Белкин Сергей Николаевич
Корректор жизни

КОРРЕКТОР ЖИЗНИ

   Спуститесь вниз по любой улице - да, хотя бы, по Армянской, - и вы попадете в странный мир, где улочки шарахаются то вправо, то влево, где нет прямых углов, нет не покосившихся домов, нет и перекрестков, на которых сходилось бы менее пяти дорог.
   Старик Ле Корбюзье как-то написал: "мы идем дорогой ослов", имея в виду искривленные улицы старых городов, возникших на месте троп, проложенных некогда пешеходами и ослами, на которых возили поклажу. При этом великий мэтр считал, что это - плохо. Мэтр полагал, что улицы должны быть прямыми.
   Осел же, как животное умное, выбирал на холмистых землях тропы, требующие минимальных энергетических затрат в процессе движения, а не простоты рисования улиц на бумаге с помощью линейки.
   Я в этом вопросе на стороне осла.
   Впрочем, запальчивость высказываний Ле Корбюзье с лихвой окупалась мерой его таланта и вкуса: он оставил воистину великое архитектурное наследие.
   В нашем Городе изобретатель "Модулора", кажется, не бывал, а вот ослы, вероятней всего, бывали, поэтому улицы в нижней части города так живописны, так привлекательны для молодого художника, ищущего натуру конца 19 века, привлекательны они для старца, погружающегося в воспоминания, они очаруют и приезжего, которому посчастливится ощутить себя в средневековом городе.
   А названия какие: Иринопольская, Теобашевская, переулок Тобултока, улица Золотая, Кациковская, Инзовская, Прункуловская, Антоновская...
   Да и люди тут жили замечательные: Липранди, Пушкин, Крупенский, Кацика, Стамати, Кантакузин, Ипсиланти, Маврогени, Полихрони, Катэнсус...
   Да еще очень много и других, которых вы, скорей всего, тоже не знаете, так что я перечислять их больше не буду.
* * *
   Началось все с прекрасного ничего-не-деланья летом 19.. года, когда некто Н*, живущий на магале, пошел погулять в нижнюю часть города, которую по праву можно называть "даун таун", только слово "даун" применительно к этой части Города, надо, наверное, переводить не как "нижний", а как диагноз.
   Н* спустился вниз по Армянской, потом свернул куда-то вправо, потом, кажется, влево - это не имело для него значения. Оказавшись в паутине переулков, он отдыхал, наслаждаясь запустением, руинизированными каменными оградами, осевшими в землю домишками, разросшимися деревьями и торжеством победителя всех руин - плюща, начинавшего краснеть.
   Стоял прекрасный осенний воскресный день, когда на улицах никого нет и только звуки, да, пожалуй, запахи выдают присутствие здесь человека.
   А какие у нас могут быть запахи в середине октября? - Конечно, запах вина, запах свежевыдавленного виноградного сока, едва начавшего бродить. Город купается в этом стойком, густом аромате, сила которого такова, что время от времени тянет хоть чуть-чуть, но закусить: тут-то кстати оказывается и другой запах - жареные перцы!
   Вы любите жареные перцы? Нет?
   В детстве я их тоже не любил, да простит меня Создатель этого божественного плода! Зато сейчас... Думаю, случись мне подраться из-за еды, да если этой едой будут правильно приготовленные перцы...
   Важно, конечно, чтоб перец был хорошим, мясистым, крупным, сладким и спелым. Тогда его следует обмыть, просушить, затем испечь, - можно на сухой сковороде, - чтоб он обмяк, подрумянилась мякоть, а шкурка отошла. После этого шкурку следует снять и, беря перцы за хвостики, уложить на блюдо вплотную друг к другу. Представили, какая получается красота? Перламутрово-фисташковые красавцы, лежат рядком, кругами, или полукружьями, - как вам больше нравится, а хвостики торчат - с ума сойти!
   Теперь надо сверху каждый обработать чесноком, растертым с солью в ступочке, и слегка полить подсолнечным маслом.
