Миронов молчит. Поохала еще мать, поворчала, а потом задула лампу на кухне и пошла к Горчице в большую комнату, - верно, тоже сейчас спать ляжет.
   Посидел еще немного Миронов за книжками. Стало и его ко сну клонить.
   Перед тем как улечься, подошел он к окну. Верно - будто черная яма за окном. Ничего не разглядеть. Только самого себя увидел Миронов в окошке, как в черной блестящей воде.
 

VI

 
   Всю ночь шумел дождь. Не прояснилось и к утру.
   Утром Миронов всегда узнавал время по тому, как меняется, светлеет небо.
   А сегодня небо серое, туcклое, точно застыло над поникшими деревьями и отяжелевшими крышами домов. Ничего по такому небу не угадаешь. Может быть, поздно, а может быть, и рано.
   Тикают на кухне Горчицыны часы. Длинные, в деревянном футляре под стеклом. Только по ним тоже ничего не поймешь. И бьют невпопад, и показывают неверно. Эти часы вместе с кожаным диваном, стеганым одеялом и серебряной ложкой получила Горчица в подарок от графини Татищевой, когда служила у нее в экономках. Чинить свои часы Горчица никому не позволяет - боится, что часовщик переменит старинный механизм на новый. Так эти часы с самой революции и.идут неверно.
   Можно еще по гудку время узнать: в восемь часов гудит гудок за рекой, на фабрике «Тигель».
   А что, если он уже прогудел, пока Миронов спал? Иной раз во сне не то что гудка, а и грома не услышишь. Как же теперь узнать, который час?
   В другой день не стал бы Миронов ломать себе голову. Укутался бы потеплее в одеяло и уснул. Не велика беда, если и проспишь первый урок. Но ведь сегодня будет в классе новая учительница, нельзя проспать. А то она и вправду подумает, что не зря, видно, его Софья Федоровна свечкой ставила и на первой парте заставила сидеть. Нет, опоздать сегодня никак нельзя!
   Миронов откинул прочь одеяло и вскочил с постели. Наскоро оделся, поплескался в тазу. А гудка за рекой все еще нет. Ну, значит, давно отгудел, и теперь уже очень поздно. Миронов накинул на плечи жар-жакет, схватил сумку, шапку и выскочил за дверь.
   Бежит по узенькой дорожке к калитке, хлюпает ногами по воде.
   И вдруг взревел фабричный гудок за рекой густым, низким голосом. Точно прорезал серую мглу над всем городом.
   Ну, значит, не поздно еще. Миронов надел жар-жакет в рукава, нахлобучил шапку на затылок. Потом рванул разбухшую от дождя калитку и вышел на улицу.
 
   Шумно на Гражданской. Внизу в канаве шумит мутный поток. С андреевского двора доносится визг и стук железной ручки колодца.
   Миронов идет быстрым шагом. Нужно поскорей отойти подальше от андреевского двора. А то, чего доброго, Карасиха увидит его в окно и опять поднимет крик.
   Дорожка от дома Мироновых сразу берет круто под гору.
   За ночь размыло ее - ноги в жидкой глине так и разъезжаются. Миронов сошел с дорожки, идет по траве. Смотрит, как от каждого шага выступает из-под сапог вода. Совсем расползлась Гражданская улица!
   И что это за несчастная улица! Стоит только пойти дождю - и через час прямо хоть плоты связывай или сколачивай ходули.
   Вот если бы взять да и переехать на другую улицу. Свалить все вещи на телегу и перебраться на широкий светлый Главный проспект!
   Только нет, никуда мать отсюда не поедет. Так и будет всегда копаться в своем огороде. И всегда будет напротив их дома этот крикливый андреевский двор.
   Миронов спустился с высокого, крутого бугра. И только начал подыматься на другой, как услышал голоса.
   Переговариваются где-то невдалеке. Все ближе и ближе голоса.
   Может быть, это Соколов с ребятами? Миронов хотел было уже свистнуть, но подумал: «Нет, не Соколов. Соколов живет на буграх. А это кто-то из ребят, которые живут на низкой стороне. Верно, им по своей стороне сейчас не пройти, вот они и перебираются через дорогу на бугры».
