– Вы имеете в виду Регину Родионовну?
   – А кого же еще? Я двадцать лет его воспитывала, двадцать лет учила уму-разуму, музыке учила, пению, двадцать лет ночей не спала. Вы знаете, я даже ни разу его по головке не погладила, ни разу не поцеловала, от груди отняла в пять месяцев – хотела, чтобы он вырос независимым и самодостаточным человеком. Двадцать лет воспитывала в строгости, а эта змея поманила его пальчиком из-за забора, и он ушел. Что только я не делала, чтобы отвадить его от этой женщины! До нее он с Кристиной дружил, одноклассницей, она серенькой мышкой тогда была, так я к ней ходила, говорила, что Слава любит ее, но только стесняется признаться. Письма ей от его имени писала. Однажды даже за руку привела. А он поднялся, весь красный от досады, и ушел, хлопнув дверью. После этого мне ничего не оставалось делать, как идти к Регине. Что ж, я пошла и сказала, что у сына есть невеста и она должна оставить его в покое. И что вы думаете? Эта змеюка подколодная улыбнулась так спокойно и сказала, как будто от оброненной копейки отказывалась: "Нет проблем, пусть женится. Я скажу ему". Вы представляете – она ему скажет!
   – И он женился...
   Вероника Анатольевна сняла очки и принялась протирать их фланелью. Усталое ее лицо в старческих пятнах, белесый глаз, смотрящий в сторону, вызвали у Марьи Ивановны пронизывающее сострадание.
   – Да, женился... Потому что Регина уехала в длительную командировку в Англию. После ее отъезда Слава стал встречаться с Кристиной, водил ее по театрам, концертам, боулинг-клубам. Я нарадоваться на них не могла. Она похорошела, Слава тоже как на крыльях летал. Через неделю после свадьбы Кристина забеременела. Хозяйкой оказалась так себе, все большее лежала с карандашом в руках, рисунками своими обложившись. Все Слава делал – и в магазины ездил, и готовил, что она любила. Даже ее нижнее белье стирал – нравилось ему, видите ли. Многое в их отношениях мне было не по вкусу, но я терпела, неделями сидела в своей комнате, не показывалась...
   Вероника Анатольевна замолчала. Из сада раздавались голоса Пети и Леночки – они играли в семью. Он ходил на охоту, она сажала цветы с капустой и готовила еду.
   – И что дальше? – улыбнулась Марья Ивановна, вспомнив свои детские игры в "мужа" и "жену"
   Не ответив, Вероника Анатольевна тяжело поднялась, подошла к столику, стоявшему у стены, вынула из него белую пластмассовую коробку с лекарствами, приняла несколько таблеток. И, болезненно поникнув, осталась стоять спиной к гостье.
   – Вам плохо? Может быть, я завтра зайду? – забеспокоилась Марья Ивановна.
   – Нет, нет, – не оборачиваясь, покачала головой Вероника Анатольевна. – Выслушайте все, и больше я не хочу вас видеть.
   Постояв еще с минуту, женщина вернулась к столу, села. Лицо ее было серым. Говорила она, не поднимая глаз.
   – Регина вернулась за два дня до рождения Леночки. И он опять начал пропадать у нее. В роддом даже не поехал, забирать Кристину с ребеночком пришлось мне. Через неделю Кристина переехала к матери, та жила одна – отец у нее давно умер. Слава приходил к ним – он Леночку полюбил, как только увидел. Когда ей исполнился годик, уговорил Кристину вернуться. Но летом – мы не могли не переехать на дачу, ведь дети, вы же знаете, по возможности должны жить на свежем воздухе – все началось снова. И сразу же Кристина схватила дочку и ушла опять, но Леночка все время плакала, хотела, чтобы папа был рядом, гулял с ней, сочинял сказки. У нее тогда еще было врожденное косоглазие, ей был нужен мужчина, чтобы чувствовать себя уверенно, чтобы вылечится. Через полгода Слава уговорил Кристину вернуться ради дочери. Мать Кристины к тому времени умерла, в квартиру вселился брат с семьей, и она согласилась вернуться, но с условием, что будет жить сама по себе. Так они прожили пять лет... Дела у нее шли плохо, она стала пить и, кажется, принимала наркотики. Мне грубила, Славе тоже, Леночку не замечала...
