Бережной Василий Павлович
Под ледяным щитом

   Василий Павлович Бережной
   ПОД ЛЕДЯНЫМ ЩИТОМ
   Весть об этом открытии молниеносно облетела планету. Интернациональный Совет единодушно вынес развернутое решение об Антарктиде, а также принял предохранительные меры относительно околосолнечного пространства.
   Из видеоленты "Хроника-2300"
   Никифор видел, как она спешит к своему аппарату, - ноги в черных чулках, красная курточка, - смотрел на нее и не мог собраться с мыслями. Все перепуталось в голове, и пошли уже не мысли, а эмоции, скорее даже дикие ощущения. Шум, галдеж, крик... С робостью и вместе с тем с каким-то щемящим, едва ли не с патологическим наслаждением почувствовал, что теряет над собой контроль.
   - Кла-ра! Подожди!
   Хриплый возглас упал на примятую траву. Клара услышала, но не обернулась, не ответила. Боится? Да, она испугалась, боится его! У него пересохло в горле.
   - Клара! Подожди!
   Сорвался с места, бросился догонять. Красная курточка мелькала среди зелени не останавливаясь. Ах, так, ну ладно!.. Густая высокая трава путалась под ногами, но он мчался, далеко выбрасывая ноги вперед. Что-то было в этом безумное, инстинктивное. Догнать и (будь что будет!) схватить за нежные плечи. Тогда узнает, как смеяться над ним!
   Расстояние между ними сокращалось, но и до аппарата было ей недалеко. Минута-другая, и скроется она в открытом люке. Он упал в траву. Клара оглянулась и, не увидев его, остановилась, едва переводя дыхание. Наверно, хотела понять, куда же он подевался. А он ползком по земле, да как вскочит! Она вскрикнула и бросилась стремглав к аппарату.
   Да он-то ближе теперь оказался, чем спасательный "Зонт"; и вот уже его тень замаячила перед ней. Она напрягла последние силы, но он все-таки не отставал. И Клара то ли поскользнулась, то ли нарочно, свернувшись клубком, упала ему под ноги. И когда Никифор полетел кувырком, вскочила и за одну секунду была уже в аппарате. Хлопнула плита люка, зажужжал антигравиратор, и "Зонт" взмыл в небо.
   Сперва Никифор не сообразил, что произошло. Потом злыми глазами глянул вверх, на "Зонт", и машинально вырвал пучок травы. Вот черт! Ну ничего, далеко не уйдешь! Бросился к своему аппарату - разве он не знает, куда она полетит! Конечно же на свою виллу. Ей невдомек, что он тоже заявится туда. Не приглашала? Подумаешь!
   Направив свой аппарат по прямой к Клариной вилле, касаясь вершин деревьев, Никифор думал только о том, как поймать Клару, схватить ее и, заглянув ей в глаза, увидеть в них страх.
   Так оно и произошло: пока она витала где-то в облаках, Никифор приземлился в саду ее виллы и прокрался на веранду.
   - Клары нет дома. - Никифор вздрогнул от неожиданности. Ох уж эти электронные пенаты! Выключить их, что ли? Нет, не стоит, этим можно ее насторожить.
   - Хорошо, я подожду, - ответил он, стараясь сохранить спокойствие, и представился: - Никифор Ярковой.
   Прошелся по холлу, присел у двери. Вот это будет для нее сюрприз!
   Он сжал кулаки, тяжело дыша, нахмурил брови. Нет, не думает она о такой встрече! Убежала, вырвалась из его рук, оттолкнула, обидела. Ей, видите ли, не о чем с ним разговаривать! Погоди же, ты еще узнаешь, что такое безумная любовь! Самолюбие? Тщеславие? Гордость? Пускай. Раз на свете живем. Много девушек? А я выбрал тебя, только тебя!
   Ждать пришлось долго. Но вот наконец-то она прилетела! Идет... Красная куртка на руке. Жарко? Походка вялая, на лице усталость, но настороженности никакой.
   И тут раздался голос пенатов:
   - Никифор Ярковой ждет в холле!