   Дайте им хоть немного полежать, и - вперед: стакан хорошего вина, серый арнаутский хлеб и перцы - больше ни вам, ни вашему бессловесному организму ничего не понадобится, уж поверьте мне...
   Впрочем, я ни словом пока не обмолвился о жареных кружочками молоденьких кабачках, или икре из синеньких, потому что, если я и об этом заговорю, мы никогда не закончим...
   Н* продолжал прогулку, и мысли приходили и уходили, как легкие облачка в весенней синеве молдавского неба, на душе было покойно, а взгляд бесцельно скользил по мостовой, по тротуару, по стенам домишек...
   Вот старые ворота. Они совсем развалились. Правая их половина стояла в стороне, прислоненная к котельцовому забору, а от левой осталась лишь несколько досок...
   Был виден дворовый туалет - обычная будочка над выгребной ямой, рассчитанная на одного посетителя, прилепившаяся к тыльной стороне дома...
   Бытие определяет сознание: увидел, - захотел. Н* зашел внутрь сортира, осторожно ступая на прогнившие старые доски пола, стараясь не слишком изгадиться, и вдруг тихо, но явственно откуда-то снизу, из выгребной ямы до него донеслись звуки музыки...
   Звучал хор "Gloria" из второго действия "Аиды". В превосходном исполнении... Не обращая внимания на вонь и грязь, Н* с удовольствием дослушал до места, где вступает Радамес: "Concedi pria che innanzi a te...", и только потом задался вопросом - а откуда, собственно говоря, "там" мог оказаться Димитр Узунов? (В том, что Радомеса пел Узунов он не сомневался.)
   Н* осторожно наклонился над грязным "очком", но ничего интересного в яме с дерьмом не увидел, а то, что увидел я описывать не стану, чтобы не разрушать тот возвышенный дует Аиды и Амонасра, к которому уже добралось действие оперы: "Ma tu, Re, tu signore possente..."
   Н* вышел из туалета и стал его осматривать снаружи. Вскоре он заметил маленькое окошечко на казавшейся ранее глухой стене дома. Из этого окошечка совсем тихо, но доносилась та же "Аида"!
   Теперь ясно: видимо, в доме есть туалет, из которого канализационная труба ведет прямо в яму. В доме слушают музыку, звуки по канализационной трубе доносятся до туалета во дворе и дерьмо начинает петь.
   Приятно, конечно, когда явления, кажущиеся вначале непонятными, получают свое научное объяснение.
   При этом, впрочем, пропадает и загадка, исчезает и то, что питает поэзию, фантазию, что делает нашу жизнь не простым или сложным физико-химическим процессом, но таинством.
   Н* вышел со двора, продолжая посматривать на домик, в котором звучал Верди, и за стеклом низенького окошка, между мощных зеленых когтей столетника заметил от руки написанное объявление: "Коррекция жизни. Прием с 10-и до 5-и".
   "Хм, - усмехнулся он, задумчиво глядя на малограмотные каракули, - надо же... И чего только на свете не бывает..."
   В это время занавеска отодвинулась и к стеклу приблизилось морщинистое лицо лысого старика, который улыбался и помахивал рукой, приглашая к себе.
   Н* улыбнулся, приложил руку к груди и слегка наклонился, в знак благодарности за приглашение, но при этом покачал головой, отказываясь. Тогда старик ладонью показал: "Подожди!", и занавеска задернулась.
   Н* не успел отойти от дома, как старик вышел из соседних ворот. Он был в полосатой пижаме, но при этом в рубашке с галстуком, сильно, впрочем, засаленном - так бывает, если галстук не развязывают и завязывают, когда снимают и надевают, а годами пользуются однажды сформированным узлом, лишь растягивая и сужая петлю. На босых ногах старика были мягкие тапочки на войлочной подошве с примятой пяткой. Старик приветливо улыбнулся:
   -- Заходите, заходите, молодой человек.... Не пожалеете.
   -- Да нет, спасибо, - поблагодарил Н*, собираясь двинуться дальше.
