- НАТО еще раз подтвердило свое единодушие.
   Атлантика - северная трасса
   Старт
   Не торопясь, карабин за карабином, я ставлю передний парус. Внимательно слежу за каждым бегущим к нему тросом. Поглядываю на затянутое облаками небо и по их движению определяю, что старт будет классическим против ветра. Для небольших яхт это дополнительный шанс. Все последние приготовления внешне я выполняю очень спокойно, а сам перебираю в мыслях возможные упущения, еще раз лихорадочно оцениваю лучшие варианты старта, хотя все уже давно мной обдуманы. Решено также, что через Атлантику я иду самым коротким путем, где ожидают меня айсберги, туманы, встречные ветры и штормы. Может быть, эти опасности расхолодят некоторых яхтсменов и я окажусь в выигрыше.
   "Комодор", стоявший все время рядом с "Полонезом", отходит и швартуется возле "Юпитера". Я принайтовил в каюте все мелкие предметы, чтобы они не летали по ней, когда яхта начнет скакать по волнам. Образцовый порядок у меня и на палубе. С трудом сдерживаюсь, чтобы еще раз не проверить, как работают тросы, блоки, крепления парусов.
   Через открытый шлюз выходят на старт первые участники гонки. В бассейне Милбой-док суетится туча моторок с красными флагами, вытягивая на буксире одну яхту за другой. Обычно здесь помогала всем одна моторка, которую обслуживал Дэйв Дингам, расторопный молодой человек, мастер на все руки. Он неплохо справлялся с делом, пытаясь удовлетворить нужды почти шестидесяти стартующих яхтсменов. Увидев, что ко мне подплывает именно Дэйв, я очень обрадовался. Подпираемый сбоку моторкой, "Полонез" быстро выходит из бассейна.
   Залив переполнен всевозможными плавающими и порхающими судами, но я предполагал, что толкучка будет намного больше. Этого не случилось, вероятно, потому, что посередине бассейна оставлено свободное пространство для стартующих яхт. Все остальные яхты кружили в разных концах залива или еще не вышли из Милбой-дока.
   Я веду "Полонез" под острым углом к ветру, чтобы оставить в стороне стартовое поле со снующими на нем моторками. И вижу, что точно так же делает Фрэнсис Чичестер, пробираясь на "Джипси Мот-V" возле самого берега. Мимо меня проходит "Бинки-II", и Майк Мак-Маллен, который тоже выбрал "север", приветственно машет мне рукой. Рихард Конкольский, занятый чем-то на палубе своей маленькой "Нике", не замечает, как я проплываю около него с подветренной стороны.
   За десять минут до старта я нахожусь возле судна гоночной комиссии и накладываю стопор* в момент подачи предупредительного сигнала. Через пять минут, сделав большой круг, я снова оказываюсь на том же месте. Проверяю время. И замечаю, что ветер слегка изменил направление. Теперь более выгодна противоположная сторона линии старта. На всех парусах мчусь на другой конец...
   _______________
   * "Накладываю стопор" следует понимать как остановку яхты на месте путем обезветривания парусов в положении левентик. - Прим. ред.
   Стартовый сигнал я сперва вижу, а потом слышу, однако уже с первого мгновения держу яхту остро к ветру. Регулирую установку парусов, включаю на минуту подруливающее устройство и бегу на нос, чтобы поднять малую геную. Это занимает несколько секунд. "Полонез" идет под четырьмя парусами со скоростью шесть узлов...
   К моему удивлению, "Вандреди трез" не набрала той скорости, какой я ожидал от нее. "Танкер", как тут ее прозвали, движется достойно, но обогнать "Полонез" почему-то не может. Я оглядываюсь назад. Среди массы парусов трудно кого-либо узнать. "Миранда" Пухальского стартует во второй группе. Перед стартом он говорил мне, что очень опасается толкучки на выходе. По-видимому, этого боялись все, и линия старта оказалась пустой.
