинства людей. Они все как на подбор талантливы, Виктор. У них странные желания и полностью отсутствуют желания обыкновенные.
   – Обыкновенные желания – это, например, женщины…
   – В каком-то смысле – да.
   – Водка, зрелища?
   – Безусловно.
   – Страшная болезнь, – сказал Виктор. – Не хочу… И все равно непонятно… Ничего не понимаю. Ну, то, что умных людей сажают за колючую проволоку, – это я понимаю. Но почему их выпускают, а к ним не пускают…
   – А может быть, это не они сидят за колючей проволокой, а вы сидите.
   Виктор усмехнулся.
   – Подождите, – сказал он. – Это еще не все непонятное. При чем здесь, например, Павор? Ну ладно, меня не пускают, я – человек посторонний. Но должен же кто-то инспектировать состояние постельного белья и отхожих мест? Может быть, у вас там антисанитарные условия.
   – А если его интересуют не санитарные условия?
   Виктор в замешательстве посмотрел на Голема.
   – Вы опять шутите? – спросил он.
   – Опять нет, – ответил Голем.
   – Так он что, по-вашему, шпион?
   – Шпион – слишком емкое понятие, – возразил Голем.
   – Погодите, – сказал Виктор. – Давайте начистоту. Кто намотал проволоку и поставил охрану?
   – Ох уж эта проволока, – вздохнул Голем. – Сколько об нее было порвано одежды, а эти солдаты постоянно болеют поносом. Вы знаете лучшее средство от поноса? Табак с портвейном… Точнее, портвейн с табаком.
   – Ладно, – сказал Виктор. – Значит, генерал Пферд. Ага… – сказал он. – И этот молодой человек с портфелем… Вот оно что! Значит, это у вас просто военная лаборатория. Понятно… А Павор, значит, не военный. По другому, значит, ведомству. Или, может быть, он шпион не наш, иностранный?
   – Упаси бог! – сказал Голем с ужасом. – Этого нам еще не хватало…
   – Так… А он знает, кто этот парень с портфелем?
   – Думаю, да, – сказал Голем.
   – А этот парень знает, кто такой Павор?
   – Думаю, нет, – сказал Голем.
   – Вы ему ничего не сказали?
   – Какое мне дело?
   – И генералу Пферду не сказали?
   – И не подумал.
   – Это несправедливо, – произнес Виктор. – Надо сказать.
   – Слушайте, Виктор, – сказал Голем. – Я позволил вам болтать на эту тему только для того, чтобы вы испугались и не лезли в чужую кашу. Вам это совершенно ни к чему. Вы и так уже на заметке, вас могут погасить, вы даже пикнуть не успеете.
   – Меня испугать нетрудно, – сказал Виктор со вздохом. – Я напуган с детства. И все-таки я никак не могу понять: что им всем нужно от мокрецов?
   – Кому – им? – устало и укоризненно спросил Голем.
   – Павору. Пферду. Парню с портфелем. Всем этим крокодилам.
   – Господи, – сказал Голем. – Ну что в наше время нужно крокодилам от умных и талантливых людей? Я вот не понимаю, что вам от них нужно. Что вы лезете во все эти дела? Мало вам своих собственных неприятностей? Мало вам господина президента?
   – Много, – согласился Виктор. – Я сыт по горло.
   – Ну и прекрасно. Поезжайте в санаторий, возьмите с собой пачку бумаги… Хотите, я подарю вам пишущую машинку?
   – Я пишу по старой системе, – сказал Виктор. – Как Хемингуэй.
   – Вот и прекрасно. Я вам подарю огрызок карандаша. Работайте, любите Диану. Может быть, вам еще сюжет дать? Может быть, вы уже исписались?
   – Сюжеты рождаются из темы, – важно сказал Виктор. – Я изучаю жизнь.
   – Ради бога, – сказал Голем. – Изучайте жизнь сколько вам угодно. Только не вмешивайтесь в процессы.
   – Это невозможно, – возразил Виктор. – Прибор неизбежно влияет на картину эксперимента. Разве вы забыли физику? Ведь мы наблюдаем не мир как таковой, а мир плюс воздействие наблюдателя.
   – Вам уже один раз дали кастетом по черепу, а в следующий раз могут просто пристрелить.
