— Не знаю, дом большой, — холодно ответил невыспавшийся майор и, скромно потупив взор, устремился к остановке автобуса.

ГЛАВА 11
ГОЛЫЙ ЗАД — ЕЖУ ОТРАДА…

   Для инспектора по делам несовершеннолетних лейтенанта Волкова и его приятеля, дознавателя Чукова, эта ночь тоже была полна приключений.
   Хорошо выпив после осмотра места происшествия на рынке и не найдя оружия, из которого завалили двоих армян, коллеги пошли по домам, благо жили неподалеку. Но, по совершенно несчастливому стечению абсолютно случайных обстоятельств, путь в родные гнезда неадекватных "скворцов[38]" проходил мимо парка, где возвышалась древняя карусель. С деревянными скамеечками, подвешенными на цепях, и раскрашенной лошадкой на куполе.
   Чукова прошибла ностальгия по тем временам, когда он, одиннадцатилетний ученик первого класса начальной школы, наряженный в костюм матроса, катался на этой карусели вместе с мамочкой. И дознаватель предложил Волкову вспомнить детство золотое.
   Приятели зашли в парк, нашли рычаг, который эту самую карусель заводит, и стали спорить, кому первому начинать кататься. Спорили они, спорили, пока наконец Волков не родил рационализаторское предложение, как это осуществить на пару.
   — Давай, — сказал покачивающийся от порывов ветра лейтенант, — найдем веревку, привяжем к рычагу, сядем на карусель, дернем и поедем. И никому не обидно!
   На свою беду, веревку они нашли…
   Пришедший к восьми утра на работу механик, занимавшийся профилактикой оборудования в зимний период, снимал их с помощью вызванного из ближайшего строительно-монтажного управления крана.
   Измученных, трезвых, покрытых инеем, не способных самостоятельно ни ходить, ни стоять.
   Да еще к тому же без ботинок и пистолетов, коими они пытались, в очередной раз пролетая мимо будочки карусельщика, попасть в этот проклятый рычаг.
   Еще они громко кричали, но глухой ночью их никто не услышал.
* * *
   Майор Чердынцев сидел в своей каморке, прихлебывал утренний вермут и смотрел телевизор.
   Выпуск питерских новостей был посвящен демонстрации прокоммунистически настроенных граждан, прошедшей накануне вечером в Василеостровском районе.
   Сначала минут пять показывали колонны митингующих, целенаправленно бредущих по Большому проспекту к памятнику Ленину, что стоит напротив здания бывшего райкома комсомола, потом дали организатору мероприятия сказать пару слов в микрофон и на середине недосказанной фразы микрофон убрали, затем опять камера заскользила по лицам собравшихся — медленно, под большим углом, чтобы зритель не понял, сколько на самом деле народу собралось на очередной «марш трудящихся». Корреспондент взахлеб вещал о двух тысячах демонстрантов, но, по оценке опытного Чердынцева, их было человек сто.
   Репортаж закончился фразой ведущего, способной согреть душу любого мало-мальски здравомыслящего человека с минимальным чувством юмора:
   — И вот, когда демонстрация завершилась, на проспекте остались только милиция и мусороуборочные машины…
   Майору немного мешало повизгивание трех задержанных — некоего «издателя Дамского», его «адвоката» и «начальника охраны», но он стоически не обращал на них внимание.
   Эта троица заявилась в отдел к четырем утра, пыталась скандалить, требовала выдать им для расправы стажера Мартышкина и не угомонилась даже после третьего предупреждения Чердынцева. Тогда рассвирепевший майор кликнул пэпээсников и поместил троих наглецов в пустующие клетки «обезьянника». Сержанты, разумеется, предварительно провели с нахалами «разъяснительную» работу…
   В окошечко дежурки просунулась голова дознавателя Гекова.
   — Что у нас сегодня? — спросил Геков и обвел мутным взглядом стены каморки.
   — Продолжаем работать над вчерашней мокрухой, — спокойно ответил Чердынцев, не имевший никакого касательства к оперативной работе и которому была по барабану любая раскрываемость. — Скоро Мухомор явится и определит вам фронт работ.