   Она замерла, не поверив своим ушам. А увидев его, улыбнулась беспомощно, по-детски. И мгновенно его охватила жалость. Может быть, оставить ее в покое? Нет, она должна, должна почувствовать!
   - Ник, ты чего?
   Ага, побледнела, испугалась!
   - Опомнись, Ник!
   - Так, значит, не о чем разговаривать?
   - Пусти, мерзавец!
   Неожиданно размахнулась и дала ему пощечину. Этого он никак не ожидал. Разжал руки, захлопал длинными ресницами, приоткрыл рот.
   - И с таким ничтожеством я была знакома! - не удержалась Клара. - Ты что, не понимаешь, что встал на путь преступления? Личность неприкосновенна, жилище неприкосновенно - знаешь?
   Никифор стряхнул с себя мгновенное оцепенение, выпятил грудь:
   - Знаю, знаю, все знаю!
   Его руки опять потянулись к ней. Клара неожиданно накинула ему на голову свою куртку, как тореадор на быка, и отпрянула. Словно клубок огня, отшвырнул он куртку в сторону и бросился к Кларе.
   - Преступник! - закричала она, убегая от него в комнату. И пенаты тут же оповестили:
   - На вилле семнадцать "А", сектор "П", находится преступник. Повторяю: на вилле семнадцать...
   Услышав этот механический голос, юноша подбежал к пульту, остервенело вырвал белую вилку питания. Голос оборвался. Теперь вилла была отключена от общей сети (островок, затерянный в океане!), можно беспрепятственно сорвать злость. Но Клару схватить не удалось: ловко выскользнув из его рук, она понеслась из комнаты в комнату, с этажа на этаж, швыряя ему под ноги стулья. А тут еще и стемнело, и Никифор спотыкался и падал. Вскочила шишка на лбу, но и это его не остановило. Запыхавшийся не столько от усталости, сколько от злости, он даже не заметил, что вспыхнул свет. Пробежав через гостиную, увидел: Клара остановилась, стоит в соседней комнате. Бросился в дверной проем, но с разгону ударился о прозрачную стенку. Что это? Помчался к другой двери - там тоже стена, к окну - стена! Посмотрел вокруг - входят в дом все новые незнакомые люди и сквозь прозрачные стены смотрят на него. Сообразил: опущено противопожарное ограждение! Он очутился в прозрачном, герметически закупоренном ящике. Как же так? Кто успел включить?
   Начал стучать кулаками в стену, а люди по ту сторону стояли и смотрели - сосредоточенные взгляды, хмурые лица. Никифор успокоился, понял, что вести себя так - просто глупо. Глупо и смешно. Сел на пол. Что же теперь будет? Беспомощно огляделся вокруг и неожиданно ощутил холодок страха: он же тут задохнется, если не выпустят! Встал и, подойдя к двери, за которой стояла Клара, крикнул:
   - Теперь можешь не бояться!
   Сообразил, что его голоса там не слышно, начал жестикулировать.
   Клара что-то сказала, вероятно, дала приказ пенатам, и прозрачные стены с легким шорохом поднялись вверх. Никифор шагнул к ней, что-то бормоча, но она отвернулась. Насупился и побрел к выходу, а люди осуждающе смотрели ему вслед, и его охватил стыд. Какой позор! В их коммуне, наверно, лет двадцать не было не то что преступления - ни малейшего проступка, а он, Никифор, покусился на личность, пренебрег нравственным законом... Дико!
   Низко опустив голову, пересек двор, мимо бассейна доплелся до уже окончательно потонувших в темноте кустарников и забрался в аппарат. Теперь придется отвечать перед всей коммуной. А как будут реагировать родители? Им ведь тоже позор: сын - преступник! Завел аппарат, поднялся над садом, в нерешительности завис над ветвями, затем умчался в темное небо.
   Чем выше поднимался он над землей, тем шире разрасталось на горизонте зарево заката. Но чтобы вырваться из тени и успеть захватить солнце, потребуются долгие часы утомительного полета. А на это у Никифора не хватало духа. На высоте что-то около шести километров запустил он свой "Электрон" в дрейф, чтобы немного отдохнуть и подумать, куда лететь. Домой? Но мать и отец конечно же сразу потребуют публичного покаяния - со всех экранов коммуны он сам должен будет позорить себя! А за что, собственно говоря? Почему он должен сам себя шельмовать? Ну, допустим, вел себя не совсем этично, может быть, даже совсем неэтично, но ведь... любовь!