   Время идет. В воздухе шумно - вертолеты, самолеты, как и моторки на воде, не оставляют нас ни на минуту. Несколько поворотов - и уже большие яхты, стартовавшие с наветренной стороны, опережают "Полонез". Но все это пока лидеры, что доставляет мне огромное удовлетворение. Через два часа меня нагоняет "Секонд Лайф" и только через три - мой любимец "Стронгбоу".
   Ветер крепчает, и я вижу, как у конкурента с подветренной стороны разрывается пополам парус. "Полонез" идет спокойно навстречу темноте. Надо подумать об ужине, пока шторм не разгулялся в полную силу.
   Первая ночь
   Одним галсом я продвинулся далеко к середине пролива Ла-Манш, а вторым надеюсь попасть к мысу Лизард. Маяк на мысе уже мигает в густеющей темноте. Сильный ветер и непрерывно падающее давление обещают тяжелую ночь. Пролив Ла-Манш, особенно у западного мыса Корнелии, - не самое лучшее место для встречи со штормом, но гонки есть гонки.
   На ужин я разогреваю консервы - спагетти по-болонски - и торопливо съедаю их. По крену яхты чувствую, что работа меня уже ждет. В этот момент вижу гостя: на кокпит сел почтовый голубь с металлическим кольцом на ножке, усталый и испуганный.
   Тонкая стальная мачта гнется так сильно, что я решаю сменить передний парус на меньший. На носу промокаю до нитки и выгляжу, наверно, таким же усталым, как мой гость.
   Спускаюсь вниз, нечаянно задеваю голубя, но он не улетает, а прячется под палубой, где садится на мою подушку, словно это место предназначено для него. Я бросаю мокрую одежду в сушилку, устроенную над двигателем, и переодеваюсь во все сухое.
   Впереди теперь хорошо виден свет маяка, и это волнует меня все больше. Мне хотелось пройти около мыса, не делая поворота, но течение видимо, здесь более сильное, чем я предполагал, - относит меня к скалам. Хороша перспектива - закончить гонку в первую же ночь на скалах!
   Несмотря на беспокойство, держу курс на маяк. Может, ветер переменится, и тогда я выиграю несколько часов у более пугливых коллег. Вдруг со страхом замечаю свет справа. Что это? Буй, берег, рыболовная сеть или судно на якоре? Свет движется. На всякий случай освещаю "Полонез" мощными огнями на краспицах мачты.
   Разобрав, что это один из моих соперников зажег на мачте белый огонь, я облегченно вздыхаю. Вопреки здравому смыслу, он идет без единого паруса*. Этот, наверняка, не из пугливых, коль скоро оказался здесь, однако и он удирает от берега. Я выдерживаю еще четверть часа, потом тоже делаю поворот.
   _______________
   * Яхта без парусов может идти под одним рангоутом только почти попутным ветром или под мотором, что на гонках делать запрещается, кроме случаев аварии. - Прим. ред.
   Из Атлантики идет, не встречая препятствий, огромная волна, которая здесь, на мелководье, дыбится и ломается. При повороте нос яхты целиком окунается в воду. На обратном галсе я все время слежу за расстоянием до маяка, чтобы не уплыть слишком далеко. Снова поворот в белой кипени. Мачты резко гремят, паруса пронзительно хлопают и снова все успокаивается, если это можно назвать покоем.
   Удары волн сотрясают весь корпус. Подветренный край палубы шпарит по воде. С противоположной ее стороны летят косые брызги, обстреливая кокпит. Здесь, за иллюзорной занавеской из парусного полотна, я и нахожусь.
   Свет маяка кажется таким близким, что меня невольно охватывает дрожь. Но, может, это от холода? Решаю не менять курса. Если расчеты верны, то через несколько минут свет передвинется вправо и передо мной откроется свободный путь. Эти минуты тянутся вечность, но наконец свет передвигается вправо. "Полонез" набирает скорость. Слева от меня остаются в черной ночи острова Силли, справа - мыс Лендс-Энд. Теперь можно немного и отдохнуть. Яхту удержит на курсе подруливающее устройство.