   — Стакашок не нальешь?
   — Нет.
   — Историю расскажу. Смешную, — пообещал Геков.
   — Ладно, — согласился Чердынцев.
   — У меня сын в детский садик ходит, в подготовительную группу. Ну, вот, вчера у них спрашивали, кто и чем из родителей может помочь садику. Отремонтировать там, покрасить, денег дать, — объяснил дознаватель. — Ну, один киндер сказал, что папа у него сантехник, может трубы поменять, другой — что штукатур, может стенку подремонтировать, третий — что водитель грузовика, может что-нибудь привезти… Мой подумал и говорит: «А мой папа может повара в тюрьму посадить». Во как! Растет смена, растет…
   — Ну, ладно, — смилостивился Чердынцев. — Пятьдесят грамм заработал.
   За спиной дознавателя грохнула входная дверь, и в РУВД ввалился подполковник Петренко, отряхивающий снег с шапки.
* * *
   Летучка в кабинете Мухомора проходила в полном соответствии с давно установившимися традициями.
   Разве что в это утро народу было совсем немного.
   Петренко начал совещание с краткой информации для внутреннего пользования.
   — Волков и Чуков в больнице с обморожением. Казанцев тоже нездоров, мне прислали записку его родители, что он госпитализирован на отделение интенсивной терапии. Вроде бы алкогольное отравление… Безродный задержан охраной Большого Дома. При попытке проникнуть во внутренний двор здания Управления ФСБ… Сидит у них в изоляторе. Говорят, сознался в том, что работает на китайскую разведку. У Мартышкина нервный срыв. Сейчас в Скворцова-Степанова[39]. Ларина, Дукалиса и Рогова сегодня, напротив, из дурдома выписали… Кто-нибудь может мне объяснить, что происходит? Как Ларин, которого я лично видел, мог в то же самое время пускать слюни в психушке?! Не понимаю… Либо у меня глюки, либо у психиатров…
   Подчиненные тактично промолчали.
   Ничего из ряда вон выходящего в происшедшем они не видели.
   Всякое бывает.
   На то она и работа в милиции.
   — Теперь о вчерашнем двойном убийстве. — Петренко нацепил на нос очки и взял лежащую перед ним справку. — Согласно распоряжению второго заместителя начальника ГУВД от седьмого декабря этого года, третий и четвертый ряды лотков рынка относятся к территории соседнего райотдела. Так что, майор Соловец, передавайте все бумаги Пупогрызу, и пусть он сам с ними возится. И не скалься! — Мухомор строго посмотрел на расплывшегося в улыбке начальника «убойного» отдела. — У тебя за месяц четыре «глухаря». С ними-то что делать будешь?
   — Справимся, Николай Александрович! — Майор потер слипающиеся глаза. — Уже есть наметки.
   — Смотри у меня! — Подполковник по-отечески погрозил Соловцу пальцем. — Не вздумай в «самоубийства» переводить. Мне того случая, с трупом без головы и топором в заднице хватило.
   Глава «убойщиков» приложил руку к сердцу и почтительно закивал.
   — Всё, — подытожил Петренко. — Идите на рабочие места и приступайте… Да, Соловец! Выпусти потерпевших из клетки, сними объяснения и гони в шею. Но чтоб всё было грамотно.
   — Ясно, Николай Александрович. — Майор поднялся. — Типа сами в «обезьянник» залезли?
   — Вроде того. — Мухомор вялым взмахом руки распустил подчиненных.
* * *
   Операция по выбрасыванию издателя Дамского со товарищи из РУВД прошла более, чем успешно.
   К утру генеральный директор уже дошел до того состояния, что из него можно было веревки вить, и безропотно подписал объяснительную, в которой говорилось об отсутствии претензий к милиционерам и повествовалось о том, как Ираклий Вазисубанович, его адвокат и начальник охраны «Фагот-пресса», прогуливаясь по ночному городу, «заметили открытое окно» и «из любопытства» в него залезли, оказавшись в камере для временно задержанных.