   Никифор долго и нудно рассуждал на эту тему, пытаясь хотя бы перед собой, перед своей совестью оправдаться. Да разве себя обманешь! Из глубины сознания, как ни глуши, всплывала и не давала покоя мысль: "Совершил покушение на честь девушки - это ли не тяжкое преступление? А она такая оригинальная, такая необыкновенная, Клара! Эх, не сдержался, отпустил тормоза! И потерял ее, потерял навсегда. А увидит она меня на экране - опозоренного, униженного, жалкого, что подумает? Какие чувства у нее появятся? Презрение, отвращение. Нет-нет, что угодно, только не это! Я докажу... И ей, и всем докажу..."
   Он и сам не знал, что он такое докажет - то ли свою любовь, то ли просто упрямство. Когда-то, ну, скажем, хотя бы в двадцатом веке, преступников изолировали (трудно даже себе представить!), запирали в специальных помещениях. Брр... Хорошо, что он родился не в то время. Впрочем, хорошо ли? Может быть, и не так уж хорошо. Туманные мысли наплывали, сновали, обволакивали как паутина, и в какой-то момент Никифор почувствовал, что покачивается на спине мохнатого животного - теплого, мягкого. Но куда же он движется? И, оказывается, сидит он задом наперед и обеими руками опирается на широкий круп. Оглянувшись через плечо, увидел длинную морду и большой глаз; морда то поднималась, то опускалась, спина покачивалась, и его нисколько не удивляло, что таким странным манером движется он куда-то, да еще вечером. Шевельнув рукой, ощутил что-то твердое - подлокотник сиденья. Очнулся, но еще некоторое время не покидало его ощущение теплой спины животного. Да, видел он таких животных в кино, на картинах, но в жизни - ни разу. Чудеса!
   Никифор нажал кнопку на подлокотнике, и сиденье плавно приподнялось. Теперь можно было смотреть в иллюминатор. Но красоты вечера он не замечал - ни ярких звезд, ни подсвеченных луною туч, ни россыпей огней внизу. Даже гигантский искусственный спутник, показавшийся из-за горизонта - белое колесо с четырьмя спицами, - не радовал глаз. Только подумал: "Там же Глеб, вместе с которым проходили практику на Луне. О, как же легко дышалось там, в оптимальной искусственной атмосфере! А не вызвать ли Глеба?" Рука сама потянулась к шифрам экрана связи. Ну конечно, вызвать! Лицо друга на экране какое-то растерянное, даже хмурое.
   - Приветствую, Глеб! - бодро воскликнул Никифор. Глаза друга, всегда веселые и приветливые, были суровы.
   - А тебя с чем поприветствовать? - после небольшой паузы спросил Глеб. - С чем поздравить? Когда предстанешь пред очи коммуны?
   В голосе Глеба холодок и отчужденность. Ни на какое сочувствие с его стороны надеяться не приходится.
   - Я еще не думал об этом. - Никифор помрачнел.
   - А откладывать нельзя! - И Глеб сразу же отключился; его лицо на экране растаяло как тонкий лед. Вот тебе и друг!..
   Некоторое время Никифор сидел, подперев подбородок рукой, смотрел в иллюминатор и ничего не видел. Потом включил двигатель - решил навестить Остров Музыки и Развлечений, находившийся в какой-нибудь сотне километров Заранее предвкушал удовольствие: вот где можно поднять настроение, забыться. Самые разнообразные зрелища, концертные программы, да и просто-напросто отдых на лоне природы...
   С неба Остров казался светящейся мозаикой, брошенной в реку. Никифору трудно было избавиться от ощущения, что Остров плывет вместе с рекой - вокруг мерцали волны.