   Под палубой я вспоминаю о голубе - тот выглядит умирающим. Вместе с подушкой, которую он успел загадить, я бросаю его в угол и валюсь на койку. Вой ветра не дает уснуть. Выхожу еще раз на палубу, проверяю расстояние до маяка и курс. Единственно, что меня беспокоит, удержит ли "Полонез" курс. Усталость берет верх. При этом направлении ветра ничего не должно случиться, а если ветер переменится, то меня разбудит курсовая сирена.
   Через три часа я встаю отдохнувший. К рассвету серое море светлеет, по нему бегут белые буруны. С подветренной стороны виднеется белый парусок, который, будто наперекор погоде, резво движется вперед. Чтобы равняться на него, нужно менять паруса. Наступает очередной трудовой день.
   Авария
   Погода предполагается штормовая. Благодаря любезности радио Гдыни у меня есть подробный прогноз для всей Атлантики. Каждое утро в десять часов, слушаю я или нет, мне сообщают погоду. Разве сравнить с тем, что предусмотрело Би-би-си для гонщиков? Ежедневно в 2.14, с точностью до минуты, - по два слова на каждый из шести секторов океана. Всего - минута прогноза.
   Сегодня, словно всех прогнозов мне было мало, я поймал ирландскую станцию Валенсия. Она предупреждает о сильных ветрах. Опасаясь спутать полученные сообщения, я выписал частоты и часы работы всех станций (включая океанографические суда), которые можно услышать на пути через Атлантику. Список вешаю над койкой. Если принимать все станции, то плыть будет некогда. Пока что я поймал французское радио. Первое сообщение: командор Оливо ранен во время шторма в голову. Где только он, этот шторм?
   Вскоре и я оказываюсь в затруднительном положении. Поведение яхты при сильном ветре мне хорошо знакомо. Разрезая носом набегающие волны, она пробивает себе путь на запад. Брызги летят по всей палубе, а тряска такая, что сбивает с ног. Но я еще никогда не видел, чтобы мачта гнулась так сильно. Ведь перед стартом я проверил натяжение стальных тросов - вант, крепящих ее. Если так будет продолжаться, то скоро ей наступит конец...
   Я спускаюсь под палубу и отодвигаю паруса*, закрывающие большие стальные планки - путенс-планки. В этом месте натяжение вант передается на борта яхты. Осмотреть его мне мешает бак с горючим, и я просовываю туда руку. Теперь понятно, почему гнется мачта - путенс целиком отгибается в ритме качки. Неизвестно, когда это случилось, но в данный момент ситуация стала уже опасной, если можно засунуть под планку два пальца.
   _______________
   * Запасные. - Прим. ред.
   В три скачка я оказываюсь на палубе и спускаю паруса. Что делать дальше? Такую аварию обычно устраняют на верфи. Может быть, вернуться в Ирландию? Исключено. Уменьшить парусность? А это значит - проиграть соревнование и прийти к финишу после всех. Надо попытаться исправить положение.
   Еще раз осматриваю опасное место. Чтобы приступить к работе, нужно прежде всего убрать бак с горючим. Но при такой качке освобожденный от креплений полный бак, весящий несколько десятков килограммов, превратится в смертоносный таран. Устанавливаю очередность действий, к сожалению, не удастся ни одного из них пропустить. Демонтировать топливный трубопровод. Обезопасить второй бак, чтобы топливо из него не вылилось. Перелить топливо из первого бака в канистры, остальное - за борт. Демонтировать этот бак. Просверлить сквозное отверстие через планку и борт. Вложить цинковые болты снаружи (кто подержит меня за ноги?). Гайками подтянуть планку изнутри...