   Миронов прибавил шагу, поднялся на бугор и остановился. Смотрит вниз, на проезжую дорогу. Так и есть. Двое андреевских ребят, и Киссель с ними. Киссель впереди в своей мохнатой шапке, с холщовой сумкой через плечо. Он шагает по грязи, шлепая тяжелыми калошами, и все оборачивается назад к ребятам. Говорит, говорит, без умолку.
   Вдруг Киссель поднял голову и замолчал. Увидел Миронова на буграх.
   - Кабан идет! - крикнул он ребятам и пустился наутек, разбрызгивая грязь. Побежал обратно на свою низкую сторону. И те двое тоже повернули за ним.
   Миронов только посмотрел им вслед и пошел дальше, наклонив низко голову.
   Так он всю дорогу и шел, глядя себе под ноги. Только на углу, где нужно сворачивать на Главный проспект, оглянулся еще раз.
   По низкой стороне идут Киссель с ребятами. Пробираются через грязь гуськом вдоль заборов,- видно, все еще боятся перейти на бугры.
   Миронов свернул за угол, на Главный проспект.
   На Главном проспекте грохот - по мостовой катят грузовики, а на стенках грузовиков написано большими буквами: «Электроток», «Красный Тигель», «Молоко-союз». Грузовикам уступают дорогу возы с сеном, испуганные лошади останавливаются, жмутся к панелям.
   А по каменным плитам панелей шаркают метлами дворники, сметают жидкую грязь - тут тебе не Гражданская улица.
   Хорошо идти по камням тротуара, мимо незнакомых домов, под грохот колес.
   Да и ребята здесь не пристанут. Киссель храбрый только у своего андреевского дома.
   Миронов остановился и стал рассматривать новенькое белое здание с черными железными воротами. Над зданием поднималась высокая башня, просвечивающая сквозными окнами, как фонарь. Это было новое пожарное депо. Его только что построили. Старинный собор на другой стороне улицы, белый, с синими куполами, стал как будто ниже с тех пор, как против него выросла башня депо.
   Миронов хотел было посмотреть, как во дворе моют красную, как огонь, пожарную машину, но вспомнил, что сегодня нельзя опаздывать. Бегом пробежал он всю остальную дорогу, до самого школьного крыльца. Ворвался в раздевалку, широко распахнув дверь.
   Гул стоит в школе - под потолками, в стенах. Ну, значит, звонка еще не было.
   Но в раздевалке, заставленной высокими вешалками, тихо. Никого из ребят нет. Верно, все уже в классах, и до звонка осталось каких-нибудь две-три минуты!
   Миронов кинул сумку на пол и сорвал с себя жар-жакет. Потом выбежал из раздевалки в коридор и остановился. Все ребята почему-то столпились в нижнем коридоре, облепили перила лестницы. Видно, что-то случилось там в конце коридора, у дверей учительской. Все туда смотрят.
   Миронов протиснулся в середину толпы, приподнялся на цыпочки и посмотрел через головы ребят.
   Там, у дверей учительской, стояла Екатерина Ивановна, зажав под мышкой свой коричневый портфель. А перед ней Пилсудский - без шапки, седой, взлохмаченный. Шинель забрызгана уличной грязью, на спине ящик. Пилсудский то наклоняется к Екатерине Ивановне, прижимая к груди шапку, то вдруг вытаращит на нее свои круглые глаза и стукнет об пол толстой сучковатой палкой.
   Ребята смотрят на него и перешептываются. Никогда еще не видели они Пилсудского без шапки, такого сердитого и взлохмаченного.
   Сторожу дяде Васе давно пора звонить на урок, но он остановился посреди коридора и, зажав колокольчик в руке, тоже слушает.
   - Подумайте! - говорит Былинка. - Пилсудский к нам в школу пришел. И зачем это он пришел, интересно узнать?
   - Он пришел карандаши и тетрадки продавать, - сказала Маня Карасева.
   - Ну вот еще! Зачем ему ходить? У него своя будочка есть, - ответил кто-то рядом.
   - А зачем же он с ящиком?
