Чад зарычал и, отбросив всякое стеснение, снова приник к ней поцелуем, страстно желая ощутить на губах ее вкус.
   Его рука расстегнула пуговицы у нее на блузке, не встретив какого-либо сопротивления с ее стороны, и скользнула внутрь. Все ее существо тотчас же отозвалось на его прикосновение, когда он одним движением руки расстегнул лифчик. Приподняв голову, он отодвинул прозрачную ткань и взглянул на нее.
   – Ли, – благоговейно выдохнул он. Он играл с ее темноватыми розовыми сосками, каждый из которых претендовал на его особое внимание. По своему желанию он менял их форму и цвет, осторожно сжимая их большим и указательным пальцами. Ли извивалась и стонала, изнемогая от желания. Он нежно заглянул ей в глаза и опустил голову.
   Ласково, одними губами, он пощипывал ей соски, бросая ее в водоворот страсти. С каждым новым прикосновением все внутри нее сжималось, ощущая пустоту. Ей страшно хотелось, чтобы эта пустота была заполнена.
   – Чад! – вскрикнула она, прижимаясь к нему.
   – Знаю, милая, все знаю. Я сгораю от желания, я так тебя хочу! – Его рука покоилась у нее на груди, а губы изучали ложбинки между ребрами. Затем он расстегнул ей брюки и, обнажив пупок, принялся его целовать, усиливая ее возбуждение.
   – У тебя такая гладкая кожа! – прошептал он, уткнувшись лицом ей в живот и нежно покусывая его. Наконец он дошел до кружевной оборки на трусиках и сказал:
   – Ли, я хочу тебя! – По напряжению, прозвучавшему в его голосе, она поняла, что он едва сдерживается. Доказательством служила и его возбужденная плоть, упиравшаяся ей в бедро.
   Внезапно очнувшись, она осознала, что происходит, и испугалась.
   – Нет, Чад! – воскликнула она и накрыла его руку своей. – Прости, но я не могу. Не здесь, не сейчас.
   – Не волнуйся. Ли, я не сделаю ничего, что было бы тебе неприятно.
   – Прости, – повторила она, закрывая глаза. В его глазах она увидела понимание. В глубине души она не хотела, чтобы он проявил понимание, она желала, чтобы он был настойчивым, – ее тело так мечтало о наслаждении.
   Но – нельзя! Ведь она не может выйти за него, а связь вне брака противоречила всем ее представлениям и моральным устоям. И все же все ее тело содрогалось от желания слиться с ним. Если уж она ощущает эту щемящую пустоту, то что же тогда должен чувствовать он? Она открыла глаза и увидела, что он внимательно наблюдает за ней.
   – Ты, должно быть, ненавидишь меня за то, что я так поступила с тобой. Но я не нарочно.
   – Я знаю, – тихо ответил он. – Если тебе будет от этого спокойнее, я скажу, что не смог бы заниматься любовью в таких условиях. Здесь не время и не место.
   Она покорно лежала, пока он поправлял ее одежду. Закончив, он наклонился к ней и прошептал:
   – Как ты думаешь, мне когда-нибудь удастся увидеть тебя целиком обнаженной? – Он улыбнулся озорной, доброй улыбкой.
   – Ты ведешь себя просто возмутительно. – Она робко улыбнулась.
   Он самодовольно хмыкнул.
   – Неужели тебе совсем неинтересно, как я выгляжу без одежды?
   – Нет.
   Он усмехнулся, в сумраке комнаты ярко сверкнули его зубы.
   – Маленькая лгунья!
   Ей не удалось выразить свой гневный протест – его поцелуй закрыл ей рот.
 
   Они разбудили Сару, и Ли нарядила ее в джинсовый комбинезон. Чад, которому очень понравился новый наряд ребенка, снес девочку вниз. У самого подножия лестницы Ли вдруг вцепилась ему в руку.
   – Как ты думаешь, они не заметят?