   – Ну, – сказал Виктор, – во-первых, может быть, вовсе не кастетом, а кирпичом. А во-вторых – мало ли где мне могут дать по черепу. Мне в любой момент могут подвесить, так что же теперь – из номера не выходить?
   Голем покусал нижнюю губу. У него были желтые лошадиные зубы.
   – Слушайте вы, прибор, – сказал он. – Вы тогда вмешались в эксперимент совершенно случайно – и немедленно получили по башке. Если теперь вы вмешаетесь сознательно…
   – Я ни в какой эксперимент не вмешивался, – сказал Виктор. – Я шел себе спокойно от Лолы и вдруг вижу…
   – Идиот, – сказал Голем. – Идет он себе и видит. Надо было перейти на другую сторону, ворона вы безмозглая!
   – Чего это ради я буду переходить на другую сторону?
   – А того ради, что один ваш хороший знакомый занимался выполнением своих прямых обязанностей, а вы туда влезли, как баран.
   Виктор выпрямился.
   – Какой еще хороший знакомый? Там не было ни одного знакомого.
   – Знакомый подоспел сзади с кастетом. У вас есть знакомые с кастетами?
   Виктор залпом допил свой коньяк. С удивительной отчетливостью он вспомнил: Павор с покрасневшим от гриппа носом вытаскивает из кармана платок, и кастет со стуком падает на пол – тяжелый, тусклый, прикладистый.
   – Бросьте, – сказал Виктор и откашлялся. – Ерунда. Не мог Павор…
   – Я не называл никаких имен, – возразил Голем.
   Виктор положил руки на стол и оглядел свои сжатые кулаки.
   – При чем здесь его обязанности? – спросил он.
   – Кому-то понадобился живой мокрец, очевидно. Киднэпинг.
   – А я помешал?
   – Пытались помешать.
   – Значит, они его все-таки схватили?
   – И увезли. Скажите спасибо, что вас не прихватили – во избежание утечки информации. Их ведь судьбы литературы не занимают.
   – Значит, Павор… – медленно сказал Виктор.
   – Никаких имен, – напомнил Голем строго.
   – Сукин сын, – сказал Виктор. – Ладно, посмотрим… А зачем им понадобился мокрец?
   – Ну как – зачем? Информация… Где взять информацию? Сами знаете – проволока, солдаты, генерал Пферд…
   – Значит, сейчас его там допрашивают? – проговорил Виктор.
   Голем долго молчал. Потом сказал:
   – Он умер.
   – Забили?
   – Нет. Наоборот. – Голем снова помолчал. – Они болваны. Не давали ему читать, и он умер от голода.
   Виктор быстро взглянул на него. Голем печально улыбался. Или плакал от горя. Виктор вдруг почувствовал ужас и тоску, душную тоску. Свет торшера померк. Это было похоже на сердечный приступ. Виктор задохнулся и с трудом оттянул узел галстука. Боже мой, подумал он, какая же это дрянь, какая гадость, бандит, холодный убийца… а после этого, через час, помыл руки, попрыскался духами, прикинул, какие благодарности перепадут от начальства, и сидел рядом, и чокался со мной, и улыбался мне, и говорил со мной как с товарищем, подлец, и все врал, улыбался и врал, с удовольствием врал, наслаждался, издевался надо мной, хихикал в кулак, когда я отворачивался, подмигивал сам себе, а потом сочувственно спрашивал, что у меня с головой… Словно сквозь черный туман, Виктор видел, как доктор Р. Квадрига медленно поднял голову, разинул в неслышном крике запекшийся рот и стал судорожно шарить по скатерти трясущимися руками, как слепой, и глаза у него были как у слепого, когда он вертел головой и все кричал, кричал, а Виктор ничего не слышал… И правильно, я сам дерьмо, никому не нужный, мелкий человечек, в морду меня, сапогом, и держать за руки, не давать утираться, и на кой черт я кому нужен, надо было бить крепче, чтобы не встал, а я как во сне, ватными кулаками, и, боже мой, на кой черт я живу, и на кой черт живут все, ведь это так просто, подойти сзади и ударить железом в голову, и ничего не изменится, ничего в мире не изменится, родится за тысячу километров отсюда в ту же самую секунду другой такой же ублюдок… Жирное лицо Голема обрюзгло еще сильнее и стало