   - Он всегда с ящиком.
   Удивляются ребята, спорят, строят разные догадки. Только Миронов молчит. Хмурится, губы кусает. И вдруг издалека к нему Соколов пробирается, расталкивает всех. Схватил Миронова за рукав и шепчет, дыша ему в ухо:
   - Это насчет фонаря. На нас пришел жаловаться.
   - Ты почем знаешь? - зло прошептал Миронов и отвернулся от Соколова. А сам оглядывается - не услышал ли кто-нибудь?
   Звонок. Наконец-то дядя Вася зазвонил. И двинулся прямо на ребят.
   Ребята все разом повернулись и побежали, толкая друг друга, по лестнице наверх, в классы.
   И дядя Вася тоже идет наверх. Переступает не спеша мягкими подшитыми валенками со ступеньки на ступеньку. А колокольчик в его руке бьется, как пойманная птица.
   Опустела лестница. Только двое ребят отстали от других и остановились на первой площадке - Миронов и Соколов. Миронов прижался к перилам грудью, а толстый Соколов подбородком. И оба смотрят в пролет лестницы - в коридор.
   Пилсудский уже идет к выходу. Он идет медленно, с шапкой в руке, оглядывая выбеленные стены, плотно закрытые двери, надписи над дверьми. И гулко раздается в опустевшем коридоре постукивание его палки и скрип деревянной ноги.
   - Ну, Петька! - прошептал Соколов, когда в конце коридора глухо стукнула дверь, захлопнувшись за Пилсудским. - Пропали мы с тобой. Сейчас возьмут нас в оборот. Потянут на допрос.
   Молчит Миронов, смотрит, хмурясь, куда-то в сторону.
   Вдруг он тряхнул головой и повернулся к Соколову.
   - Знаешь, про что я все думаю? Ведь он же нас не видел!
   - Как не видел? Когда!
   - Да тогда, ночью.
   Соколов придвинулся близко к Миронову.
   - Не видел, ты говоришь?
   - Ну конечно, не видел. Я тогда в оба глядел, и никого на Гражданской не было. Он только потом догадался, когда мы у будки струсили.
   - Ну, значит, можно и отпереться! - прошептал Соколов.
   - Понятно, можно, - кивнул головой Миронов, - непременно нужно отпереться.
   Соколов с Мироновым еще пошептались немного и побежали в класс.
 
   Перед самой классной дверью Миронов остановил Соколова и сказал ему еще тише, чем прежде:
   - Ты, смотри, при ребятах этих разговоров не заводи - ни со мной, ни с Кисселем. И не подходи ко мне лучше!
   - Ладно!
   Соколов и Миронов тихонько вошли в класс. У дверей они задержались.
   Екатерины Ивановны еще нет, а ребята уже на местах. Только тихий гул стоит над партами, будто пчелы жужжат в кустах. Это ребята между собой потихоньку разговаривают.
   Со всех сторон только и слышно: «Пилсудский, Пилсудский».
   Миронов и Соколов оба разом покосились на Кисселя. Он тоже на своей парте сидит, перед самым учительским столом. Глаза у него бегают, а уши так и горят, как после драки.
   - Киссель-то, - прошептал Миронов, - сидит, как на крапиве!
   В это время быстро отворилась дверь - и вошла Екатерина Ивановна.
   В классе сразу утихло жужжание, наступила полная гишина. Потом все, как по команде, поднялись с места.
   - Здравствуйте, Екатерина Ивановна!
   Так громко и дружно ребята никогда еще не здоровались с учительницей.
   Один Миронов не успел вовремя встать. Только он приподнялся, как все остальные уже сели на места. Не заметила Екатерина Ивановна, даже не посмотрела на него.
   Она совсем такая же, как была вчера, ничуть не строже. Спокойно подошла к учительскому столу, раскрыла портфель, достает учебники.
   - Ребята! - говорит Екатерина Ивановна. - Что вы с Софьей Федоровной проходили? Помогите-ка мне разобраться. Пусть кто-нибудь скажет, на чем вы остановились по арифметике.
   С места поднимается Былинка.
   - Дроби начали… - отвечает она. - Круг сначала на две, потом на четыре части делили.