   То, что зарешеченное окошко «обезьянника» имело размеры сорок на пятнадцать сантиметров, и толстогузый Дамский мог пройти в него лишь разрубленный на куски, никого не смущало.
* * *
   — А закусывать чем будем? — спросил Плахов, когда группа «убойщиков» в полном составе, включая прибывших на работу бывших пациентов дурдома, и примкнувшие к ним дознаватели Геков и Удодов собрались в кабинете у Соловца, дабы отметить окончание рабочего дня.
   — Курятиной, — ответил Дукалис, ковырявший лезвием ножа пластмассовую крышку на бутылке водки «Сыдорчук».
   Старлей покрутил головой, заметил лежащее на столе нечто, завернутое в промасленную бумагу, и рядом — подарочную картонную упаковку с яркими надписями: «Христос воскрес!» и «Яйцо крупное. 10 шт. Дай Бог каждому!» — и успокоился.
   — Ну, за нас! — Соловец щедро разлил каждому и поднял свой стакан. — И за возвращение Андрюхи, Васи и Толика!
   — А курятина где? — обеспокоился голодный Плахов.
   Ларин протянул старшему лейтенанту тлеющую «беломорину»:
   — На, братишка, покури…

ПРИКЛЮЧЕНИЕ ВТОРОЕ
ОБРЕЧЕННЫЕ ЭВОЛЮЦИЕЙ,

   Настоящий патрульный милиционер должен быть толстым и тупым.
   Толстым — чтобы не мерзнуть зимой на посту, а тупым — чтобы не спрашивать, на кой черт его выгоняют на улицу в такой мороз…
Ценное житейское наблюдение

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ДЕТИ ПОДЗЕМЕЛЬЯ

ГЛАВА 1
СУРОВЫЙ БОЙ ВЕДЕТ НЕТРЕЗВАЯ ДРУЖИНА…

   Начальник «убойного» отдела Выборгского[40] РУВД майор Соловец негромко ругался матом, стоя на лестничной площадке четвертого этажа здания управления.
   Соловец ждал, когда же, наконец, сержант-водитель управленческого УАЗика, по паспорту и ксиве[41] — Соломон Игнатьевич Крысюк, но более известный сплоченному коллективу РУВД под ласковой кличкой «Пенёк», отлучившийся буквально «на минутку», покинет гостеприимные стены любимого детища подполковника Петренко — ватерклозета на восемь посадочных мест, оснащенного финской сантехникой.
   Сортирное оборудование было украдено в прошлом году неизвестными из вагона на станции «Санкт-Петербург — товарная», обнаружено бравыми подчиненными Мухомора в подвале обыскиваемого винного магазина, благодаря чему самостийный обыск, имевший целью лишь изъятие нескольких ящиков дешевого портвейна, превратился в полноценное оперативное действо, и с помпой привезено в околоток.
   Несколько недель сиявшие белизной и проходящие по расследуемому соседним РУВД уголовному делу о хищении со взломом унитазы, бидэ и бачки загромождали проход на четвертый этаж, к кабинетам дознавателей, чему те несказанно обрадовались — можно было с чистой совестью не появляться на рабочих местах и бухать в дежурке у Чердынцева, — затем по приказу Петренко задержанные по какому-то высосанному из пальца основанию местные водопроводчики установили сантехнику в многоочковом сортире, дотоле представлявшем собою аналог туалета на вокзале — дырки в полу, железные площадки для ног восседающего над дыркой и пожелтевшие от старости метровые фарфоровые писсуары с давно неработавшими сливами, на клеймах которых при внимательном рассмотрении можно было прочесть полустершуюся надпись «1912 год, товарищество братьев де Рабиновичей, поставщиков двора Его Императорского Величества, город Биробиджан».
   Восемь бидэ злые и трезвые водопроводчики присобачили по два на каждом этаже здания РУВД в качестве фонтанчиков питьевой воды, что, впрочем, милиционеров не смутило, ибо назначения этих хитрых агрегатов никто из сотрудников не знал…
   Из комнаты для хранения вещественных доказательств вывалилось тучное тело дознавателя Удодова, немного постояло, пытаясь сохранить вертикальное положение и разобраться в послевкусии только что принятого внутрь стакана голубоватой жидкости для мытья окон, и осторожными шажками двинулось по коридору.