   -- Вы напрасно стесняетесь. Я же вижу, что вас заинтересовало мое объявление. Согласитесь, вы ведь действительно хотели бы узнать, что значит "корректор жизни", продолжал старик спокойным тоном.
   -- В общем, пожалуй, хотел бы, - согласился Н*
   -- Тогда заходите, не бойтесь. Вы ведь не очень спешите, - так мне кажется.
   Н* посмотрел на часы и ответил, что он действительно не спешит, но и о времени не забывает.
   -- Ненадолго, впрочем, заглянуть можно, сказал Н* и пошел вслед за стариком.
   -- На пол часика, не более, - заверил его хозяин.
   По двору бродили куры, рос виноград, обвивая крыльцо и крышу, посередине двора - водоразборная колонка, окруженная зеленой лужей. Н* вслед за стариком поднялся на крылечко из трех ступеней, на котором мирно спала рыже-черно-белая, "счастливая", - то есть, приносящая счастье, - кошка.
   Жилище старика, который представился как Петр Петрович, было типичным для этой части старого города: в тамбуре располагалась газовая плитка на две конфорки, малюсенький коридор служил одновременно кухней, из коридора, который был еще и прихожей, вела дверь в единственную комнату. В прихожей Н* успел заметить на стенах старые афиши и еще одну дверь - в маленькую кладовку, из которой можно было попасть в крошечный туалетик.
   В комнате кроме запахов старых вещей и валерьянки, стоял большой круглый стол, накрытый старой бархатной скатертью, шифоньер с зеркальной дверцей, сервант, на котором располагался проигрыватель - источник "Аиды", накрытая молдавским ковром тахта, три стула - вот, пожалуй, и все. Ну, естественно, не забудьте, что и пол и стены были завешены коврами красно-черно-зеленой расцветки, а с потолка на электрошнуре свисал розовый абажур.
   Было темновато: единственное окошечко, на котором и располагалось примечательное объявление, было маленьким, заставленным цветами, да еще и занавешенным тканью, бывшей некогда тюлем.
   -- Присаживайтесь, - Петр Петрович выдвинул стул, - сейчас я выключу...
   -- Не стоит, я люблю Верди, - несколько манерно, желая продемонстрировать свою эрудицию произнес Н*, - скажите, это не Димитрий ли Узунов поет Радомеса?
   -- Господи! - всплеснул руками Петр Петрович, - ну, слава Богу! Не перевелись еще любители и знатоки хорошего пения! Как я рад, как рад... Сейчас я вас угощу чаем с вареньем...
   -- Спасибо, не стоит, - начал отказываться Н*, понимая, впрочем, что делает это лишь для приличия.
   -- Сейчас, сейчас, - захлопотал старик, доставая из серванта чашки и блюдца, которыми, возможно, не пользовался несколько лет, сейчас я их сполосну...
   Петр Петрович вышел на "кухню", То есть в прихожую, где была приделана к стене чугунная эмалированная раковина с краном и продолжил:
   -- Я, видите ли, вдовец... Уже три года, как моя Мария Михайловна отошла в мир иной, а я все копчу тут небо, ждать ее там заставляю... Раньше-то у нас и гости бывали... Детей-то нам Бог не дал...
   Петр Петрович принес чашки, поставил их на стол, стряхнув с них капли прямо на пол, и вернулся на кухню, чтоб поставить на газ зеленый эмалированный чайник.
   Вернувшись, он посмотрел на стол, хлопнул себя по лбу, и снова вернулся в прихожую-кухню.
   -- Петр Петрович, перестаньте хлопотать, присаживайтесь, или скажите, чем я могу вам помочь, - заговорил Н*.
   -- Сидите, сидите... Я сейчас варенье достану... - донесся его голос из кладовки, - Вам какое: вишневое, абрикосовое, персиковое, виноградное, или кизиловое?
   -- Да любое, господи...
   -- Нет, вы уж выбирайте. У меня отличные варенья, это еще жена покойница варила... А есть-то их некому... Я помру, так и пропадет все...