   – Ты имеешь в виду следы поцелуев у тебя на груди? Ну, если тебе придет идея расстегнуть блузку… – Смущенное выражение ее лица рассмешило его. – А вот что они действительно могут заметить, так это то, какого труда мне стоит держаться подальше от тебя. Смотри, в какой-то момент я все-таки сорвусь.
   И правда, когда они наряжали елку. Чад изо всех сил старался не прикасаться к ней, но все же он улучил момент, когда они оказались в тени, – свет в комнате был потушен, и ее освещала только елочная гирлянда, – подошел к ней сзади, обнял, положив руку на грудь, и поцеловал в шею.
   – Чад, прекрати! – возмущенно прошептала она.
   Но он только хмыкнул и ущипнул ее пониже спины.
   Елка была почти готова, и Ли остановилась понаблюдать, как родители Чада играют с Сарой. Время от времени то один, то другой давали указания, куда лучше повесить ту или иную игрушку, но по большей части они были полностью поглощены ребенком. Девочка, казалось, разделяла их удовольствие.
   – Чад, – вдруг произнесла Ли серьезно, – а что случилось с твоим отцом, почему у него нет ноги?
   В его глазах отражались елочные огоньки, но все же она сумела прочесть в них, что он колеблется, подбирает слова. Наконец он проговорил:
   – На него упали обломки машины, когда он тушил пожар.
   Испуганное выражение ее лица говорило само за себя, и Чад поспешил отвернуться. Хлопнув в ладоши, он спросил мать, чем можно подкрепиться.
   Все ели ореховый торт со взбитыми сливками, и Амелия со Стюартом хвалили Чада и Ли за нарядные украшения. Наконец Чад объявил, что им пора ехать, если Ли хочет попасть домой до ночи, и Ли сказала:
   – Сложи, пожалуйста, Сарины вещи, а я помогу твоей маме по хозяйству.
   Чад заворчал, но Ли не стала его слушать, а пошла, за Амелией на кухню. Стюарт снова принялся возиться с Сарой. Было видно, что это занятие явно доставляет ему удовольствие.
   Когда Ли вытирала последнюю чашку, к ней подошла Амелия, взяла ее руки в свои и сказала ласково:
   – Ли, сегодняшний твой приезд так много значит для нас.
   – Для меня тоже, – ответила Ли.
   – Мы так беспокоимся из-за Чада, – призналась Амелия.
   – Из-за его работы?
   – И из-за нее тоже, но я имею в виду его личную жизнь. После того, что у него было с Шерон, мы боялись, что он уже никогда не сможет полюбить… Но мне кажется, он без ума от тебя.
   Но у Ли в голове засело лишь одно слово. Одно имя.
   – Шерон? – срывающимся голосом переспросила она. «Я ничего не хочу об этом знать!» – кричало все ее существо.
   «Амелия испуганно посмотрела на нее.
   – Ты не знаешь про Шерон? – Ли покачала головой. – О, прости! – В голосе Амелии слышалось искреннее раскаяние.
   – Кто это – Шерон? Прошу вас, скажите! – Ли только тогда поняла, как сильно сжала руку женщины, когда та сморщилась от боли. – Пожалуйста, – умоляюще простонала она, отпуская руку Амелии.
   Та посмотрела на нее с сочувствием.
   – Думаю, тебе лучше спросить Чада.

Глава 6

   – Как понимать твое настроение? Ты не сказала ни слова с нашего отъезда.
   Ночь была темная и холодная. Луна едва виднелась где-то на горизонте бледным пятном, не дававшим никакого света. Лишь лучи фар машины Чада скользили в темноте по гладкому и безлюдному шоссе. Сара спала на коленях у Ли.
   Ли повернулась и обратилась к его профилю:
   – Кто такая Шерон?
   Он резко дернул головой, и машина вильнула, так что от резкого движения Сара встрепенулась. Ее ручки рефлекторно напряглись, а ротик зачмокал, но она тут же опять успокоилась.
   – Откуда ты слышала про Шерон?
   – Твоя мать по неосторожности упомянула о ней. Она посоветовала мне спросить у тебя. Кто она. Чад?