   - А по русскому? - спрашивает Екатерина Ивановна.
   - А по русскому, - говорит громко Шурук, - остановились на шипящих.
   - А по естествознанию остановились на четвероногих! - кричат с задних парт. - На четвероногих!
   Екатерина Ивановна улыбается и не торопясь переметывает страницы учебников.
   А Миронов все смотрит на нее. Нет, ничего она про фонарь не знает. Может быть, и правда Пилсудский приходил карандаши продавать.
   - А по обществоведению? - спрашивает Екатерина Ивановна. - О чем вы беседовали последний раз с Софьей Федоровной по обществоведению?
   - О пятилетке! - кричат ребята.
   - Вот и хорошо, - кивает головой Екатерина Ивановна. - Мы с этого и начнем.
   И откладывает в сторону учебники.
   - Давайте поговорим о пятилетке. Шурук, начинай! А за тобой и остальные ребята - кто что знает.
   Миронов откинулся на спинку скамьи и легко вздохнул. Значит, про Пилсудского разговора не будет. Видно, ничего он ей не сказал про фонарь. Да и стал бы он из-за одного фонаря шум поднимать!
   Шурук встает с места и морщит лоб. Вспоминает, видно, что рассказывала про пятилетку Софья Федоровна.
   - Пятилетка… Это значит надо выполнить… план. Построить заводы, фабрики, рудники.
   Но тут Шурука перебили ребята.
   - Колхозы! Совхозы! - закричали со всех сторон.
   - Паровозы!
   - Машины!
   - Электростанции!
   - Дома для рабочих!
   Про дома для рабочих сказал Соколов. А за ним и Миронов поднимает руку. Высоко поднимает, чтобы Екатерина Ивановна его поскорее заметила. Так и тянется к ней с поднятой рукой.
   - Можно мне? Можно мне?
   Наконец она повернулась к нему и кивнула головой. Тут он покраснел до самых ушей и сказал звонко:
   - А еще строят новые социалистические города!
   Миронов опускается на скамью. Больше ему сказать нечего. И другим ребятам тоже ничего больше в голову не приходит.
   - Ну, хорошо, - проговорила Екатерина Ивановна. - Ты сказал, Миронов, что у нас строят новые социалистические города. Какие же это новые города? Что ты знаешь о них?
   Миронов неловко ворочается, как будто и новая скамья ему тесна.
   - Я, - говорит, - не знаю… какие они… не видел, у нас тут поблизости их не строят.
   - Ну, хорошо, совсем новых городов поблизости не строят, - говорит Екатерина Ивановна. - Это верно, но может быть, и наш город заново строят.
   - Не-ет, - отвечает Миронов, - он уже выстроен.
   - А давно выстроен? - спрашивает Екатерина Ивановна.
   - Давно.
   - До революции?
   - При старом режиме! - закричали ребята. - Наш город старинный, Екатерина Ивановна.
   - Ну, так расскажите, что это за город, что в нем интересного, - говорит Екатерина Ивановна. - Я ведь не здешняя, ничего не знаю. Есть ли у вас хорошие, мощеные улицы?
   - А как же, - говорит Миронов, - еще какая хорошая улица есть. Главный проспект. Он теперь весь вымощен от одного конца до другого. И панели есть.
   - А еще, кроме Главного?
   - Кроме Главного, - говорит Миронов, - есть еще хорошая улица - это та… где аптека…
   - Ну, а ваша улица? - спрашивает Екатерина Ивановна. - Ваша улица тоже мощеная?
   - Наша? - Миронов даже засмеялся. - Нет, наша не мощеная.
   - Да он же на буграх живет, - говорит Былинка, - там с одной стороны канава, а с другой - обрыв. И грязно же там! Ногу не вытянешь!
   - А ты сама где живешь?
   - А я на Заречье. У нас там обрывов нет, зато все песок. Ой, как у нас вязко, Екатерина Ивановна! Только после дождика хорошо ходить.
   - А дома у вас на Заречье хорошие? - спрашивает Екатерина Ивановна.
   - Дома у нас… - отвечает Былинка,- обыкновенные, маленькие, деревянные.