   -- Ну, давайте тогда кизиловое, - ответил Н*, чтоб как-то прекратить эту суету.
   Вскоре Петр Петрович вернулся с двухлитровой банкой, накрытой вместо крышки плотной бумагой, примотанной зелеными нитками "мулине". На бумаге было написано: "Кизил. 19.. год". Поставив банку на стол, он сказал: "Откупоривайте", а сам снова бросился обратно в кладовку.
   Н* все еще пытался развязать узелок, когда старик вернулся, неся в руках глиняный кувшин, распространяющий знакомый запах "Изабеллы".
   -- Ну, уж это-то зачем, Петр Петрович, - укоризненно начал Н*
   -- "Вин-вино-вино-вино, оно на радость нам дано" - пропел старик, бросаясь к серванту, - сейчас, стаканы поставлю, - и все!
   Но это было еще не все. Старик еще несколько раз сбегал в кухню, в кладовку, забирался в нижнее отделение серванта и угомонился лишь тогда, когда на столе стояли тарелки, блюдо с брынзой, помидорами, луком, на блюдце лежала нарезанная ветчино-рубленная колбаса, а на деревянной дощечке напластованный хлеб.
   -- Попробуйте, это тулбурел нового урожая, - сказал Петр Петрович, наливая мутно-розовый напиток в граненые стаканы, - я сам уже давно не делаю, а вот сосед угостил. Ваше здоровье!
   Н* никогда не забывал, что тулбурел - напиток особенный, поэтому осторожно попробовал молодое вино, пригубив четверть стакана, и поставил стакан на стол.
   -- Пейте, пейте, не стесняйтесь... У меня еще есть, - стал уговаривать старик.
   -- Да не в этом дело... Мне еще сегодня поработать надо, а тулбурел, штука коварная - я свой организм знаю, - стал оправдываться Н*.
   -- Вам виднее, вам виднее, но и не стесняйтесь. Я не уговариваю, но и вы не стесняйтесь. Закусывайте... А кем же вы работаете, что в выходной день собираетесь что-то еще делать?
   -- Я преподаю в институте.
   -- Боже, как интересно! А что же вы преподаете?
   -- Начертательную геометрию и машиностроительное черчение, - ответил Н*.
   -- Так вы, значит, инженер? - с уважением переспросил Петр Петрович, и, не дожидаясь ответа, забормотал - Инженер, надо же... хорошая профессия... А я сначала подумал, что вы музыкант... Не каждый так сходу определит... Вы, стало быть, инженер и любитель оперы - правильно? - торжествующе сформулировал старик.
   -- Так точно. Но, все-таки ответьте - это Узунов, или нет?
   -- Узунов, голубчик, Он самый... А какие остальные имена - вы сами прочитайте, - старик протянул коробку от плаcтинок, на обложке которой сверху было написано: "Verdi. Aida. Corul si orchestra operei de stat din Viena. Dirijor Lovro von Matacic". По середине крупными буквами шли имена: Giulietta Simionato, Leontyne Price, Dimiter Uzunov, Ettore Bastianini.
   -- Вот это да! - восхитился Н*, - откуда это чудо у вас?
   -- Из Румынии... Мне тут привезли вот... - уклончиво ответил старик, - в молодости я, знаете ли, выступал на эстраде, в цирке... В Кишиневе был зал такой зал "Одеон" ... Я, по правде сказать, объездил пол Европы, был, конечно, в Бухаресте, в Париже.. С Петей Лещенко выступал, с Аллой Баяновой...
   Двух стаканов тулбурела оказалось достаточно, чтоб позабыть о времени, чтоб почувствовать себя как дома, чтоб начать подпевать пластинке, чтоб обнимать друг друга за плечи...
   И, все-таки, когда за окном стемнело настолько, что пришлось включить лампу, Н* вспомнил, что причина этой нежданной вечеринки - объявление!
   -- Петр Петрович, так что же, все-таки, это значит: корректор жизни? - спросил Н.