   Стоп! Я забыл, что ванты, прикрепленные к путенс-планке, помешают до нее добраться. Начнем все сначала: снять ванты, прикрепить на время мачту к другим путенс-планкам, демонтировать трубопровод, обеспечить безопасность второго бака...
   В процессе выполнения намеченного плана возникло еще несколько осложнений. Я не предполагал, что настил превратится в каток из-за пролитого горючего, а бак будет невероятно трудно опорожнить. Высасываемая через трубку жидкость отвратительна на вкус. К концу мне казалось, что я выпил ее несколько литров, но бак все-таки опустел.
   Отогнувшаяся планка не поддавалась ударам молотка. При сверлении от борта - прекрасного, гладкого борта - отвалились кусочки дерева. К счастью, у меня оказались нужные болты. Через двенадцать часов изнурительной работы я снова поднял паруса, установил курс "Полонеза" и свалился на койку. Семь часов непробудного сна - такую роскошь я позволил себе впервые. "Полонез", как добрый конь, тянул своего хозяина через штормящее море.
   Подарки на день рождения
   Десятый день гонки. Сегодня - мой день рождения. Ветер такой же сильный, как обычно. Ночью сдуло стабилизатор подруливающего устройства. Не будь я предусмотрительным, плыть бы мне дальше целый месяц, не отрывая рук от румпеля. Я достал из шкафчика запасной стабилизатор, сделанный из клееной фанеры со стекловолокном, подшлифовал один его конец, чтобы он лучше вошел в гнездо. Все заняло не больше десяти минут. Неуместно вспоминать здесь об огромных ржавеющих тисках, которые так портят вид моей мастерской, но как бы они теперь пригодились!
   В ту же ночь я обнаружил, что не действует автоматический переключатель каналов передатчика. Входные контуры расположены далеко в корме. С нынешнего дня нужно переключать их вручную, пролезая к ним через груды продовольствия и бухты. Неудобно, однако передатчик работает.
   В третий раз с начала гонки осушаю форпик. Отделенный водонепроницаемой переборкой, он не имеет стока. Но как туда попадает вода? Несколько раз я уже осматривал наглухо привинченный вентилятор и решил наконец проверить, что делается внутри форпика. Форпик предусмотрен как защитный отсек на случай, если нос яхты разобьется об айсберг (нечего улыбаться!). В него ведет небольшое отверстие с плотно закрывающейся крышкой. Я протискиваюсь туда, обивая бока, так как яхту кидает во все стороны, и сижу минуту в темноте. Рядом с проходом для электропровода маленькая дырочка диаметром несколько миллиметров. Чуть позже, надев штормовой костюм, я отправляюсь на нос, но найти ее уже не могу. Сделанная легкомысленным строителем, она никем не была замечена, пока море не выявило "халтуру". Вроде бы маленькая дырочка, а воды через нее проникает много.
   Дырку заткнуть нечем. И тут я делаю открытие: для чего на самом деле нужна жевательная резинка? Перед стартом нам вручили ее по две пачки от одной фирмы, которая, вероятно, даже не подозревала, с каким энтузиазмом будет однажды жевать эту самую резинку один из ее ярых противников. Во всяком случае, течи не стало.
   В полдень делаю поворот на другой галс. Ветер слегка отклонился, и я иду теперь курсом на Ньюфаундленд. Все ближе айсберги, туман и холод. Однако и сейчас уже не тепло - всего одиннадцать градусов, правда, я этого не ощущаю. Вероятно, апрельские тренировки в снег и мороз не прошли даром.
   Мелкий дождь неожиданно прекращается, а по солнечному небу уже плывут ослепительно белые облака. Солнце - первый раз за неделю! Я бросаюсь к секстанту, чтобы уточнить местоположение, но "Полонез" крутится на острой волне, и точность измерений оставляет желать много лучшего.