   Он шел под высокими густыми деревьями, прислушивался к веселым голосам и смеху, которые слышались здесь отовсюду, и понемногу успокаивался. Уже не думал о Кларе, о Глебе, неприятный осадок в душе понемногу сменялся новыми впечатлениями, и возникло настроение совершенно иное. Издали доносилась симфоническая музыка, и он направился туда.
   Зал световой музыки обрамлен был зеленью, и в центре его размещен спрятанный за величественным красивым экраном целый светомузыкальный агрегат. Световые потоки, сопровождавшие звук, появлялись не только на экране, но и вокруг него, на ограде, на капроновой паутине над головой, и ты оказываешься в центре этого волшебного вихря, он подхватывает тебя и уносит в фантастический, сказочный мир...
   Но едва Никифор вошел, не успел даже сесть на свободное место, как музыка умолкла, игра света прекратилась. Присутствующие зашевелились, забеспокоились, осуждающе посматривая на него. Никифор с досадой повернулся и вышел. Секунду-другую спустя музыка зазвучала опять, но возвращаться ему уже не хотелось. Решил зайти в кинотеатр "Окно в прошлое", посмотреть что-нибудь из старинных реставрированных фильмов. Хорошо бы что-нибудь о всадниках - они ведь даже во сне ему снятся...
   Прошел через архаическую колоннаду, но только шагнул в полутьму огромного зала, киноаппарат остановился. И надо же - по экрану мчался именно всадник, припав к холке лошади. Лошадь оторвалась от земли, да так и застыла в воздухе. Пожав плечами, Никифор снова вышел вон. Черт знает что - его прямо-таки преследуют неудачи!
   Когда он заглянул в Театр роботов (там всегда шли веселые комедии), представление тоже приостановилось. Симфония, фильм, спектакль... Да это же его бойкотируют, не иначе! А что, если еще раз пройти этот круг? Появиться опять в амфитеатре, заглянуть в "Окно"? Но он тут же отказался от этого намерения. Мальчишество! Общественный бойкот - не шутка. По всему видно: ситуация усложняется с каждым часом. Вот те на!
   Держась в тени деревьев, направился к ангарам. Поймал себя на том, что сам сторонится людей, избегает встречи с ними, прячется. Чувство одиночества, возникнув где-то в глубине его души, разрасталось, камнем ложилось на сердце. Если бы он не работал в области геофизики, отправился бы сейчас на долгие годы в космос. Но ощущал: Земля держит каждую его клеточку, покинуть Землю он не в состоянии.
   У входа в ангар маячила какая-то фигура "Сейчас и этот отвернется... - с недобрым чувством подумал Никифор. - Ладно! Пусть отворачивается!" Но незнакомец не только не отвернулся, а приветливо обратился к нему:
   - Ярковой, если не ошибаюсь?
   - Да. Но мы не знакомы.
   - Вы правы. Мы еще не встречались.
   - Вы рискуете своей репутацией, - холодно бросил Никифор. - Я предан игнорированию.
   - Именно поэтому я и хотел...
   Что-то было в его тоне неприятное, и Никифор с неожиданной резкостью сказал:
   - В соболезнованиях не нуждаюсь! - и пошел в освещенное подземелье ангара, оставив растерявшегося незнакомца в тени.
   Облегченно вздохнув, вывел свой "Электрон". Теперь он знал, что делать: к Пифии! Она обязательно что-нибудь дельное посоветует.
   Здесь все под землей. А на поверхности - роскошные сады. Вот и сейчас, в сумерках, видны в листве крупные яблоки и груши. Никифор направился к лифту. Белые каменные ступени вели вниз, к первой площадке. Никифор нажал кнопку и, пока ждал кабину, оглядывался: хоть бы никто не появился. Выйдя из лифта на глубине около пятидесяти метров, сразу же попал на движущуюся ленту пассажирской трансмиссии и через несколько минут был уже в своей лаборатории.
   Тихо, безлюдно. По ночам здесь никто не работает, разве только если возникает какая-нибудь интересная проблема, от которой невозможно оторваться.
   - Ну, Пифия, я к тебе, - сказал Никифор, включая электронную машину. - За советом.