   -- А-а-а, не забыл... Молодец, - старик посмотрел прямо в глаза, - Это очень серьезная штука. Садись, и слушай. Как я сказал, я выступал раньше на сцене... Но я не пел и не плясал, я читал мысли, давал сеансы гипноза...
   -- Так вы гипнотизер?
   -- Да, был и гипнотизером, но потом я стал корректором жизни!
   -- Так что же это такое?
   -- После войны мне пришлось долгое время жить и работать в Тюменской области. Там я и усовершенствовал свое мастерство - один зек научил... На зоне очень хочется любым способом стать хоть ненадолго счастливым... А высшее доступное счастье было у нас одно: власть над прошлым! Над настоящим властвовали не мы, будущего у нас не было... Так что, оставалось одно - власть над прошлым.
   Н* сел на стул, облокотившись руками на стол, а старик продолжал стоять, держа в руке свой стакан:
   -- Я могу изменить твою жизнь!
   -- Как это?
   -- А вот как. Я могу изменить ход событий, которые имели место в твоем прошлом. Ты хотел бы что-то изменить в своем прошлом?
   -- Разве прошлое можно изменить?
   -- Я - могу.
   -- Этого не может быть...
   -- Еще как может! Ты подумай - что такое прошлое? Ведь его уже в действительности нет. Это миф, это наши воспоминания, это наше представление о том, что было, а, может, и не было, на самом деле. Вот это-то я и могу полностью поменять.
   -- И, все-таки, не понимаю...
   -- Помнишь романс: "Но память, наш злой властелин..." Из злого властелина я сделаю доброго волшебника, добрую фею... Вспомни, например, такое детство: отец, скажем, алкоголик, неудачник, вечно пьяный слесарь сантехник. А будет профессором, артистом, или депутатом, ... Мать - уборщица? - будет балериной, или, скажем, врачом... Ты будешь в это верить, как в непреложный факт твоей биографии. Или, наконец, приведу такой пример. Было ли в твоей жизни что-нибудь, или кто-нибудь, кто тебя обидел и обида не забылась?
   -- Ну, вероятно...
   -- А я могу сделать так, что обида исчезнет из твоей памяти, само событие, вызвавшее обиду исчезнет... Вместо него возникнут совершенно другие воспоминания, ощущения... Ты будешь помнить, что ты не проиграл, а выиграл, что тебя не обидели, а, наоборот, тобой искренне восхищались и т.д. Понятно?
   -- Кажется, понятно... То есть понятна эта ваша мысль, но не вполне понятно, как вы, все-таки, можете это изменить?
   -- Сие есть таинство... Но, если ты захочешь, и впустишь меня в твое сознание и подсознание, я изменю все, что угодно. Но только, если ты сам этого захочешь. Так что, подумай...
   Н* начал думать и вспоминать...
   Вчера, например, заведующий кафедрой - Валерий Петрович Моршанский опять на него набросился, причем безо всякого повода. Н* понимал, что причина лишь в том, что работу сейчас найти непросто, а на его должность есть и другие претенденты. Н* даже знал ради кого заведующий его выживает. Да, это была обида, обида на несправедливость. "Ну, предположим, старик "исправит" мою башку так, что Валерий Петрович будет казаться мне ангелом, лучшим другом, человеком, желающим мне только добра, - размышлял Н*, - но ведь сам Валерий Петрович от этого не изменится, и будет продолжать свою травлю. А я просто стану выглядеть идиотом, или, что еще хуже, подхалимом, лишенным собственного достоинства. Нет, это не годится. С такими вещами надо справляться самостоятельно".
   Петр Петрович незаметно куда-то вышел, и Н* сидел в комнате один, продолжая размышлять над собственной судьбой и возможностью ее исправления.
   "Надо вспомнить что-то далекое. Ну, например, этот подонок Филипп".