   Семь баллов по шкале Бофорта. Я несусь сломя голову. От носа яхты по обе стороны отваливаются белые водяные пласты, за кормой две пенящиеся полосы оставляют на воде дорожку. Каждая волна, разбиваясь о борт, поливает, словно из душа, паруса. Палуба тоже от носа до кормы залита водой, как и я: ведь я сижу в кокпите.
   Я было уже собрался признаться, что обожаю такое плавание, как вдруг услышал громкий треск - разорвался пополам главный парус*. Теперь на ветру полощется со страшным шумом обыкновенный флажок. Спускаю остатки паруса и временно закрепляю на палубе, чтобы не снесло ветром или водой. Быстро ставлю между мачтами второй парус - бизань-стаксель - и за несколько минут превращаю "Полонез" в стаксельный кеч. Такой тип парусов встречается сейчас только на старых парусниках.
   _______________
   * В данном случае - грот. - Прим. ред.
   И снова яхта мчится под острым углом к ветру, в брызгах соленой воды. Хотя бизань-стаксель намного меньше грота, скорость не уменьшилась, что в данный момент - самое главное. Меня даже не огорчает разорванный парус, зашивать который предстоит почти до конца гонки.
   Сумасшедшую езду прекращает стихающий ветер. Я затаскиваю клочья грота под палубу и ставлю на его место запасной. Наступает вечер, небо опять затянуто черным тентом из туч. На палубе "Полонеза" кончился обычный день.
   Спинакер
   У меня все болит, и виноват в этом спинакер - самый большой парус на "Полонезе". Все началось с восторженного сообщения радио Гдыни о том, что "Полонез" занимает в гонке хорошее место. Не знаю, откуда это взяли, но действительно дня два назад ночью возле меня застопорило встречное судно, настойчиво спрашивая, кто плывет. В это время уже начался поиск "Джипси Мот-V" с больным Фрэнсисом Чичестером на борту. Я осветил парус с номером, не придав ночной встрече никакого значения.
   Позже оказалось, что именно эта встреча послужила единственным источником информации о местоположении "Полонеза" с момента старта. "Полонез" в самом деле шел неплохо. Однако обсуждать шансы той или иной яхты на половине пути, по-моему, не имеет смысла. Вот, например, голландская яхта "Секонд Лайф" была отбуксирована со сломанной мачтой в Сент-Джонс. А все говорили, что ее место в первой пятерке - вне всякого сомнения.
   В то самое утро, когда я услышал радостное известие радио Гдыни, ветер утих. Скорость яхты сразу уменьшилась. Оба эти фактора пробудили дремавшие во мне силы. Не обращая внимания на волнение, я забрался на вершину мачты и прикрепил флюгер, сорванный шквалом еще у островов Силли.
   Слабый ветер дул с кормы и в нужном направлении - самый подходящий момент поднять спинакер. Ставить спинакер, огромную и легкую нейлоновую чашу, хлопотно даже многочисленной команде. Но этот день, как я отметил, был особенным. Пока я, обливаясь потом, ставил спинакер, ветер настолько ослаб, что чаша паруса не надулась. Этому, несомненно, способствовало и сильное волнение на море. В итоге вместо наполненного воздухом огромного нейлонового брюха за носом яхты передо мной очутился клубок из нейлона, обмотавшегося вокруг штага - стального троса, поддерживающего мачту спереди.
   Ругаясь на чем свет стоит, я принялся распутывать сто квадратных метров нейлоновой ткани. Когда парус был освобожден наконец от всех сложных снастей, для чего мне приходилось все время бегать с носа на корму и обратно, снова подул ветер. Не слишком сильный, ровный, с кормы идеальный ветер для спинакера. Я не верил своему счастью и решил немного подождать. В нормальных условиях я выждал бы по меньшей мере час. Однако в этот день даже небольшое промедление мне казалось преступным, так как могло повлиять на результат в гонке. Снова началась беготня с носа на корму и обратно. Провозившись минут сорок, я с удовлетворением посмотрел на надувшийся парус. Тут ветер утих и вся история повторилась. Опять целый час я распутывал проклятый спинакер, стоя в неудобном положении с задранной вверх головой.