   - А каменных домов нет в городе?
   - Только на Главном проспекте, Екатерина Ивановна. Там, напротив церковного сада, есть один дом. Может, видели? Серый, большущий, с четырьмя балконами! Сорокинский дом.
   - А почему его называют сорокинским?
   - А это дом купца Сорокина.
   - И еще есть у нас Мясниковский дом. Красный, за железной оградой.
   - И еще есть платоновский дом!
   - А еще дома директора свежего воздуха!
   Это что за директор свежего воздуха? - удивилась Екатерина Ивановна.
   Тут почти все ребята подняли руки и, не ожидая своей очереди, начали рассказывать наперебой:
   - Это бывший богач такой, Екатерина Ивановна!
   - У него свои лесопилки были.
   - А еще кирпичный завод был.
   - И булочные тоже были.
   - Постойте, - говорит Екатерина Ивановна. - А почему его прозвали директором свежего воздуха?
   - Потому что он теперь всегда на улице живет…
   - Только он не простой нищий, Екатерина Ивановна. Он ни у кого не просит. А все только ходит и ходит.
   - Ой, боюсь я его! - сказала Былинка.
   - Ну, хорошо, ребята, - говорит Екатерина Ивановна. - А какие у вас самые хорошие старые дома в городе?
   - Почта! - кричит Шурук.
   - Нет, собор! - кричит Миронов.
   - Нет, тюрьма! - говорит Былинка.
   - А кто эти здания выстроил? Не знаете, ребята?
   - Царь! - кричат с задних парт.
   - А вот я слышала, что не царь, а царица, - отвечает Екатерина Ивановна. - Царица Екатерина Вторая. Я сама читала в архиве ее указ о том, чтобы построить в этом месте город и «заселить его сволочью». Так и написано было в указе.
   - Вот так царица! - удивилась Былинка. - Какие слова пишет!
   - В то время это слово не было ругательным, - сказала Екатерина Ивановна. - Так называли тогда людей безродных, простой народ. Ну вот, построила царица этот город, и простоял он таким, как был при ней, до самой Революции. Только купцы да хозяева лесопильных заводов все новые и новые дома себе строили на Главной улице. А до других улиц им, конечно, дела не было. Бугры - так бугры. Пески - так пески. Только я думаю, в эту или в следующую пятилетку ни бугров, ни песков у вас не останется. Ведь вот новую электростанцию у вас уже построили.
   - И пожарное депо! - крикнул Миронов.
   - И дома для рабочих. У одного дома тридцать восемь окон. Только стекла еще не вставлены! - закричал Шурук.
   - Видите, а вы говорите, что ваш город не строится, - сказала Екатерина Ивановна. - А на самом деле на каждой улице есть что-нибудь новое. Вы только, видно, не все замечаете.
   - На Заречье баня строится, - сказал Шурук.
   - А у нас на Песках ларек открылся, - сказала Былинка. - Клюквенный квас продают.
   Ребята засмеялись.
   - Чего же вы смеетесь? - сказала Екатерина Ивановна. - Клюквенный квас - это тоже дело важное. Особенно летом, в жару.
   - А вот у нас на улице ничего еще нет, - сказал Миронов.
   - На какой это улице?
   - На Гражданской!
   - А фонари? - спросила Екатерина Ивановна. - Фонари ты забыл?
   Миронов вздрогнул и как-то нечаянно переглянулся с Соколовым.
   - Фонарь у нас на Гражданской мальчишки разбили, - сказала Маня Карасева.
   - Какие мальчишки? - спросила Екатерина Ивановна.
   - Да не знаем.
   - Не знаете? А вот инвалид, который карандашами и тетрадками торгует, говорил мне, что это школьники из нашего класса разбили.
   - Пилсудский, - сказал кто-то с задней парты шепотом.
   В классе стало тихо.
   А Екатерина Ивановна подошла к передней парте и, остановившись перед Кисселем, сказала:
   - Ребята, мы должны это выяснить. До тех пор, пока мы не узнаем, кто разбил фонарь, не будет на этой улице другого фонаря. Так и останется улица в темноте.