   Он тихонько ругнулся и крепче обхватил руками руль.
   – Шерон была моей женой. Она покончила с собой.
   Ошеломленная, она уставилась на него в темноте машины. Сердце у нее в груди забилось глуше и медленнее, казалось, оно сейчас остановится.
   – Твоя жена? – едва слышно выдохнула она. – Почему ты мне о ней ничего не сказал?
   – Потому что это не имеет значения.
   – Не имеет значения? – спросила она на сей раз так громко, что Сара снова забеспокоилась.
   – Да, по крайней мере для нас с тобой. Моя женитьба не имеет ничего общего с тем, что я чувствую к тебе. Я впервые в жизни люблю. Ли. Нельзя сказать, что я не любил Шерон. Но ее я любил по-другому.
   – Она покончила жизнь самоубийством? Его руки еще сильнее сжали обтянутый кожей руль.
   – Да.
   – Почему, Чад?
   – Черт побери…
   – Почему? – почти крикнула она. Взвизгнули шины, и машина остановилась. Ли и не заметила, что они уже подъехали к ее дому. Чад развернулся на сиденье, чтобы лучше видеть ее, глаза его сердито сверкали. Даже в темноте было видно, как они горят, озаряемые внутренним огнем.
   – Это случилось два года назад. Я был на Аляске, мы тушили там пожар. Это был кошмарный пожар, мы несколько недель не могли с ним справиться. Шерон сообщили, что я пострадал. Я действительно ударился головой и получил небольшое сотрясение, только и всего. Но подробности были сообщены уже после того, как она проглотила пузырек снотворного.
   Он отвернулся и открыл дверцу. Ли торопливо завернула Сару и вышла из машины, когда он распахнул правую дверь.
   – Где твой ключ? – спросил он, пока они быстро шли по дорожке к двери, спасаясь от ледяного ветра.
   – Где-то здесь. – Она подняла руку, чтобы он смог взять ее сумочку.
   Порывшись в сумочке, он отыскал ключ. Дверь была открыта в считанные секунды. Чад шел впереди, зажигая перед Ли и Сарой свет, затем он покрутил термостат, который Ли убавила на время их отсутствия.
   – Пойду принесу сумку с пеленками, – сказал он.
   С упавшим сердцем Ли прошла с Сарой в ее новую комнату и положила ребенка в кроватку. Механическими движениями она раздела малютку и натянула на нее спальный комбинезон. Она тихонько говорила с ней, хваля ее за хорошее поведение, но мысли Ли были далеки от колыбельных. Она неотступно думала о жестком и погруженном в себя выражении на лице Чада в тот момент, когда он посвящал ее в подробности гибели своей жены.
   Когда ребенок был переодет, он уже стоял рядом с Ли у кроватки.
   – Спокойной ночи, Сара.
   Он наклонился, чтобы поцеловать девочку, и в эту минуту она стукнула его по носу кулачком. Он рассмеялся, перевернул ее на животик, легонько шлепнул по попке и вышел из комнаты.
   Ли намеренно растягивала свое прощание с сонной малышкой, так как при мысли о предстоящем объяснении в гостиной ее охватывал ужас. Когда наконец она погасила весь свет, кроме слабого ночника, никаких предлогов, чтобы не выходить к Чаду, больше не осталось.
   Чад сидел на диване, уставившись в пол. Его руки безвольно висели между широко расставленными коленями. Когда вошла Ли, он поднял на нее взгляд.
   – Прости, что я не сказал тебе о Шерон, – сказал он без всякого вступления. – Учитывая, какой смертью она умерла, думаю, ты согласишься, что это был не самый приятный предмет для разговора с женщиной, за которой ухаживаешь.
   Это был довольно неубедительный довод, и Ли чувствовала, что за недомолвками Чада кроется нечто большее. Она была полна решимости вытянуть из него всю правду.