черным от проступившей щетины, глаза совсем заплыли, он лежал в кресле неподвижно, как бурдюк с прогорклым маслом, двигались только пальцы, когда он медленно брал рюмку за рюмкой, беззвучно отламывал ножку, ронял и снова брал, и снова ломал и ронял… И никого не люблю, не могу любить Диану, мало ли с кем я сплю, спать все умеют, но разве можно любить женщину, которая тебя не любит, а женщина не может любить, когда ты не любишь ее, и так все вертится в проклятом бесчеловечном кольце, как змея вертится, гонится за своим хвостом, как животные, спариваются и разбегаются, только животные не придумывают слов и не сочиняют стихов, а просто спариваются и разбегаются… А Тэдди плакал, поставив локти на стойку, положив костлявый подбородок на костлявые кулаки, его лысый лоб шафранно блестел под лампой, и по впалым щекам безостановочно текли слезы, и они тоже блестели под лампой… А все потому, что я – дерьмо, и никакой не писатель, какой из меня, к черту, писатель, если я не терплю писать, если писать для меня – это мучение, стыдное, неприятное занятие, что-то вроде болезненного физиологического отправления, вроде поноса, вроде выдавливания гноя из чирья, ненавижу, страшно подумать, что придется заниматься этим всю жизнь, что уже обречен, что теперь уже не отпустят, а будут требовать: давай, давай, и я буду давать, но сейчас не могу, даже думать об этом не могу, Господи, пусть я не буду об этом думать, а то меня вырвет… Бол-Кунац стоял за спиной Р. Квадриги и смотрел на часы, тоненький, мокрый, с мокрым свежим лицом, с чудными темными глазами, и от него, разрывая плотную горячую духоту, шел свежий запах – запах травы и ключевой воды, запах лилий, солнца и стрекоз над озером… И мир вернулся. Только какое-то смутное воспоминание, или ощущение, или воспоминание об ощущении метнулось за угол: чей-то отчаянный оборвавшийся крик, непонятный скрежет, звон, хруст стекла…
   Виктор облизнул губы и потянулся за бутылкой. Доктор Р. Квадрига, лежа головой на скатерти, хрипло бормотал: «Ничего не нужно. Спрячьте меня. Ну их…» Голем озабоченно сметал со стола стеклянные обломки.
   Бол-Кунац сказал:
   – Господин Голем, простите, пожалуйста, вам письмо. – Он положил перед Големом конверт и снова взглянул на часы. – Добрый вечер, господин Банев, – сказал он.
   – Добрый вечер, – сказал Виктор, наливая себе коньяку.
   Голем внимательно читал письмо. За стойкой Тэдди шумно сморкался в клетчатый носовой платок.
   – Слушай, Бол-Кунац, – сказал Виктор. – Ты видел, кто меня тогда ударил?
   – Нет, – ответил Бол-Кунац, поглядев ему в глаза.
   – Как так – нет? – сказал Виктор, нахмурившись.
   – Он стоял ко мне спиной, – объяснил Бол-Кунац.
   – Ты его знаешь, – сказал Виктор. – Кто это был?
   Голем издал неопределенный звук. Виктор быстро оглянулся на него. Голем, не обращая ни на кого внимания, задумчиво рвал записку на мелкие клочки. Обрывки он спрятал в карман.
   – Вы ошибаетесь, – сказал Бол-Кунац. – Я его не знаю.
   – Банев, – пробормотал Р. Квадрига. – Я тебя прошу… Я не могу там один. Пойдем со мной… Очень жутко…
   Голем поднялся, поискал пальцем в жилетном кармане, потом крикнул:
   – Тэдди! Запишите на меня… и учтите, что я разбил четыре рюмки… Ну, я пошел, – сказал он Виктору. – Подумайте и примите разумное решение. Может быть, вам лучше даже уехать.
   – До свидания, господин Банев, – вежливо сказал Бол-Кунац. Виктору показалось, что мальчик едва заметно отрицательно качнул головой.
   – До свидания, Бол-Кунац, – сказал он. – До свидания.
   Они ушли. Виктор в задумчивости допил коньяк. Подошел официант, лицо у него было опухшее, в красных пятнах. Он стал убирать со стола, и движения его были непривычно неловки и неуверенны.
   – Вы здесь недавно? – спросил Виктор.
   – Да, господин Банев. Сегодня с утра.
   – А что же Питер? Заболел?