   Вот почему я так недоволен спинакером. Мало того что у меня все болит из-за него, я еще вдобавок не могу повернуть шею. Сбылось шутливое напутствие моих друзей-яхтсменов, чтобы я "свернул себе шею"*. Теперь для того, чтобы посмотреть в сторону, я должен поворачиваться всем туловищем. Найдя в подаренной мне аптечке скипидарную мазь, я натер ею одеревеневшую шею.
   _______________
   * Польское выражение "zlam kark!" (дословно "сверни себе шею") соответствует в русском языке пожеланию "ни пуха, ни пера", "счастливого плавания" и т. п. - Прим. пер.
   Яхта постепенно выходит из сильного крена, появляется небольшая скорость - всего полузла. Через несколько часов ветер ослабевает и мне снова приходится менять передние паруса, чтобы сохранить скорость. Смена парусов - привычное дело, тут не на что жаловаться. Но на спинакер я не хочу смотреть даже тогда, когда для этого не нужно поворачивать головы.
   В тумане
   Тот, кто выбирает "северную" трассу, знает, что выбирает туманы, холод, льды, плохую погоду. Я начинаю испытывать все это на себе. Вместе с тем это и самый короткий путь до Ньюпорта. Сейчас я к Америке ближе, чем к Европе, и радуюсь тому, что по сравнению с победителем предыдущей гонки запаздываю всего на два дня. Сравнение сомнительное, но другого просто нет: местоположение яхт в этой гонке либо неточно, либо вообще неизвестно.
   В первые дни туман был слабым - мерцающая, как опал, дымка вокруг солнца. По мере приближения к Ньюфаундленду "Полонез" все чаще попадает в густую пелену. Видимость - не больше полумили. Все труднее ориентироваться по солнцу - свет его рассеивается, словно сквозь матовое стекло. Горизонта не видно, его скрывает серо-белый муслин тумана. Я каждый день слушаю сообщения о передвижении льдов и на карте отмечаю треугольниками границу появления айсбергов. В любую минуту можно проскочить ее. Пока же я непрерывно слежу за температурой воды и воздуха.
   Почти у самого изголовья моей койки на стенке висит прибор, который всегда вызывает интерес у всех, кто посещает яхту. Это - электрический термометр, сконструированный товарищем по яхт-клубу, научным сотрудником Варшавского политехнического института Ежи Костро (Ежи - один из тех деятелей парусного спорта, кому "Полонез" обязан своим существованием). Снаружи к борту яхты прикреплен датчик, непрерывно выдающий значения температуры с точностью до половины градуса. В журнале я отмечаю: температура воды 12°C, воздуха 10°C.
   Сегодня суббота, пятнадцатый день гонки. Ни туман, ни штормовой ветер не меняют установленного на "Полонезе" правила: по субботам я бреюсь. Вода от тряски проливается, мыло попадает на нос вместо усов, на лице несколько порезов. Но уж лучше все это, чем заросшая физиономия. Мне больше нравится отпускать волосы, а не бороду.
   Краем уха слушаю передачу английского радио и вдруг вскакиваю в сильном волнении. Две "козырные" яхты британской команды недалеко от Ньюфаундленда! "Бритиш Стил" - в шестистах милях, "Стронгбоу" - в семистах. Хватаю циркуль и не верю своим глазам: "Полонез" тоже в семистах милях от Ньюфаундленда! Сильное волнение и слезы, выступившие на глаза, я могу объяснить огромным нервным напряжением, которое является уделом всех одиночных яхтсменов, управляющих яхтами и парусами в условиях, далеких от так называемого благоразумного плавания.