   Филипп - некогда довольно близкий приятель, - несколько лет назад вовлек Н* в пренеприятную историю. Когда-то они учились в одном классе, довольно часто общались все эти годы, поэтому Филипп и попросил Н* помочь его племяннице поступить в Политехнический. Племянница была нормально подготовлена, да, к тому же, она не претендовала на какую-то дефицитную специальность. Ее устраивал строительный факультет, причем по специальности "водоснабжение и канализация", куда всегда был хронический недобор. Н* поговорил с друзьями в приемной комиссии, и они его заверили, что проблем у девочки не будет. Девочка, действительно поступила, но оказалась то ли дурой, то ли сволочью, но она на всех углах стала трепаться, что "доцент Н* - друг ее отца", что "на экзаменах ее вообще не спрашивали" и т.д. И это бы не представляло угрозы, если бы ее же школьная подруга, которая не смогла поступить, не написала кляузу в Министерство, о том, что доцент Н* за взятку устроил в институт дочь своего школьного товарища. Н* начали таскать по парткомам, дура-девочка подтверждала, что еще до поступления она с отцом приходила к Н* домой и он решал с ней задачи по математике, а, в довершение всего, в разгар событий Филипп взял, да и эмигрировал. Н* чудом удержался, и если б не вмешательство старых друзей его отца - выгнали бы с волчьим билетом. Но самое обидное было то, что Филипп еще до отъезда повел себя подло: на все вопросы Н* он отвечал - это твои проблемы, а мне своих хватает. Подонок!
   "И что же? Нарисовать теперь в памяти другую картину: не было ни унижений со стороны парткома, ни подлости со стороны Филиппа? А зачем, когда прошло уже много времени, обида поутихла, проблемы позабылись?..."
   Н* вспоминал многие подобные эпизоды из своей жизни. Добрался даже до всколыхнувшегося вдруг чувства зависти к соседскому Вадику, который не давал ему покататься на своем велосипеде, - а было им тогда лет по пять!
   "Ну, это не серьезно... Не о такой ерунде надо думать. Надо попробовать изменить мое отношение к чему-нибудь. Не обстоятельства, а мою оценку обстоятельств. Например, - мне не нравится теперешняя власть, я ненавижу этого ворюгу-президента. Это меня раздражает, даже, пожалуй, мучает. Пусть старик-корректор создаст во мне другое отношение и к этой власти, и к этому президенту. Даже не надо, чтоб я их полюбил, достаточно полного равнодушия, а?"
   Мысль на некоторое время заняла Н*, но потом он подумал, что "через два года президента переизберут, власть поменяется, придут новые, причем, скорее всего, еще хуже, а к ним-то я уже не буду равнодушен... Так зачем эти хлопоты..."
   "Нет, я, видимо, слишком глуп... Совсем я не готов к встрече с золотой рыбкой! Неужели я так ничего и не придумаю? А что если попросить его вот о чем...Если б я был евреем, я бы уехал в Америку, или в Германию... Это ведь и вообще неплохо - быть евреем: вся их древняя история - моя, все их артисты, музыканты, ученые - мои! Я буду всем этим гордиться! Я стану частью великого международного сообщества, я перестану чувствовать себя одиноким, незащищенным!
   М-да... Мысли, образы, воспоминания, ощущения - это, конечно хорошо, только для успеха в этом деле нужно еще кое-что материальное добавить - документики, например, а кое-что, не просто материальное, а прямо-таки плотское - убавить... Иначе совсем уж глупо: я считаю себя евреем, а все остальные - нет. Таки идиот!"
   И вдруг - осенило: Надя Максимова!
   Одноклассница. Точнее, из параллельного класса. Они вместе занимались плаваньем, вместе ходили на тренировки, встречались, ходили в кино, целовались...
   Однажды поздно вечером, пожалуй, даже ночью, они засиделись на скамейке в Долине Роз, там, где аллея из старинных шелковиц. Они ели спелые, упавшие на землю ягоды, в темноте собирая их прямо в траве, и губы почернели, и руки, а потом они мучили друг друга в объятиях, в попытках добраться друг до друга...
   Но ничего, ничего не вышло: они боялись, они были слишком юными...
   Потом такихвечеров больше не было, а после школы она уехала в Ленинград, и они больше так и не встретились.