   – Леноку не замечала? – удивилась Марья Ивановна.
   – Да... У них были неважные отношения. Кристина не могла простить дочери слепой любви к отцу, а Лена не могла простить матери...
   Вероника Анатольевна, что-то почувствовав, замолкла.
   Клацнул засов калитки. "Смирнов пришел", – подумала Марья Ивановна и не ошиблась.
   Евгений Александрович был сосредоточен. Поздоровавшись, он сел, уперся локтями в стол и принялся заинтересованно рассматривать стоявший перед ним торт.
   – Я знаю, Эгисиани довольно часто бывал у вас на даче, – продолжила вопрошать Марья Ивановна, поняв, что его интересует. – Как он вел себя по отношению к Кристине?
   – Как муж, – опустила глаза Вероника Анатольевна. Лицо ее немного порозовело.
   – Это вы сказали на следствии и на суде, что видели, как Регина Родионовна в день смерти Кристины окапывала флоксы? – воспользовался Евгений Александрович возникшей паузой.
   – Да... Это я сказала... – выпрямилась в кресле Вероника Анатольевна.
   – И что вы еще сказали на суде?
   – Ничего больше, – лицо свекрови Кристины стало неожиданно жестким и волевым.
   Марье Ивановне пришло в голову, что эта слабодушная и импульсивная на вид женщина всегда бьется за свои установки настойчиво, бескомпромиссно и до конца.
   Смирнову не понравились перемены, произошедшие в лице собеседницы, и он сказал заранее подготовленную ложь:
   – Перед тем, как прийти сюда, я беседовал с одним человеком из суда, в котором разбиралось дело Кристины. И он сказал мне, что если бы не ваши показания, то даже самому свирепому и ненавидящему женщин судье не пришло бы в голову давать Регине Крестовской восемь лет ...
   – На моем месте так поступила бы каждая мать, – ответила Вероника Анатольевна.
   Покивав, Смирнов вернулся к теме, затронутой Марье Ивановной:
   – Если Эгисиани вел себя по отношению к Кристине, как муж, значит, он мог в любой момент увести ее в мезонин или в садовую беседку? – внимательно рассматривая ногти, спросил он. – Или в ивняк на берегу реки?
   Ноготь и подушечка указательного пальца правой руки были у него коричневыми: накануне Марья Ивановна настояла, чтобы он выкрасил усы, начавшие седеть, и Смирнов с непривычки вымазался.
   – Да, он брал ее за руку и уводил. Я понимаю, к чему вы клоните... Вы считаете, что Кристину...
   Вероника Анатольевна не договорила – из сада раздался пронзительный крик Леночки.

17. Опять двадцать пять

   Первым на крик ринулся Смирнов. Вбежав в сад, он метрах в десяти от себя увидел бледную Леночку, пригвожденную арбалетной стрелой к беленому стволу старой яблони. Лицом к ней на сломавшейся соломенной корзиночке для хлеба стоял Петя. Испуганные его руки тянулись к стреле, торчащей из груди девочки, но взяться за нее не решались.
   Смирнов остановился как вкопанный. Мимо него, задев плечом, пронеслась Марья Ивановна. Подбежав к девочке, она секунду стояла перед ней в растерянности, затем упала на колени, взялась за стрелу и принялась ее вытаскивать, наклоняя то в одну сторону, то в другую.
   – Не надо!!! Ты что делаешь!? – возопил Евгений Александрович, бросившись к ней. Он воочию видел, как стрела, вращаясь в детском теле, терзает грудь, плевру, легкое...
   Марья Ивановна, и не посмотрев на него, продолжала свои попытки. Разозленный Смирнов оттолкнул ее и... увидел, что стрела торчит вовсе не из груди Лены, но из ее подмышки. Не ранив девочки вовсе, она лишь пригвоздила к яблоне ее легкое летнее платьице.