   – Нет, господин Банев. Он уехал. Не выдержал. Я тоже, наверное, уеду…
   Виктор посмотрел на Р. Квадригу.
   – Отведите его потом в номер, – сказал он.
   – Да, конечно, господин Банев, – ответил официант нетвердым голосом.
   Виктор расплатился, прощально помахал Тэдди и вышел в вестибюль. Он поднялся на второй этаж, подошел к двери Павора, поднял руку, чтобы постучать, постоял так немного и, не постучав, снова спустился вниз. Портье за своей конторкой с изумлением рассматривал руки. Руки у него были мокрые, к ним пристали клочья волос, и волосами был обсыпан его форменный сюртук, а на лице, на обеих щеках, вспухли свежие царапины. Он посмотрел на Виктора – глаза у него были ошалелые. Но сейчас нельзя было замечать всех этих странностей, это было бы бестактно и жестоко, и тем более нельзя было говорить об этом, необходимо было сделать вид, будто ничего не случилось, все это надо было отложить на потом, на завтра или, может быть, даже на послезавтра. Виктор спросил:
   – Где остановился этот… знаете, молодой человек в очках, он всегда ходит с портфелем.
   Портье замялся. Как бы в поисках выхода, он посмотрел на номерную доску с ключами, потом все-таки ответил:
   – В триста двенадцатом, господин Банев.
   – Спасибо, – сказал Виктор, кладя на конторку монету.
   – Только они не любят, когда их беспокоят, – нерешительно предупредил портье.
   – Я знаю, – сказал Виктор. – Я и не думал их беспокоить. Я просто так спросил… загадал, понимаете ли: если в четном, то все будет хорошо.
   Портье бледно улыбнулся.
   – Какие же у вас могут быть неприятности, господин Банев, – вежливо сказал он.
   – Всякие могут быть, – вздохнул Виктор. – Большие и малые. Спокойной ночи.
   Он поднялся на третий этаж, двигаясь неторопливо, нарочито неторопливо, словно бы для того, чтобы все обдумать, и взвесить, и прикинуть возможные последствия, и учесть все на три года вперед, но на самом деле думал он только о том, что ковер на лестнице давным-давно пора сменить, облез ковер, вытерся. И только уже перед тем, как постучать в дверь триста двенадцатого номера (люкс, две спальни и гостиная, телевизор, приемник первого класса, холодильник и бар), он чуть не сказал вслух: «Вы крокодилы, господа? Очень приятно. Так вы у меня будете жрать друг друга».
   Стучать пришлось довольно долго: сначала деликатно, костяшками пальцев, а когда не ответили – более решительно, кулаком, а когда и на это не отреагировали – только скрипнули половицей и задышали в замочную скважину, – тогда, повернувшись задом, каблуком, уже совсем грубо.
   – Кто там? – спросил наконец голос за дверью.
   – Сосед, – ответил Виктор. – Откройте на минутку.
   – Что вам надо?
   – Мне надо сказать вам пару слов.
   – Приходите утром, – сказал голос за дверью. – Мы уже спим.
   – Черт бы вас подрал, – сказал Виктор, рассердившись. – Вы хотите, чтобы меня здесь увидели? Откройте, чего вы боитесь?
   Щелкнул ключ, и дверь приоткрылась. В щели появился тусклый глаз долговязого профессионала. Виктор показал ему раскрытые ладони.
   – Пару слов, – сказал он.
   – Входите, – сказал долговязый. – Только без глупостей.
   Виктор вошел в прихожую, долговязый закрыл за ним дверь и зажег свет. Прихожая была тесная, вдвоем они с трудом помещались в ней.
   – Ну, говорите, – сказал долговязый. Он был в пижаме, спереди чем-то запачканной. Виктор с изумлением принюхался – от долговязого несло спиртным. Правую руку он, как и полагалось, держал в кармане.
   – Мы так и будем здесь беседовать? – осведомился Виктор.
   – Да.
   – Нет, – сказал Виктор. – Здесь я беседовать не буду.
   – Как хотите, – сказал долговязый.
   – Как хотите, – сказал Виктор. – Мое дело маленькое.
   Они помолчали. Долговязый, уже не скрываясь, внимательно обшаривал Виктора глазами.
   – Кажется, ваша фамилия Банев? – сказал он.