   "Пусть он осчастливит меня хотя бы в памяти. Пусть в моих воспоминаниях всебудет, всепроизойдет. Пусть будет долгая ночь упоительной любви, небывалых ощущений первой в жизни сексуальной свободы, радости, раскрепощенности!"
   Н* дал полную свободу фантазии, представил себе, как эротический кинофильм, все необходимые видения, а потом вдруг задумался: "Положим, дед что-то действительно может мне внушить, но где уверенность, нарисованная им картина хоть в чем-то совпадет с моей? Ведь он мне там такого секса может наворочать, что жить с этим будет тошно... Нет, уж лучше я, как-нибудь, со своим собственным сексуальным опытом доживу".
   Петр Петрович вернулся и бодренько спросил:
   -- Ну, как, не заскучали? Готов ли ваш заказ?
   -- Да, Петр Петрович, интересный вы мысленный эксперимент предложили... Я чувствую себя вышившим из ума стариком из сказки о золотой рыбке.
   -- Ну, что ж, может еще по стаканчику тулбурела? Для освобождения, так сказать, психологических зажимов...
   -- Нет, спасибо, уже поздно, спасибо вам за все...
   -- Так что же, вы так ничего и не хотите изменить в своей памяти, - хитренько улыбаясь спросил старичок.
   -- Выходит, что ничего, - ответил Н* и направился в прихожую, вытаскивая по дороге из кармана пачку сигарет и тут его осенило - Слушай, Петр Петрович, а ты можешь сделать так, чтоб я курить бросил, а? Разрушить во мне образ сигареты, как чего-то привлекательного?
   -- Могу, конечно, но, думаю, что ты и сам теперь с этим справишься. Если сильно захочешь. Ну, а не получится - заходи. Я всегда буду рад тебе. До свидания.
   -- До свидания, Петр Петрович, до свидания.
   Н* шел по темной, неосвещенной улице, но запахов он уже не ощущал, зато хорошо слышал музыку, много-много музыки.
   Права молдавская поговорка: "Водка идет рядом с тобой, а вино - догоняет!"
* * *
   1 - 5 января 2001 г.

ЗИНГЕР - ГЕНИЙ ВОСПРИЯТИЯ

   Зингера легче всего можно было встретить именно в нашем районе, потому что конечная остановка 8-го автобуса - из Костюжен - здесь, на Киевской, возле Дома Офицеров.
   Вид у него был, мягко говоря, броский: рыжая щетина на голове и на подбородке, худые, впалые щеки, на теле майка, семейные трусы и резиновые сапоги.
   Выражение лица такое, как будто он только что защемил палец, и боль уже исказила физиономию гримасой, но крик еще не вырвался.
   Он мог идти по кромке мостовой, не обходя, по возможности, препятствий, предпочитая дожидаться, когда они сами исчезнут. Упрется, скажем, в стоящий на краю мостовой грузовик, и будет, переминаясь на месте, ждать, когда тот уедет.
   Да, вы догадались, он - сумасшедший. Нормальная принадлежность нормального города - ненормальные люди. Но я-то вам рассказываю не о каком-то неопределенном городе, а о нашем Городе, где все необычно.
   Зингер был гениален.
   Распознать это было непросто, но, при определенных обстоятельствах, он демонстрировал энциклопедическую образованность в области литературы, точнее, русской поэзии серебряного века и последующих нескольких десятилетий. Но не в этом проявлялась его гениальность - много запоминать всякой информации, обычное свойство заурядного идиота. Зингер же не просто много знал и помнил, он - интерпретировал! Он не так как мы с вами воспринимал поэзию, да что там - весь окружающий мир он не так воспринимал.
   И мог свое восприятие выразить в словах, - что бывает, вообще говоря, крайне редко.
   Ни на какие обращения со стороны прохожих Зингер не реагировал, он шел, как ему казалось, "по своим делам", пребывая в состоянии полной само сосредоточенности. Если бы вы к нему обратились, даже если бы вы попытались схватить его за руку, он никак бы вам не ответил. Прошел бы мимо, и все.