   Кругом туман. Густой, насыщенный влагой, он закрывает весь мир, и даже штормовой ветер не в состоянии его развеять. Поднятые ветром высокие волны яростно налетают на яхту. При каждой их атаке слышен сильный треск, словно "Полонез" вот-вот развалится на куски. Яхта разрушается не от ветра, а от воды...
   Выскакивая на палубу, я каждый раз удивляюсь, что мачты еще целы. Волны сотрясают яхту от топов мачт до киля. Трудно стоять, еще труднее сидеть и даже лежа на койке нужно быть начеку, чтобы не свалиться на пол. Спать в таком шуме невозможно. Читаю Форрестора "Капитан Коннектикут" и утешаю себя тем, что герой книги плыл в снег и мороз.
   И все же ночью пытаюсь вздремнуть, хотя море силится раздавить мою деревянную скорлупку. Оно трясет и скручивает ее, будто это не 12-тонное судно, а бумажная лодчонка. Наверху, в снастях, воет ветер, огонь на мачте освещает небольшой круг вспененной воды, за пределами которого видна только белая стена. Я бросаю взгляд на отражатель и успокаиваю себя тем, что в этих местах, к северу от трансатлантических путей, вероятность встречи с судами ничтожна. Только рыбаки, наиболее отважные из моряков, тралят тут, не обращая внимания на туман. Так или иначе высматривать что-то впереди нет смысла, все равно ничего не видно. Я снова ложусь. В случае столкновения наверняка проснусь.
   Сквозь сон до меня доносится оглушительный треск, однако ритм качки не меняется, значит, мачты стоят и паруса работают. Только утром обнаруживаются повреждения, нанесенные тяжелыми аккумуляторами, слишком слабо прикрепленными к борту. Я вспоминаю верфь, но сейчас это мало чему поможет. День предстоит трудный.
   Среди айсбергов?
   С немалым волнением пересек я границу района айсбергов, уточненную по последней метеосводке. Теперь чаще слежу за температурой воды и воздуха, хотя вокруг почти ничего не изменилось. "Полонез" идет по-прежнему, словно призрак, окутанный густым влажным туманом. Таращить глаза бесполезно - от соленых брызг только промокаешь и замерзаешь. Видимость днем не больше нескольких сот метров, а ночью - нескольких десятков. В такой обстановке скорее можно услышать, как разбиваются об айсберг волны, чем увидеть его самого.
   Долго я привыкал к мысли о плавании во льдах, и вот теперь, когда в любую минуту может раздасться треск ломающегося о них форштевня, я спокоен. Уже несколько дней плыву на ощупь. Солнца не видно и проверить местоположение яхты нельзя.
   Температура низкая - всего восемь градусов. Здесь не тропики. Иногда мне приходит в голову мысль: не попаду ли я ненароком к берегам Гренландии из-за какой-нибудь ошибки в навигации? Если бы кто-нибудь сказал мне об этом сейчас, я счел бы шутку неуместной. Однако то, что ветер, все время дувший с юго-запада, удерживал меня на одном галсе, и яхта пошла чуть севернее, чем я предполагал, - реальность.
   В Плимуте нас информировали о необычном продвижении айсбергов на юг в этом году. Я твердо решил пересечь опасный район севернее Ньюфаундлендской банки. Она славится изобилием рыбы, паршивой погодой, туманами и айсбергами, наиболее крупные из которых "любят бросать якорь" на мелководье. Отсюда многоструйное Лабрадорское течение разносит айсберги во все стороны, и они сеют опасность на судоходных трассах.
   Локатора на моей яхте нет, поэтому, удастся ли избежать столкновения с ними, зависит от счастливой случайности. Я решил пересечь Лабрадорское течение севернее банки, рассчитывая на то, что зона дрейфующих айсбергов там сравнительно узкая.
   Позже, уже будучи в Ньюпорте, я разговорился со знакомым англичанином, который в то же самое время пролетал над Лабрадором на самолете. Хорошо, что я не слышал его рассказа раньше...