   – У тебя была масса возможностей рассказать мне о ней. Чад. Во время родов я задала тебе вопрос, женат ли ты. Ты мог просто сказать, что ты вдовец. Когда я говорила тебе о Греге, это был идеальный момент, чтобы рассказать мне о Шерон. Или в тот вечер, когда мы с тобой вносили ясность во все твои тайны, – ты ведь мог сказать мне и о ней. Да-да, если бы ты хотел сказать мне, то нашел бы для этого не одну возможность.
   – Ну, хорошо, – сказал он резко и вскочил на ноги, ероша рукой волосы. – Я не хотел говорить тебе!
   – Вот это уже ближе к правде.
   Он в волнении посмотрел на нее, и рука его замерла у рта в каком-то вызывающем жесте. Он заговорил тихим и сдержанным тоном, но в нем слышался едва сдерживаемый гнев:
   – Я не хотел тебе говорить, потому что я знал, что твоя реакция будет именно такой, как сейчас. Ты восприняла бы поступок Шерон лишь как еще одну причину для того, чтобы нам не быть вместе.
   – Да. Это правда. – Под натиском правды и здравого смысла ее злость развеялась, и она опустилась на диван. – О Чад, как ты не понимаешь, я никогда не дошла бы до самоубийства, но каждый раз, как тебя вызывали бы на тушение пожара, я чувствовала бы себя самой несчастной. Я знаю, что так оно и было бы. Когда Грег уходил на задание, я переживала это всякий раз одинаково остро. И он тоже начинал чувствовать себя несчастным, а я не хочу, чтобы это происходило и с тобой тоже.
   Он присел перед ней на корточки и взял ее за подбородок, так что ей пришлось смотреть ему в лицо.
   – Я не говорю, что ты не должна беспокоиться. Но ты не такая, как Шерон. Ли, она ведь была как бабочка – капризная, нервная, легко возбудимая, страшащаяся собственной тени. Я и женился-то на ней отчасти из-за того, что хотел защитить ее. Она во всех вызывала эти чувства, особенно в своих родителях. Пока мы еще не были женаты, каждый раз, уводя ее на свидание, я чувствовал себя виноватым, потому что они не могли спокойно видеть, как она покидает дом даже на несколько часов.
   – Не очень-то здоровая атмосфера, не так ли?
   – Да, и мне бы следовало понять это раньше. Я не столько любил ее, сколько жалел. Клянусь Господом, Ли.
   – Я верю тебе. Чад. Я знаю, как ты относишься к женщинам. Ты хочешь нас всех защитить.
   – Ты – это совсем другое.
   По выражению его лица она точно знала, как он относится к ней. Его глаза, застывшие на ее губах, его руки, обхватившие ее за талию, – они говорили ей, что она возбуждает в нем нечто большее, чем жалость и отеческую заботу.
   – Я хочу, чтобы у тебя с Сарой был дом. Я хочу придать вашей жизни стабильность. Но я не бескорыстен. Ты нужна мне. Ли. Мне нужна партнерша во всем. Я хочу разделить с тобой, свою жизнь. Разговоры, проблемы, смех, секс. Все. Мне не нужна фарфоровая кукла, которую надо беречь и нежить. Мне нужна женщина. Ты.
   Он рассматривал тонкие вены на тыльной стороне ее руки. Подняв голову, он с изумлением увидел слезы у нее на щеках.
   – Ли, что?..
   – Как ты не понимаешь, Чад? Все те качества, которых тебе недоставало в Шерон, ты хочешь видеть во мне. Но у меня их тоже нет!
   – Есть!
   – Ты думаешь, что я смелая. Грег сказал бы тебе нечто совсем иное. Я с ума его сводила своим нытьем всякий раз, как ему надо было уходить. Я делала его таким же несчастным, какой я чувствовала себя. Мне не хотелось бы подвергать этому и тебя. И я сама не хотела бы вновь это пережить, не говоря уже о Саре.
   – Все будет по-другому. Ли. Я видел, как ты справляешься с самыми непредсказуемыми ситуациями, – с гораздо большим мужеством, чем многие женщины сумели бы проявить за всю свою жизнь. Господи! Да ты ведь рожала черт знает где, без анестезии, без антисептиков, без чьей-либо помощи, если не считать мужика, онемевшего от страха навредить тебе или ребенку. И ты продолжала улыбаться.