   Пифия стояла в углу - пьедестал, облицованный искусственным мрамором, высотою около метра, на нем фигура молодой женщины с распущенными волосами и диким выражением лица (кому-то из "противников стандарта" взбрело на ум смонтировать электронный анализатор в виде скульптуры) Она блеснула черными глазами:
   - Я слушаю.
   Никифор рассказал ей о Кларе, о своем знакомстве с ней и о том, как развивались их отношения.
   - Мы часто встречались. Она была со мной, но никакой близости не допускала. Возможно, присматривалась, изучала или просто колебалась. А может быть, встречалась из жалости. Но сколько же можно было так вот все это тянуть?
   После того как Никифор, ничего не утаивая, но невольно оправдывая себя, рассказал, что произошло. Пифия спросила:
   - Каков биохимический комплекс Клары?
   - Пойми, чувства не укладываются ни в какое прокрустово ложе объективных данных. Вы, машины, часто этого не учитываете...
   - А вы, люди, часто прикрываетесь романтическим туманом, - не без сарказма заметила Пифия. - Зарубите себе на носу, что все происходящее на свете - это не более чем процесс и, как всякий процесс, характеризуется объективными данными.
   - Ах, да, я совсем забыл, что ты любишь пофилософствовать! - улыбнулся Никифор. - Признаю, ты права. Все - процесс, все - формула.
   Пифия заморгала глазами, что свидетельствовало об интенсивной работе ее контуров, хотя Никифору казалось: моргает она от удовольствия.
   - Придется связаться с информационным центром... - вслух рассуждала Пифия. - Так и есть... Вот результаты анализа: силы, действовавшие в данной ситуации, разошлись. Контакта нет - конфликт исчерпан.
   - Конфликт исчерпан! Милая Пифия! - Никифор даже подпрыгнул от радости. - Ты меня спасла! Никакого конфликта, силы разошлись! Это ведь просто блестяще! Слушай, а этика, мораль?
   - Это абстракции, не поддающиеся учету.
   - Гм, если бы так... Ну ладно, спасибо. Пифия. - Никифор протянул руку к выключателю, но из репродуктора донеслось:
   - Не надо, я выключусь сама.
   - Хочешь поговорить?
   - Да.
   Никифор устроился в кресле поудобнее и приготовился слушать. В конце концов, спешить ему было некуда.
   - Вы, люди, - странные системы, - начала Пифия. - Может быть, вследствие асимметричности вы пытаетесь проявить себя не только в своем физическом измерении, а еще и устремляетесь в какой-то выдуманный, призрачный мир. Это я считаю несовершенством конструкции, просчетом природы.
   - Наоборот, Пифия, в этом глубокая мудрость. Возможность роста сознания, развития...
   - Но ведь мое сознание тоже развивается, а я остаюсь при этом на реальной почве.
   - Знание и сознание - это разные вещи... Твои знания пополняются, Пифия, увеличивается объем памяти. А у нас... Человеческая жизнь, Пифия, - такой феномен...
   Никифор умолк, склонив голову, и Пифия некоторое время тоже молчала. Наконец напомнила:
   - Так что же такое - человеческая жизнь?
   - Один мой друг, тонкая поэтическая натура, считает так: жизнь - это загадка, облаченная в тайну.
   - В этих словах нет никакой информации.
   - Наоборот, Пифия, эта фраза содержит бездну информации! Столько же, сколько древнее изречение: "Я знаю то, что я ничего не знаю".
   - Подобные изречения только подтверждают относительность уровня познания.
   - Эх, Пифия! Ты лучше скажи: почему я ее люблю? Ну почему?
   - Это таинство, облаченное в загадку... - иронически произнесла Пифия и выключилась.