   Тело сильно штормило.
   Соловец посмотрел на часы и отметил про себя, что половина первого — это несколько рановато для достижения той кондиции, в которой пребывал работящий Удодов. В «зюзю» положено было напиваться не раньше обеда.
   Дабы сохранить подобие равновесия и не сбиться с пути, дознаватель широко расставил руки в стороны и, передвигаясь галсами от одной стены до другой, дотопал до двери в свой кабинет, со второй попытки распахнул ее ногой и попытался войти.
   Но не тут то было!
   Раскинутые руки не пустили…
   Удодов попробовал раз, другой, третий.
   Результат получался отрицательный.
   Тогда дознаватель применил хитрый тактический прием, свидетельствующий о высоком уровне развития коры правого полушария головного мозга милиционера, отвечавшего за его пространственное мышление. Он отступил на пару шагов от двери, развернулся боком, присел, немного наклонил голову и на полусогнутых, мелко семеня, как краб, влетел в кабинет. Через секунду до слуха Соловца донесся звук падения чего-то тяжелого, и майор сообразил, что разогнавшегося Удодова остановил стоящий возле окна стол.
   Мимо начальника ОУРа двое постовых пронесли в тот же кабинет бесчувственного и распространяющего вокруг себя ароматы канализации Гекова.
   Сокамерник[42] Удодова блаженно улыбался, с присвистом храпел и вид имел сильно помятый, словно по нему разок-другой пробежали грязными сапогами. Брюки дознавателя были мокрыми до колен, пальто на спине разодрано по шву, лоб украшала свежая ссадина.
   — Чё это с ним? — спросил Соловец у вышедших обратно постовых.
   — Провел следственный эксперимент, — один из патрульных мрачно сплюнул себе под ноги. — Начитался постановлений о борьбе с терроризмом и решил выяснить, можно ли незаметно добраться до нашего здания по канализации и заложить бомбу. Ну, и попер в люк… Еле вытащили.
   — А что пьяный такой? — осведомился глазастый майор.
   — Он не пьяный. — вздохнул второй постовой. — Вылезать не хотел, вот мы его дубинкой по башке и отоварили. Три раза…
   — Ты ничего не подумай, Георгич, — добавил первый милиционер. — Мы не по своей инициативе. Мухомор приказал. Любыми средствами, грит, вытаскивайте. Будет сопротивляться — дуплите[43]. Разрешил даже ногу ему прострелить…
   — Хорошо, что не голову, — согласился начальник ОУРа. — Ладно, несите дальше…
   Патрульные удалились.
   «Да, блин, вот как бывает…», — с грустью подумал Соловец.
   Вызванные для разговора к дознавателю Безродному, вот уже почти сутки пребывающему в следственном изоляторе УФСБ на Литейном, 4 и дающему инициативно-чистосердечные показания о своих связях с Пекином, трое граждан неодобрительно покачали головами, наблюдая за финалом перемещений Удодова и заносом в кабинет тела Гекова, и вернулись каждый к своему занятию.
   Старушка в зеленом пальто продолжила вязать пинетки.
   Молодой человек аспирантской наружности в неброской, но дорогой дубленке светло-серого цвета и с часами «Omega De Ville Co-Axial» на запястье, выглядящими довольно скромно, но при этом стоившими две с половиной тысячи долларов, возвратился к чтению статьи в газете «Новый Петербургъ», которая была посвящена недавним приключениям судьи Шаф-Ранцева, в пьяном угаре скакавшего голым по стойке бара в клубе «Бада-Бум» и расколотившего лбом панорамное стекло шесть на четыре метра.
   Мужчина, похожий на сильно невыспавшегося слесаря, вновь приступил к разгадыванию кроссворда в журнале «Вне закона».
   Наконец отворилась дверь туалета, и пред очами Соловца предстал Крысюк.