   – Но разве у меня был выбор? – сказала она со смешком.
   – Конечно, – ответил он серьезно. – И у Шерон был выбор – не глотать снотворное, а, стойко принять все, что бы ни случилось со мной. Но она предпочла иное.
   Ли чувствовала, как воздвигнутый ею бастион медленно рассыпается под напором его аргументов. Наверное, самоубийство Шерон причинило Чаду большую боль, тем более что он всегда хотел оградить ее от всего остального мира. При виде его искаженного болью лица Ли почувствовала, как на нее накатывает волна сострадания и нежности. Ли понимала, что хотя это и было бы, пожалуй, самым разумным, но она не сможет вот так взять и расстаться с Чадом. Она знала, чем она рискует, знала, какую сердечную боль принесет ей уже первая же его поездка на тушение пожара на какой-нибудь нефтяной скважине, но весь этот кошмар казался ей таким далеким сейчас, в минуту их душевной близости. Когда будет надо, она встретит все трудности с открытым лицом. Но не сейчас. Она провела рукой по его волосам.
   – Чад, мне жаль, что так случилось с Шерон.
   – Спасибо, Ли. Я знаю, мне следовало сказать тебе раньше, но я боялся потерять тебя. – Он положил голову ей на колени, а руками обхватил ее за талию. Нежно гладя ее, он сказал:
   – Ли, ты нужна мне. Не гони меня. Пожалуйста.
   От его ласки сердце ее забилось быстрей. Она чувствовала, что тает от его поцелуев, как теплое масло.
   – Чад, ведь мы еще так мало знакомы. Можно сосчитать на пальцах одной руки, сколько раз мы были вместе.
   – Я еще в больнице полюбил тебя. И уже тогда я решил, что вы с Сарой должны стать частью моей жизни.
   – Почему же ты не остался? И не вернулся?
   – Было не время, я понимал это. Я подумал, что ты, должно быть, еще скорбишь по Грегу. Ведь с его смерти не прошло и года. И ты только что родила его ребенка – последнюю ниточку, связывающую тебя с ним. Я бы чувствовал себя непрошеным гостем. Мне надо было дать тебе время оправиться морально и физически от всего, через что тебе пришлось пройти. К тому же было такое впечатление, будто со всеми до единой нефтяными скважинами в мире что-то произошло. Меня гоняли по всему миру. Кроме того, я боялся, что тебе будет неловко видеть меня снова. Так часто бывает: если людей сводит вместе трагедия или почти трагедия, то им потом бывает трудно встречаться при обычных обстоятельствах.
   Она провела рукой по его голове, покоящейся у нее на коленях.
   – Пожалуй, мне следовало бы чувствовать некоторую неловкость, но этого не было. Ты проявил такое… такое внимание ко мне – как раз то, что мне было тогда нужней всего. – Она сделала паузу, после чего призналась:
   – В тот вечер в больнице, когда ты ушел, я плакала.
   Он поднял голову и посмотрел в ее синие глаза. Затем приподнялся, сел на диван, откинулся назад и притянул ее к себе, крепко прижав к груди. Пригладил густые каштановые волосы, упавшие ей на лицо.
   – Я болтался там, возле больницы, пока не приехали твои родители. Я не мог просто взять и уйти, оставив тебя без поддержки и помощи. Я хотел представиться им, но у меня был такой замызганный вид, и я испугался, что они придут в ужас, узнав, что такой страшный мужик принимал роды у их дочери.
   Проведя пальцем по его губам, она рассмеялась.
   – Пожалуй, это одно из самых мудрых твоих решений.
   – Почему?
   – Потому что они именно так бы и среагировали на твое появление в тот день. Они совсем не столь сердечны и не столь терпимы и доброжелательны, как твои родители.
   Он перебирал пуговицы на ее блузке.
   – А что ты обо мне подумала в тот день?
   – Я тоже была в ужасе, пока ты не снял темные очки и я не увидела твоих глаз, – сказала она без утайки.