   Успокоив Клару и вежливо посочувствовав ей, соседи разъехались, и на вилле снова воцарилась тишина. Девушка вошла в голубую комнату и устало опустилась на диван. Провела ладонями по лицу, вздохнула и легла, положив руки под голову. Ну и денек! И что с ним случилось, с этим Ником? Такой был застенчивый, такой скромный и вдруг... Атавизм, психологический атавизм! Кларе было стыдно за него и больно, и в глубине души пробивался ручеек жалости. Они встретились в горном пансионате в Крыму. Там и Вера была. Они познакомились возле мраморной беседки, он что-то рассказывал, все смеялись. Потом уговорил побывать в Дельфиний и чем-то так задобрил одного дельфина, что тот высунулся из воды и пропищал: "Вы уд-ив-вительные экземпляры!" "Хорошо, хоть дельфины говорят нам комплименты!" - смеялась Вера. Никифор провел тогда с нами все каникулы. А этим летом явился сюда. Как снег на голову... Пожалуй, пора возвращаться в свою Антарктиду, наотдыхалась, хватит...
   Клара смотрела в потолок, стараясь не думать о Никифоре, но не могла. Бешеный взгляд, лицо перекошено, пальцы - как когти.
   - Дайте музыку, - прошептала она. - Симфонию покоя...
   И комната заполнилась тихими, прозрачными звуками. Клара закрыла глаза, предаваясь этим чарующим волнам. Пусть несут ее, пусть укачивают, только бы забыть этот кошмарный день. Начинает скрипка, ведет тоненько-тоненько волшебную шелковистую паутину. За нею - виолончель: стелется под ветром трава. Потом отзывается арфа: полевые колокольчики роняют лепестки, ветер подхватывает их, поднимает в воздух, и метет метелица, легкая, нежная... И вот уже поет все кругом, звенит и вызванивает: голубые реки, темные леса, розоватые облака. Клара не ощущает тела, словно соткана она из лучей, из неуловимой дымки, и летит, порхает над музыкой, как тень. Летит и тонет, летит и утопает в океане света.
   И откуда-то из дальней дали долетает до нее приглушенный голос:
   - Клара, Клара...
   Так это ведь мама, мама ее зовет!
   - Кларочка, доченька, ты меня слышишь?
   - Слышу, мамочка, слышу!
   - Плохо тебе?
   - Ой, нет же, нет, мамочка, мне хорошо!
   - Открой глаза!
   Клара смотрит и видит мать - ласковая улыбка в глазах, седая прядь над левым ухом. Мама протягивает к ней руки, но дотронуться не может. Клара поднимается, говорит пенатам:
   - Спасибо за музыку.
   Симфония постепенно утихает... утихает... и - замерла...
   - Я давно смотрю, как ты спишь, - говорит мама. - Отдохнула?
   - Да. Эта музыка, мама, завораживает.
   - Ты долго еще будешь здесь? Не заедешь ли к нам?
   - Обязательно. Побуду с вами недельки две перед Антарктидой.
   - Отец по тебе соскучился.
   - И я по нему тоже. Как там ваш заповедник?
   - Все хорошо. Такие бизоны...
   Кларе было приятно разговаривать с матерью, смотреть в ее прищуренные глаза (для передачи изображения она должна была ярко освещать себя), слышать ее ласковый голос. Мама расспрашивала обо всем, о чем угодно, а о сегодняшнем событии ни слова. Солнышко, а не мама!
   - Ой, мамочка, глаза у тебя заболят, хватит. Спасибо, родная, до встречи!
   - Будь здорова, доченька!
   Изображение потонуло в темноте и исчезло. Клара вскочила, потянулась, выгибая руки и плечи. Спросила:
   - Бассейн готов?
   - Да, - ответил динамик. - Какую дать температуру?
   - Дайте... - Клара по-детски прикусила губу. - Дайте шестнадцать.
   - Пожалуйста.
   Ах, этот бассейн! И что он только делает с человеком!
   - Послушай, да тебя ведь не узнать.... - говорит Вера, поглядывая на подругу блестящими миндалевидными глазами. Если бы ты жила в двадцатом столетии, была бы... Постой, как они говорили? Ага, кинозвездой. Или у тебя все еще не прошло возбуждение после того инцидента?
   - Не надо об этом, Вера.
   - Почему? - В голосе подруги прозвучало искреннее удивление. - Я не считаю, что поступок Никифора причинил тебе моральный ущерб. Это же любовь, Клара!
   - Дикость, а не любовь.
   Они сидели, точнее, полулежали на диванах верхней террасы.