   Вытащив стрелу (она сидела неглубоко), Смирнов посмотрел на Веру Анатольевну, наконец, явившуюся, потом на мальчика, у которого заметно подрагивали губы.
   – Из... дырки в заборе... кто-то выстрелил... Потому, наверное, и не попали, – сказал Петя, стараясь не смотреть на Лену – Марья Ивановна снимала с нее платье, чтобы убедиться, что девочка не ранена.
* * *
   После того, как женщины увели девочку, бывшую в глубоком ступоре, Смирнов прошел, оглядываясь, в сарай, снял там брюки, достал из кармана лейкопластырь в рулоне и перевязочный пакет и завозиться со своей раной, начавшей кровоточить в результате спринтерского забега веранда – место происшествия.
   Закончив с перевязкой, он внимательно осмотрел участок сада, примыкавший к злополучному яблоневому дереву, но ничего особенного не обнаружил. Затем подошел к забору. В доске, как раз напротив злополучного дерева, зияло отверстие диаметром в небольшое куриное яйцо, оставленное выпавшим сучком. Посмотрев в него, Смирнов увидел, что трава под забором примята недавно.
   – Сумасшедший дом... – пробормотал он, направившись к дому неспешным и неровным шагом. – Но все, вроде, в масть.
* * *
   Веранда была непривычно пуста. Осторожно сев на свой стул, Евгений Александрович принялся заинтересованно разглядывать торт. Женщины вышли из дома, когда он решил съесть кусочек и потянулся за ножом.
   – Леночку мы уложили, – сказала Марья Ивановна, усаживаясь. – Мне кажется, самое время звонить в милицию, пока нас всех не перестреляли.
   – Не надо никакой милиции, – покачал головой Евгений Александрович, о чем-то думая.
   – Вы правы, – поспешила согласиться с ним Вероника Анатольевна.
   – Почему не надо? – удивилась Марья Ивановна.
   – Не надо и все, – Смирнов, боясь, что у него сзади проступит пятно крови, решил встать и больше не садиться.
   – Нет, ты, объясни, – не отставала женщина. – Ты, что, не понимаешь, что девочку могли убить? И что попытка убийства может повториться в любую минуту?
   – По духу нашего устного договора со Святославом Валентиновичем мы не можем предпринимать серьезных шагов, не поставив его в известность, – сказал Смирнов казенным голосом. И сразу же спросил у хозяйки дома:
   – А Петя где?
   – Домой ушел, – ответила Вероника Анатольевна.
   Марья Ивановна поняла: "Петя ушел, и вы уходите" и вынула из сумки косметичку, чтобы подкраситься на дорогу.
   – Я думаю, он вернется проведать Леночку, – сказал Евгений Александрович, наблюдая, как Марья Ивановна рассматривает свои очаровательные губки в зеркальце. – А мы, пожалуй, дождемся Святослава Валентиновича. Мне надо кое-что ему доложить...
   – Не надо ничего ему докладывать! – взвилась Вероника Анатольевна – Вы что, забыли, что Леночке плохо? Ей нужен покой! Вы ее до психушки доведете!
   – Видите ли, если мы его не дождемся, то нам придется встречаться еще раз... А мне что-то не хочется больше возвращаться к этому делу.
   – Ты что, все уже знаешь!? – отставила зеркальце изумленная Марья Ивановна.
   – Аск, – усмехнулся Смирнов. – Сегодня мои сорок пять с половиной процентов уверенности превратились в сотню. Будешь теперь мне всю жизнь овсяную кашку варить. Уверен, ты получишь огромное удовольствие – я с детства ее ненавижу.
   – Так, может, скажешь кто? – в голосе Марьи Ивановны чувствовались нотки недовольства.
   – Он думает, что это я отравила Кристину! – с грохотом уронив стул, поднялась Вероника Анатольевна. – Он с самого начала так думал! Ходил здесь, вынюхивал, смотрел своими нехорошими глазами!