   – Кажется.
   – Ага, – сказал долговязый хмуро. – Так какой же вы сосед? Вы живете на втором этаже.
   – Сосед по гостинице, – объяснил Виктор.
   – Ага… Так что вам нужно, я не пойму.
   – Мне нужно кое-что вам сообщить, – сказал Виктор. – Есть кое-какая информация. Но я уже начинаю раздумывать, стоит ли.
   – Ну, ладно, – сказал долговязый. – Пойдемте в ванную.
   – Знаете, – сказал Виктор, – я, пожалуй, уйду.
   – А почему вы не хотите в ванную? Что за капризы?
   – Вы знаете, – сказал Виктор, – я раздумал. Я, пожалуй, пойду. В конце концов, это не мое дело. – Он сделал движение.
   Долговязый даже закряхтел от раздиравших его противоречий.
   – Вы, по-моему, писатель, – сказал он. – Или я вас с кем-то путаю?
   – Писатель, писатель, – сказал Виктор. – До свидания.
   – Да нет, погодите. Так бы сразу и сказали. Пойдемте. Вот сюда.
   Они вошли в гостиную, где сплошь были портьеры – справа портьеры, слева портьеры, прямо, на огромном окне, портьеры. Огромный телевизор в углу сверкал цветным экраном, звук был выключен. В другом углу из мягкого кресла под торшером смотрел на Виктора поверх развернутой газеты очкастый молодой человек, тоже в пижаме и шлепанцах. Рядом с ним на журнальном столике возвышалась четырехугольная бутылка и сифон. Портфеля нигде не было видно.
   – Добрый вечер, – сказал Виктор.
   Молодой человек молча наклонил голову.
   – Это ко мне, – сказал долговязый. – Не обращай внимания.
   Молодой человек снова кивнул и закрылся газетой.
   – Прошу сюда, – сказал долговязый. Они прошли в спальню направо, и долговязый сел на кровать. – Вот кресло, – сказал он. – Садитесь и выкладывайте.
   Виктор сел. В спальне густо пахло застоявшимся табачным дымом и офицерским одеколоном. Долговязый сидел на кровати и смотрел на Виктора, не вынимая руки из кармана. В гостиной хрустела газета.
   – Ладно, – сказал Виктор. Не то чтобы ему удалось полностью преодолеть отвращение, но, раз он сюда пришел, надо было говорить. – Я примерно представляю себе, кто вы такие. Может быть, я ошибаюсь, и тогда все в порядке. Но если я не ошибаюсь, то вам полезно будет узнать, что за вами следят и стараются вам помешать.
   – Предположим, – сказал долговязый. – И кто же за нами следит?
   – Вами очень интересуется человек по имени Павор Сумман.
   – Что? – сказал долговязый. – Санинспектор, что ли?
   – Он не санинспектор. Вот, собственно, и все, что я хотел вам сказать. – Виктор встал, но долговязый не пошевелился.
   – Предположим, – повторил он. – А откуда вы, собственно, все это знаете?
   – Это важно? – спросил Виктор.
   Некоторое время долговязый раздумывал.
   – Предположим, что не важно, – произнес он.
   – Ваше дело – проверить, – сказал Виктор. – А я больше ничего не знаю. До свидания.
   – Да куда же вы, погодите, – сказал долговязый. Он нагнулся к туалетному столику, вытащил бутылку и стакан. – Так хотели войти и теперь уже уходите… Ничего, если из одного стакана?
   – Это смотря что, – ответил Виктор и снова сел.
   – Шотландское, – сказал долговязый. – Устраивает?
   – Настоящее шотландское?
   – Настоящий скотч. Получайте. – Он протянул Виктору стакан.
   – Живут же люди, – сказал Виктор и выпил.
   – Куда нам до писателей, – сказал долговязый и тоже выпил. – Вы бы все-таки рассказали толком…
   – Бросьте, – сказал Виктор. – Вам за это деньги платят. Я вам назвал имя, адрес вы сами знаете, вот и займитесь. Тем более что я на самом деле ничего не знаю. Разве что… – Виктор остановился и сделал вид, что его осенило. Долговязый немедленно клюнул.
   – Ну? – сказал он. – Ну?
   – Я знаю, что он похитил одного мокреца и что он действовал вместе с городскими легионерами. Как его там… Фламента… Ювента…