   - А почему так, Екатерина Ивановна? - спросил Шурук.
   - А как же иначе? Ведь если поставить сейчас другой фонарь, так его, может быть, завтра опять расколотят. Верно, ребята?
   Ребята молчали.
   - Как же теперь нам это выяснить? - спросила Екатерина Ивановна.
   - Надо вот что сделать, - сказала Былинка. - Вызвать всех, кто живет на Гражданской, и каждого спросить: он разбил или не он? На Гражданской у нас живут Киссель, Карасева…
   Киссель заерзал на месте. А Карасева покраснела до ушей.
   - Не била я фонарей, - плаксиво закричала она, - не надо меня вызывать!…
   - Погоди, Карасева, - сказала Екатерина Ивановна, - вызывать я никого не стану. Ребята, которые разбили фонарь на Гражданской, должны завтра же сами сознаться. А сейчас мы с вами будем продолжать урок…
 

VII

 
   В коридоре гремит звонок на перемену, и Екатерина Ивановна уходит из класса. Ребята с шумом поднимаются с мест. Сразу становится слышно, что в комнате тридцать шесть человек.
   - Знаете что! Ведь эти фонарщики могут вылететь из школы, - говорит Шурук.
   - Вот сознаются если, тогда, может быть, и не вылетят, - перебивает его Былинка.
   - Все равно вылетят! - галдят ребята. - Так этого дела не оставят! Может, их еще в милицию поведут!
   - Непременно поведут, и родителей заставят штраф платить!
   Толкаясь на ходу, ребята валят толпой в коридор. Миронов выходит последним.
   Былинка сейчас же подбегает к нему, хлопает всей ладонью по спине и говорит:
   - Петя! Давай в пятнашки! Ты пятна!
   И бежит от него со всех ног, раскатываясь, как на коньках, по гладкому полу.
   Но Миронов не гонится за ней.
   Он стоит у окна. Будто кого-то ждет.
   И в самом деле, он ждет Соколова. Толстый Соколов лватает его за рукав, и они вместе идут в маленький узенький коридор в конце большого коридора. Здесь кладовые и рабочие комнаты. Все двери закрыты наглухо. Дневной вет пробивается сюда только через верхние стекла дверей.
   - Не видел он нас тогда - факт! - шепчет Соколов. - И дураки мы будем, если сознаемся!
   - Киссель не выдал бы, - говорит Миронов.
   Соколов пожимает плечами.
   - Киссель? Да ведь он первый полез к фонарю… Что же, он сам себя выдавать будет?
   - Тише, - шепчет Миронов.
   И оба они идут в самый дальний угол темного коридора. Здесь уже совсем тихо, еле доносится сюда шум перемены.
   - А все-таки, - шепчет Миронов, - все-таки он может выдать - испугается и выдаст. Ты с ним поговори, когда пойдешь из школы.
   - А ты сам поговори.
   - Мне нельзя. Мы с ним в ссоре. Лучше уж ты настрочи его…
   - Ладно.
   - А потом ко мне зайди домой. Слышишь? Я тебя ждать буду.
   - Есть такое дело.
   И они повернули назад, к светлому коридору. Идут молча.
 
   В раздевалке, в узких проходах между вешалками ребята натягивают свои пальтишки и вытряхивают калоши из мешков.
   Миронов одевается по одну сторону вешалки, по другую сторону одеваются Киссель и Женька Шурук.
   Только Миронов сунул одну руку в рукав жар-жакета, как вдруг он услышал:
   - Киссель, а ведь это около вашего дома фонарь раскололи? - спрашивает Женька Шурук.
   - Около нашего… - отозвался Киссель.
   Миронов притаился за стенкой пальтишек и мешков с калошами и прислушивается. Он ждет, не скажут ли еще что-нибудь. Нет, ничего не слышно за вешалками.
   Миронов надевает свой жар-жакет и собирается уже отойти от вешалки. Но вдруг слышит опять:
   - Киссель! А Киссель!
   - Ну чего тебе? - отзывается с неохотой Киссель.
   - Уже не ты ли кокнул? - спрашивает его Шурук вполголоса. - Ты всегда ходишь с рогаткой.