   Эту тираду матери услышал появившийся из-за угла дома Святослав Валентинович. В руках его был кейс и пакеты с продуктами. Поднявшись на веранду, он поставил кейс на пол, опустил пакет на свой стул, взялся за его спинку обеими руками и, ни на кого не глядя, внятно сказал:
   – Оставьте в покое маму. Это я убил Кристину.
   Смирнов в лице не изменился – было видно, что он ждал этого признания. Марья Ивановна устало повела ладонью по лицу. Вероника Анатольевна осела на своем стуле.
   – Да, это я отравил Кристину, – продолжил Святослав Валентинович, не отнимая рук от стула. – Она была лишней здесь. Она мешала матери, мешала мне. Она привела сюда этого человека, который пугал Леночку и вел себя как хозяин... И вдобавок унижал меня, как мужчину...
   – Вы понимаете, что признаетесь в том, что не только убили жену, но и оклеветали Регину Родионовну? – поглаживая ягодицу, затоптался Смирнов. – То есть отправили ее вместо себя за решетку?
   – Да, отправил. Я был в состоянии сильного душевного волнения, после того как этот Эгисиани на глазах у гостей демонстративно увел мою жену в глубину сада, в дальнюю беседку и там они предавались любви, отнюдь не молчаливо и, возможно, на виду у соседей... И я поклялся себе избавиться и от этой твари, и от твари, которая нас с Кристиной сделала тварями. Когда все ушли, я пошел к Регине – ее дома в тот момент не было, – взял пузырек с ядом, утром насыпал его в ее кружку, капнул воды, всего капельку, чтобы растворила яд и высохла, и пошел на работу. Пузырек я взял с собой, и вечером, направляясь к Регине, зарыл его под флоксами.
   – В день смерти жены, или точнее, спустя несколько часов после ее смерти, вы посещали любовницу!? – изумилась Марья Ивановна.
   – Да. Регина позвонила мне и приказала... попросила, чтобы я немедленно пришел.
   – Понятно... А почему вы пришли к нам? Ну, я имею в виду, почему вы обратились в наше детективное, гм, агентство?
   Святослав Валентинович темно улыбнулся.
   – Я пришел не к вам. Я пришел... к Паше Центнеру.
   Марья Ивановна вздрогнула. Она поняла, чьи люди устроили погром в ресторане Эгисиани. И почему его устроили.
   Евгений Александрович болезненно скривился. После того, естественно, как до него дошли слова Кнушевицкого. А это случилось нескоро.
   – Да, терзаемый угрызениями совести, я пошел к Паше Центнеру, – продолжил Святослав Валентинович, опустив пакет с продуктами со стула на пол и усевшись. Он... он в некотором роде курирует мою фирму, и, соответственно, решает личные вопросы своих подопечных, если конечно, они к нему с этими вопросами обращаются. Я рассказал ему обо всем и попросил посодействовать. Он мог сделать так, чтобы Регине скостили срок по апелляции. Он также мог по истечении короткого промежутка времени устроить ее скоропостижную "смерть" в местах заключения и выправить затем паспорт на другое имя. Выслушав меня, Паша сказал, что все содеет, за соответствующие деньги, разумеется, если я обращусь в детективное агентство "Дважды два"... И, посмеиваясь, сунул мне в руки газету с вашим объявлением... Так я попал к вам.
   Сказав, Святослав Валентинович, откинулся на спинку стула и равнодушно уставился в розовеющее вечернее небо.
   Евгений Александрович смотрел на него исподлобья.
   Марья Ивановна с тревогой смотрела на Веронику Анатольевну. Убедившись, что та сидит без движений, она подошла к ней и, тронув плечо, спросила:
   – Вам плохо?
   Вероника Анатольевна не ответила. Она была без сознания.

18. Убить надо всех

   Врачи прибыли через полчаса. У Вероники Анатольевны они обнаружили обширный инфаркт и еще что-то. Попросив Евгения Александровича и Марью Ивановну присмотреть за Леночкой, Святослав Валентинович поехал с матерью.