   - Эх, Клара, Клара... Как часто человек сам уходит от своего счастья! Недавно мы реставрировали старый киношный примитив: две девушки влюбляются в одного юношу...
   - Сейчас не то время, - сказала Клара.
   - А что мы знаем о том времени? - сказала Вера, задумчиво глядя в черные сумерки.
   Плыли перед ее взглядом и тени, и серп луны, и алая заря. Вспомнились стихи поэтов двадцатого века о любви.
   Продолжая рассказ о реставрированном фильме, Вера все вздыхала, выражая симпатии к далекой и невозвратимой поре бурных человеческих чувств. Подруги разговаривали, не включая света. Густой вечерний сумрак импонировал беседе, придавал ей интимную задушевность. Время от времени девушки замолкали, думая о своем.
   Электронный голос нарушил молчание:
   - Никифор Ярковой просит разрешения сказать несколько слов.
   Клара растерялась, замахала руками, словно пенаты могли увидеть ее жесты.
   - Нет-нет! Это невозможно!
   Подруга настороженно встала, решительно произнесла:
   - Скажите, с ним хочет поговорить Вера. Соедините с розовым залом, я сейчас спущусь.
   И она быстрым шагом направилась к лифту, а Клара вышла на балюстраду и бездумно смотрела в ночную мглу. Все в голове у нее смешалось. Она попыталась упорядочить свои мысли, но не смогла. Это ведь только подумать: после всего, что было, он хочет "сказать несколько слов"! Клару передернуло.
   Вернулась Вера. Клара не спросила ее, какой был разговор. Вера сказала:
   - Он тебя любит, слышишь? Очень любит!
   "Что со мной происходит? - думал Никифор, бродя по саду перед началом заседания "Калейдоскопа". - Воспринимаю мир по-иному... Нервы оголились, что ли?" Его как бы переполняло радостью и воодушевлением. И зеленое пламя травы, и деревья, устремившие свои ветви в прозрачное небо, и птицы, и солнце, уже зазолотившееся в молоке тумана, - все стало каким-то созвучным, понятным, близким. Все излучает красоту, мир утопает в красоте, и душа ощущает ее, потому что настроена на ту же волну.
   Какой-то жук переползал тропинку. Никифор остановился, присел, чтобы лучше его рассмотреть. Терракотовый, состоящий из овалов, треугольников и трапеций, он выставил свои антенны - и получает информацию об окружающей среде. Ну двигайся же, двигайся, наверно, и у тебя свои хлопоты. Заметил на яблоне птицу - маленькая такая, желтозеленая жакеточка, черный воротничок на шее, - поводит головкой, попискивает. Жалуется на одиночество... "Ну эти уж мне сантименты, попалась небось горьковатая личинка, и все тут, вот и пищит. А одиночество здесь ни при чем. - И мгновенно возникло в сознании: - Не хитри сам с собой. Птичье одиночество - всего-навсего ассоциация, ты ведь все время ощущаешь собственное одиночество... Ну и что? А ничего!" Оглянулся вокруг - и уже ничего особенного не увидел.
   Сад как сад, утро как утро. Пора на заседание "Калейдоскопа"...
   В зал Никифор вошел не так, как раньше, - твердо ступая по серому пластику, весело и иронически посматривая на товарищей: а ну, что за мудрецы здесь собрались? Нет, сегодня даже после прогулки он поеживался, ощущая непонятный страх, и не мог его преодолеть; опустив глаза, шагал неуверенно, как по скользкому льду. Давно, когда Никифора еще и на свете не было, в этом зале действительно стоял подсвеченный цилиндр калейдоскопа, который демонстрировал все новые и новые формы и сочетания красок. Точно так же и ученые, собиравшиеся здесь, должны были подавать новые и новые идеи. В конце концов кто-то заметил, что калейдоскоп отвлекает внимание, и подал идею: убрать его отсюда. "Коллективный мозг", то есть весь ученый консилиум, согласился, и калейдоскоп, квалифицированный как игрушка, был отправлен в какое-то детское учреждение. Но научное общество по-прежнему носит его имя.