   Сержант держался независимо и смотрел мимо начальника «убойного» отдела.
   Рукава его серенького кителя были мокры до локтей.
   На груди также расплылось влажное пятно.
   — Что ты там столько времени делал? — зашипел Соловец, оглядывая Крысюка, чей вид ничем не напоминал изображенный на плакате в холле первого этажа образ питерского милиционера, должного, по замыслу художника и заказчиков рисунка из ГУВД, быть рослым, подтянутым, широкоплечим, с печатью интеллекта на высоком лбу и усталыми, но добрыми глазами. — Раков в унитазе ловил?
   — А-а-а. — Сержант горестно махнул рукой. — Шапку уронил.
   — И? — осведомился майор.
   — Засосало, — вздохнул Соломон.
   Установленная стараниями подполковника Петренко финская сантехника обладала настолько мощным сливом, что могла всосать в себя даже щуплого милиционера, не говоря уже о предметах его гардероба.
   Крысюк был далеко не первым, кто таким образом лишился детали одежды.
   У капитана Казанцева смыло его любимый шарф, Рогов попал на подтяжки, а дознаватель Твердолобов неосмотрительно нажал на рукоять слива и чуть не был задушен собственным галстуком, конец которого свисал над отверстием стока.
   — Ну, и черт с ней. — Соловец поспешил к лестнице. — Снимешь с кого-нибудь из задержанных… Поехали, мы и так опаздываем.
* * *
   Оперуполномоченный Игорь Плахов посмотрел на стокилограммовый несгораемый шкаф, к которому была привинчена табличка: «Сейф. Категория секретности — 1. При пожаре выносить в первую очередь. Ответственный — капитан А.Ларин».
   Под фамилией Ларина синим фломастером было приписано: «Выносить во вторую очередь».
   Возле шкафа на составленных рядком четырех стульях действительно лежал ответственный капитан, сопел и иногда сучил во сне длинными ногами.
   Плахов отвернулся.
   За шесть часов, что прошли после чудесного возвращения Ларина, Дукалиса и Рогова из сумасшедшего дома, они успели сделать много чего.
   А именно: экспроприировать припасенный Плаховым грузинский коньяк, обнаружив бутылку в ящике его стола, в компании с каким-то залетным подполковником от артиллерии выпить коньяк и канистру портвейна, избить и прогнать подполковника, залакировать употребленное пятью бутылками пива, выслушать крик души Плахова: «Злые вы! Уйду я от вас!», выкинуть Игоря со второго этажа в сугроб, дабы немного остыл, помириться с Плаховым, отправить его за добавкой в ларек на соседней улице, остаться недовольными количеством принесенного, строго выговорить старлею за незнание принципа «оптимального соотношения стоимости и качества», отлупить, когда тот принялся спорить, и в очередной раз выбросить в снег, но теперь уже — с третьего этажа.
   «Животные, просто животные, — печально подумал о коллегах Плахов, уже успевший вернуться с холодной улицы в жарко натопленное помещение. — Особенно Ларин. Да и Дукалис не лучше. Один — хорек, другой скунс… А Рогов вообще — гиена-недомерок… Ненавижу!»
   Капитан заворочался на стульях и свесил вниз одну руку.
   «Как пить дать — свалится», — мстительно прикинул обиженный на весь белый свет старший лейтенант.
   Плахов огляделся по сторонам, и тут его взгляд упал на кактус, одиноко стоявший на подоконнике.
   Стараясь не шуметь, он поднялся со стула, ощутив, как болит каждая клеточка его избитого тела, снял с подоконника колючее растение и поставил кактус на пол возле спящего Ларина, разместив жителя пустыни точно под задницей сослуживца.
   Предвкушающе улыбнулся и на цыпочках убрался за дверь.
* * *
   Подполковник Петренко уныло вскрыл очередной конверт из громоздящейся на его столе кучи корреспонденции, накопившейся за последний месяц, и принялся читать семнадцатую по счету жалобу на своих подчиненных, прошедшую через городскую и районную прокуратуры и снабженную грозными приписками: «Поставить на личный контроль!» и «Разобраться, наказать виновных и доложить!».