* * *
   Когда машина скорой помощи, воя сиреной, умчалась, и Смирнов с супругой вернулись на веранду, Леночка – спокойная, ступора как не бывало – вышла из дома, села на место отца, поправила подол платьица и, пристально взглянув Смирнову в глаза, сказала:
   – Папа обманывает вас. Он не убивал маму.
   Изумленные глаза Марьи Ивановны вперились в сосредоточенное лицо девочки.
   Евгений Александрович остался непроницаемым. Покивав сам себе, он принялся рассматривать палец, испачканный коричневой краской. И занимался этим до того самого момента, как на веранде возник Петя с заряженным арбалетом в руках.
   Встав в дверях дома (так, чтобы каждый из взрослых мог быть мгновенно взят под прицел), мальчик сказал подрагивающим голосом:
   – Тетю Кристину отравил я. Уезжайте, вы ничего с нами сделать не сможете...
   Верхняя его губа подергивалась он ненависти и возбуждения.
* * *
   За несколько недель до смерти Кристины Петя с Леночкой играли в саду Регины. Они часто играли в нем, невзирая на запреты Святослава Валентиновича и Вероники Анатольевны – он был весь заросший, и там было как в настоящем индейском лесу. Лена знала, что папа находится в доме соседки, и, когда игра в прекрасную индианку и холостого Следопыта ей надоела, она предложила посмотреть, что они делают. Приставив к стене шаткую садовую скамейку, они поднялись на нее, уткнулись лбами в окно и увидели Святослава Валентиновича.
   Он, в одних черных блестящих трусиках и строгом ошейнике, сидел на цепи и ужасными глазами смотрел на Регину Родионовну, стоявшую перед ним с плеткой в руках и громко выкрикивавшую оскорбления.
   "Слизняк".
   "Дерьмо собачье".
   "Поганка" и так далее.
   Охрипнув от ругани, женщина начала его бить. Она хлестала слева направо и справа налево, плевалась и пыталась поранить жертву острыми каблучками. Когда грудь и ноги отца окрасились кровью, Лена упала со скамейки без чувств.
   Потом она болела. Ей снились кошмары. В них злая ведьма резала ножом, вешала на веревке и била плетью ее любимого папочку. Девочка похудела, перестала разговаривать и играть в игрушки. Ей тяжело было выздороветь, ведь она видела, как папа с остановившимися глазами, ее любимый заколдованный папа, почти каждый день уходит к ведьме. И возвращается весь истерзанный, усталый и равнодушный.
   Лена боялась сказать отцу, что знает о том, что он ходит к ведьме. От бабушки она слышала сказку, в которой ведьма приказала любившему ее человеку принести сердце его матери, и он, заколдованный, принес.
   Она не хотела, чтобы ее любимый папа вынимал у нее сердце. И чахнула на глазах.
   Ее спас друг.
   Петя сказал, что он – ее принц, и он погубит ведьму.
   Мальчик стал охотится за Региной. В ее отсутствие он побывал в доме, изучил его планировку, привычки и расписание хозяйки.
   Но бес берег женщину – ночные пожары, устроенные мальчиком, либо таинственным образом тухли, либо их тушили неожиданно быстро приезжавшие пожарные, выпущенный же им природный газ либо не взрывался вовсе, либо взрывался, не причинив хозяйке ни малейшего вреда.
   И Петя решил отравить женщину. Он знал, что у Регины есть яд, которым она травила бездомных собак и кошек. В одно из своих тайных посещений дома он нашел его. Но Регина не травилась. Отравленные соки она проливала, кружки, опыленные ядом, либо выпадали у нее из рук, либо тщательно ею ополаскивались.
   И мальчик испугался. Он поверил, что тетя Регина – и в самом деле ведьма, и что она каким-то образом надежно защищена от всех посягательств на ее жизнь. И решил выждать время.