   – У меня глаза очень чувствительны к солнцу. Я круглый год ношу темные очки.
   – И ты все называл меня „мэм“. Это никак не вязалось с твоей бандитской внешностью.
   – Моя мама была бы счастлива, что ее строгие уроки этикета не прошли даром, – сказал он с улыбкой.
   – Но несмотря на твой грязный вид, я подумала, что ты красивый, особенно с этим платком на лбу.
   Он засмеялся.
   – Это не было украшением. Я повязал лоб, чтобы пот не капал на тебя и ребенка. Я так боялся навредить вам обоим.
   – Ты был внимательнее любой сестры или врача, – прошептала она.
   Он положил руку ей на затылок и, притянув ее к своим жаждущим губам, нежно поцеловал. Его губы снова и снова мягко касались ее, лишь изредка прижимаясь сильней, прежде чем опять слегка отстраниться.
   Потом он уже не мог больше сдерживаться. Он припал к ее рту, пока они оба одновременно не раскрыли губ и не дали волю желанию, сдерживаемому на протяжении вот уже нескольких часов.
   Не выпуская ее из объятий, он придвинул ее к подушкам дивана, а сам занял неустойчивую позицию на самом краю. Их бедра переплелись. Он поднял ее руку и положил себе на плечо, дав себе таким образом лучший доступ к ее груди, которую продолжал ласкать через шелковую блузку.
   Они целовались с таким жаром, что в конце концов им пришлось оторваться друг от друга, запыхавшись и слыша, как в унисон бьются их сердца. Они рассмеялись, испытывая подлинное наслаждение друг от друга. Чад снова стал осыпать легкими короткими поцелуями ее щеки, шею, грудь, следом за пальцами, которые успели торопливо освободить ее от блузки и белья. Зарывшись лицом в открывшуюся таким образом глубокую ложбину, он пробормотал:
   – Ли, ты хочешь меня?
   Она кивнула, вздохнув под его горячим и влажным поцелуем, которым он наградил внутренний изгиб ее груди.
   – Да, Чад, да.
   Он поднялся с узкого дивана и взял ее на руки, как тогда, когда нес ее из своего пикапа.
   – Тогда я сейчас буду тебя любить, – сказал он, прижимаясь к ее волосам.
   Охваченная внезапным приступом скромности, она зарылась лицом ему в плечо и снова кивнула. Он отнес ее через холл в спальню. Опершись коленом в матрас, он медленно и осторожно положил ее поперек кровати.
   Он выпрямился, и Ли как завороженная смотрела, как он стягивает с себя одежду. Он так спешил, что в нетерпении едва не оторвал пуговицы с рубашки. С голой грудью он скакал на одной ноге, снимая ботинки и носки. Ли еще не успела приготовиться к его виду в одних темно-синих трусах, как он уже был без джинсов. У нее захватило дух.
   При свете маленького ночника углубления его тела казались темнее, а выпуклые места становились еще более рельефными. На фоне темной кожи выделялась растительность, густо покрывающая грудь и лишь слегка припорошившая остальные места. Когда он нагнулся к ней, на ногах и руках его заиграли мускулы. Без рубашки он казался еще более широкоплечим и мощным. Свидетельство его мужской силы под облегающими трусами было столь внушительным, что Ли на мгновение охватила паника.
   Но его голос устранил всякое замешательство.
   – Ли.
   Он просто произнес ее имя, но это простое слово и то, как он его произнес, сказали ей больше всяких других слов. Он поцеловал ее, раздвигая языком губы и наполняя ее блаженством, которое, как стрела, пронзило ее до самой глубины.
   Его рука нащупала ее грудь. Мягко массируя, он приподнял ее и стал легонько потирать сосок большим пальцем. Когда же сосок набух и затвердел под его лаской, он обхватил тугую почку губами. Ли впилась руками ему в волосы.
   – Чад, Чад, – воскликнула она, извиваясь всем телом и чувствуя, как то, что он делает своими губами, доставляет ей неслыханное удовольствие.