   Киссель сопит, - верно, надевает поверх пальто свою холщовую сумку. А потом отвечает спокойно и медленно:
   - Рогатка? Рогатка всегда при мне… это верно. Да какой же я стрелок?… У нас есть стрелки получше меня.
   Входная дверь тяжело захлопнулась за Кисселем, а Миронов все еще стоял около вешалки в жар-жакете, с шапкой в руке.
   - Миронов, а Миронов! - окликнул его Соколов, вбегая в раздевалку.
   Миронов оглянулся.
   - Ах, это ты, Васька. А ну тебя! Я думал, что ты уже на улице. Беги, догоняй Кисселя - он только что вышел…
   Соколов бросился к двери, а Миронов крикнул ему вдогонку:
   - Шпарь!
   В доме Мироновых пусто. Мать ушла полоскать белье на речку. Горчица одна дома. Подвязала полосатый передник, хозяйничает нынче.
   Стол у нее уже давно накрыт к обеду. Салфетка чистая разостлана. Тарелки расставлены, ложка с вилкой возле каждой тарелки. Все аккуратно. Но обед еще не готов. Дрова под плитой не горят, а тлеют.
   - Тетя Саша, - говорит Миронов, вешая свой жар-жакет на гвоздь у дверей. - Что, обед еще не скоро?
   - Обед-то скоро, - говорит Горчица, - да только ты разделся зря. Тебе нужно к матери сбегать на речку, за бельем.
   Миронов ничего ей на это не отвечает. Стоит у порога и переминается с ноги на ногу.
   Горчица заглянула под крышку кастрюли, помешала в топке кочергой, а потом опять повернулась к нему.
   - Ну что? - говорит. - Долго так стоять будешь столбом? Чай, она тебя там дожидается!
   - Да я бы сбегал, только ко мне товарищ обещался зайти, - сказал Миронов.
   - Подумаешь, какая важность! - говорит Горчица. - Товарищ! Что же, твой товарищ и подождать немного не может?
   - Ладно, - говорит Миронов, - я пойду, только уж вы, тетя Саша, непременно велите ему подождать. Пускай он тут на стуле у окошка посидит. Я мигом ворочусь.
   - Подождет, подождет, - сказала Горчица. - Ступай поскорее!
   Миронов опять натягивает жар-жакет. И нехотя берется за шапку.
 
   На улице сейчас совсем ясно и тихо - не то, что было днем.
   Вода в канаве убыла, журчит потихоньку на самом дне. На небе клубятся облака. Теплый ветер дует в лицо. Миронов стоит у калитки и смотрит, не покажется ли на буграх Соколов.
   Прошел какой-то мужчина в кожаной куртке, потом старуха с мешком на спине. А Соколова не видно.
   Подождав немного, Миронов спустился на проезжую дорогу. Еще раз оглянулся на бугры. И побежал под гору к реке.
   Вернулся он домой вместе с матерью, когда стемнело. Ввалился в сени запыхавшись. Поставил у самого порога тяжелую корзину с бельем и крикнул в комнаты:
   - Не приходил?
   - Нет, - спокойно ответила ему Горчица. - Никто не приходил.
   Миронов садится у накрытого стола. Мать режет хлеб, зажигает лампу на столе и начинает разливать борщ.
   Обедают молча. Мать, видно, очень устала, а Горчица не в духе.
   - Куда это наш пионер нынче торопится? - говорит она, глядя, как Миронов торопливо глотает ложку за ложкой. - Смотри - обожжешься!
   Миронов ей не отвечает. Оттолкнув от себя пустую тарелку, он встает из-за стола, хватает шапку и выходит за дверь. Идет к Соколову.
   На буграх уже темно, ни земли, ни неба не видать. Такая чернота бывает, наверное, только в глазах у слепых.
   Миронов ногами нащупывает знакомую дорожку. Только бы ее найти, и она доведет его до самого дома Соколовых. Ведь ходят же слепые. И еще как быстро ходят. Когда дорожка им знакома - прямо лупят вперед, подняв голову: кое-где только палкой в землю ткнут, чтобы с верной дорожки не сбиться.