   За день до смерти матери Леночка вновь испытала потрясение. Утром Святослава Валентиновича в доме не было, а девочке очень хотелось рассказать ему сочиненную накануне сказку о потерявшейся в лесу малышке, которую любимый отец, в конце концов, нашел. Она спросила бабушку, где папа, а та, раздраженная очередным уходом сына к Регине, не удержалась и выкрикнула: "Он опять у этой змеи!"
   Потрясенная Леночка, впав в сомнамбулическое состояние, вышла во двор, проникла на участок Регины, прислонила к стене все ту же скамеечку, поднялась на нее и увидела, что ведьма Регина пьет кровь из шеи ее извивающегося от боли папочки. Оглушенная страхом и горем, она пошла в свой сад и спряталась на крыше гаража среди покрывавших его яблоневых ветвей.
   Там ее нашел Петя. Некоторое время они сидели, обнявшись, как брат и сестра. К середине дня в беседку, стоявшую среди кустов сирени, пришли мама Лены и дядя Володя, ее друг. Они долго целовались и обнимались, потом дядя Володя натянул подол платья Лениной мамы на ее голову, расстегнул ремень, спустил трусы и вставил свою пиписку прямо ей в попу.
   – Давай, мы их всех убьем? – сказал бледный Петя своей принцессе.
   Кристина стонала то ли от боли, то ли от удовольствия. Эгисиани возбудили ее стоны, и он разъярился. Беседка ходила ходуном.
   – Давай, – прошептала Лена, теряя сознание.
* * *
   Все это, отправив Леночку в дом, рассказал Евгению Александровичу и Марье Ивановне Петя. Рассказал, конечно же, используя другие слова и выражения.
   – А откуда у тебя арбалет? – спросил Смирнов, желая перевести разговор в менее эмоциональное русло.
   – У меня дедушка был мастером на все руки. Он был и слесарь, и плотник. Этот стол он сделал... – указал Петя арбалетом в соответствующую сторону.
   – Стол – это стол, а боевое оружие – это боевое оружие...
   – Дедушка говорил, что талантливый человек талантлив во всем. Он научил меня тонкой работе.
   – Но ведь без чертежей такую сложную штуку не сделаешь?
   – Я нашел на помойке американский журнал на русском языке. В нем была статья о самострелах. С рисунками и размерами.
   – Понятно... – улыбнулся Евгений Александрович. Несколько лет назад он читал этот журнал. От прекрасно иллюстрированной и пространной статьи об арбалетах у него неделю чесались руки.
   – В дядю Володю тоже ты стрелял? – спросила мальчика Марья Ивановна, забыв обо всем.
   Смирнов посмотрел на нее с удивлением.
   – Да, – зло выцедил Петя.
   – Дядя Володя – понятно, – вздохнул Смирнов, потрогав ягодицу. – А зачем в меня стрелял? Больно ведь?
   – Лене тоже было больно! Все вы лезете в ее жизнь, лезете и убиваете! – закричал мальчик, истерично тыча арбалетом в сторону Смирнова. – Она уже теперь живая только наполовину! И здоровой теперь не вырастет!
   – Видишь ли, каждый человек состоит из жизни и смерти... – попытался Евгений Александрович навести тень на плетень. – Каждый человек – это весы, на одной чашечке которых жизнь, а на другой – смерть. Смерть, в конечном счете, перевешивает, но никогда не побеждает...
   – Все вы только болтаете! – перебил мальчик, вконец распалившись. – Вы все умные! А среди моих друзей нет ни одного ребенка, которого родители любят и понимают! Наташу Тихонову отец раздевает и на улицу выгоняет, и делает это не просто так! Оксана, племянница Регины, с рождения больная, живет в детском доме никому не нужная! И жила там и тогда, когда ее отец был жив и здоров! Жила потому, что его кроме живописи ничего не интересовало. Мой папа все мне покупает, дает деньги, а думает только о женщинах и шашлыках с пивом! И бьет кулаком в лицо, когда их нет! А ваша дочь!? У вас есть дочь!? Есть, по глазам вижу! И она вас ненавидит, за то, что вы есть, и в то же время вас нету. Она ненавидит вас, потому что от вас одна только боль!