   – Я никогда не смогу насытиться тобой, – прошептал он, повернув голову к другой ее груди. Плоской ладонью с расставленными широко пальцами он водил по ее животу. Опять, уже во второй раз за один день, ему пришлось биться с застежками и молнией. Он сел и нагнулся, чтобы снять с нее туфли.
   Просящим взором он поискал ее глаза, чтобы затем запустить пальцы под резинку ее шерстяных брюк и стянуть их с нее. Теперь на ней оставались лишь колготки и желтые кружевные трусики.
   – О-оо! – Она закрыла лицо руками. – В кино женщины всегда носят шелковые пояса с резинками и черные чулки.
   – Разве я на что-нибудь жалуюсь? – спросил он с легким смешком, стягивая с нее колготки.
   На какой-то миг он остановился, чтобы оглядеть ее полунаготу, а затем лег рядом с ней, по-хозяйски обхватив рукой за талию.
   – Никогда – ни в жизни, ни в кино – не видал женщины, которая была достойна хотя бы держать для тебя свечу. У тебя очень красивое тело. Ли. Я думал, что у молодых матерей отвислые груди и дряблые животы с некрасивыми растяжками на коже.
   Он поцеловал ее долгим и глубоким поцелуем, а затем продолжал, как если бы и не прерывался:
   – У тебя потрясающе крепкие груди. В качестве доказательства этой мысли он принялся дразнящими круговыми движениями массировать один сосок, пока он в ответ не сжался и не затвердел.
   – И растяжек у тебя никаких нет, – бормотал он, теребя сосок языком. – Ты вся такая красивая.
   Рука его скользнула под кружевные трусики и нежно обхватила ее ягодицу. У нее вырвался легкий горловой стон. Он лег рядом, прижав свою вставшую плоть к ее бедру. Она придвинулась к нему еще теснее.
   – Разрешите отдать вам почести, – прошептал он, спуская с нее трусики. Приподнявшись над нею, он стал, покачиваясь, ласкать ее бедро между двумя своими. Волосы у него на ноге щекотали и дразнили ее шелковистую кожу. – Поцелуй меня. Ли.
   Ей не требовалось второго приглашения. Ее губы уже ждали этого. Пробуя его на вкус, язык ее без лишних церемоний устремился в глубину его рта. Руки блаженствовали на просторах его твердой и мощной спины. Она обхватила его руками за пояс и двигалась с ним в такт.
   Оторвавшись от ее губ, он обжег ее живот ненасытными и грубыми поцелуями. Одна отважная рука продвигалась вверх по ее бедру. Защищаясь, она держала ноги вместе, но это продолжалось недолго, и она расслабилась под его настойчивыми пальцами.
   – Я не хочу сделать тебе больно, – простонал он в отчаянии. Но ему не о чем было волноваться.
   Она была вся открыта для его любви, подготовлена к ней силой его поцелуев, магией его прикосновений.
   – Милая, дорогая, родная моя. – Он обдал ее разгоряченную кожу жарким дыханием. Он поцеловал ее в пупок и в ложбинку на стыке ее бедер, в густой пучок завитушек.
   – Чад, пожалуйста, – всхлипнула она. Руками она скользнула под его белье и обхватила тугие мышцы ладонями. Она поверить не могла в собственную смелость, которая была вознаграждена, когда он встал, чтобы стянуть трусы быстрыми резкими рывками ног и рук.
   Протянув руки к его мускулистому торсу, она привлекла его к себе. Его грудь оказалась прижатой к ее груди, и животы сомкнулись. Его твердость вплотную слилась с ее уютной мягкостью.
   Потянувшись губами к его губам, она разгладила озабоченные морщинки с его лба. Поцелуй затянулся, и она чувствовала, как исчезает его сдержанность, но все же его разведка была робкой и еще как будто предварительной. Изнывая от желания, она ободряюще погладила его по спине. Он неровно задышал и зашептал ей в самое ухо:
   – Господи, Ли, я больше не могу. Я не могу больше сдерживаться, – прорычал он и переступил порог.