   Смирнов почернел. Недавно бабушка Полины сказала ему по телефону, чтобы он не приходил больше к дочери. Потому что после его посещений Полина неделю на всех бросается и не спит ночами.
   – И папа Лены мучает ее, – продолжал кричать Петя, – он думает только о...
   Увидев, что на дорожке, ведущей к веранде, показался хозяин дома, Смирнов прервал мальчика:
   – Ты не прав, Святослав Валентинович любит Леночку...
   – Ничего он не любит, – мстительно посмотрел мальчик на отца подруги. – Ему просто нравится, что хоть кто-то на свете его любит. Если бы он любил, то не убивал бы ее. И Кристина Владимировна не любила дочку. Она думала только о себе и своей работе, думала, даже когда целовала или гладила ее по головке!
   Святослав Валентинович, бледный, растерянный, остановился перед ступеньками.
   Он все слышал.
   – Так что, ты решил убить всех плохих родителей? – ужаснулась Марья Ивановна, не обращая внимания на появление Кнушевицкого.
   – Да! Вас всех надо убить, потому что с вами мы вырастаем точно такими же негодяями, как вы! И наши дети вырастут такими же негодяями!
   Смирнов решил действовать. Еще пара сентенций, чувствовал он, и этот маленький неврастеник убедит себя, что хороший родитель – это мертвый родитель.
   – Да, но для того, чтобы убивать и не попадаться, надо быть хорошим убийцей, – сказал он серьезно. – У тебя, судя по всему, есть неплохие данные. Ты умен, расчетлив, артистичен... Хм... Ты ведь сначала прострелил платье Леночки, потом сходил, спрятал арбалет, и только после того, как вернулся, она начала кричать?
   – Да, это я придумал, – уже спокойно ответил мальчик. – По-другому вы могли бы найти самострел.
   – Молодец. Ума у тебя – палата. Хотя, конечно, пока не полная палата. Я сразу заметил, что перед тем, как выстрелить, ты оттянул платьице в сторону. Боялся поранить подружку, и оттянул слишком далеко. Так вот, для того, чтобы стать настоящим убийцей, тебе надо сделать первый шаг, первый семимильный шаг – надо убить, хладнокровно убить человека, глядя ему в лицо. Убить, не ядом, не из-за угла, а глядя в глаза. Я предлагаю тебе свою кандидатуру. Я сейчас пойду к тебе, пойду, чтобы отнять эту штуку. И если ты убьешь меня, то заранее поздравляю: ты – настоящий убийца. А если не сможешь, то у всех нас появится шанс подумать над твоими словами.
   Смирнов пошел к мальчику.
   Арбалет нацелился в его живот.
   Помертвевшая Марья Ивановна видела, как палец Пети вжимается в курок.

19. Может, у нее что-нибудь получится?

   – Что будем делать? – спросила Марья Ивановна в электричке, устало опустив голову на плечо Евгения Александровича.
   – Да ничего, – ответил он, радуясь, что измучившая его рана подсохла и не кровоточит. – По-моему, мы совершенно напрасно впутались в эту дикую историю.
   – Ты прав... Если бы не мы, Вероника Анатольевна была бы жива.
   – Может быть... Если она вообще жила.
   – Не поняла?
   – Отдавать себя полностью кому бы то ни было, так же нехорошо, как не давать ничего.
   – Как мать Регины?
   – Да. У Вероники Анатольевны не было своей жизни, а только жизнь Святослава Валентиновича... Из-за этого он и стал мазохистом...
   – Пытался болью изгнать ее из себя и стал?
   – Может, и так. Но мне кажется, что просто он нашел женщину, похожую на мать. Многие мужчины подспудно ищут таких женщин. Мать его мучила непониманием, чуждостью, а любовница – каблучками и плеткой... И привязан он был к Регине только потому, что в конце мучений получал то, что в детстве стремился получить от матери, но никогда не получал.