   В этом письме выражалось недовольство поведением старшего лейтенанта Василия Рогова на территории правительственной дачи номер два на Каменном острове, где он устроил пьяный дебош в присутствии президента России, канцлера Германии, Сапармурата Туркменбаши и других официальных лиц.
   Рогов, брошенный на «усиление» внешнего периметра охраны дачи и переодетый почему-то официантом, пробрался на кухню, выпил там бутылку хорошей водки «Дипломат», подрался со старшим поваром, пытавшимся пресечь кражу Васяткой коробки французского вина, выбежал в зал и с криком «Бей фашистских оккупантов!» метнул в немецкого гостя свиным окороком. Но промахнулся и попал в лоб вице-премьеру Илье Иосифовичу Кацнельсону, в связи с чем несчастный, вымазанный поросячьим жиром Илюша должен был пройти мучительно долгий процесс духовного очищения в питерской синагоге.
   Затем старлей взлетел вверх по лестнице на второй этаж, помочился сквозь перила на гостей, спрыгнул с балкона в сад, забрался на растущую неподалеку рябину и принялся посасывать водочку «Флагман» из плоской трехсотграммовой бутылочки, также свистнутой им на кухне, и жрать горстями подмороженные ягоды, посылая матом сотрудников ФСО[44], уговаривавших старлея спуститься с дерева.
   Конец роговскому беспределу положил случившийся неподалеку «градовец» по кличке Кайзер, сбивший раскачивавшегося на ветвях Васю подобранной с земли метровой палкой. Кайзер был знатным городошником и попасть с десяти метров в бухого мента ему труда не составило…
   Мухомор смял жалобу начальника ФСО в кулаке и швырнул бумажный комок в мусорную корзину.
* * *
   За стеной послышались грохот разъехавшихся и упавших стульев, и дикие крики Ларина, сверзившегося наконец со своего лежбища и угодившего задом на вовремя подставленный кактус.
   Игорь опустил глаза и незаметно для окружающих усмехнулся.
   Какая-никакая, а месть.
   Вася Рогов едва не выронил из рук белый одноразовый стаканчик и удивленно взглянул на стену.
   — Не отвлекайся. — Дукалис сноровисто порубил ножом разложенную на газете «Час Треф» жирную скумбрию и принялся строгать свежую морковь, килограмовый пакет с которой неосмотрительно оставил в дежурке вышедший подышать свежим воздухом майор Чердынцев. Пробегавший мимо Анатолий наметанным взглядом определил еду и пакет стырил.
   На этот раз, можно сказать, стол у оперов был поистинне королевский.
   В дверях материализовался Ларин в позе Одинокого Бедуина, Собирающего Трюфели.
   — Андрюша! — Рогов с проворством и точностью лаборанта из института органической химии разлил по стаканам самогонку из турнепса, выверяя дозу чуть ли не до миллиграмма, и поставил ополовиненную бутыль на стол. — Поведай нам — что случилось?
   — У-у-у, — тоненько заскулила жертва коварного Плахова и развернулась кормой к собравшимся. — Мужики, что у меня сзади?
   — Жопа, — не глядя на коллегу, выдал грубый Дукалис и порезал палец.
   — А в ней — кактус, — подметил наблюдательный Рогов.
   — Цереус Этиопс [45], — прокомментировал сардонически улыбающийся кактусовод Плахов, радуясь тому обстоятельству, что Ларин его не видит. — В смысле — эфиопский…
   — Ну, так вытащите его! — заскулил капитан, пятясь ближе к столу.
   Василий схватился за дно горшка и потянул.
   — Ой, блин! — завопил Ларин. — Больно!
   — А ты как думал? — сказал Дукалис, отвлекаясь от чтения газетной передовицы, свободной от разложенной скумбрии, где главный редактор «Часа Треф» Эмма Чаплина описывала жизнь своего семейства, состоящего из ее самой и ейного мужа Виктора Васисуальевича.
   Статья называлась «Чаплины наших дней» и изобиловала славословиями в адрес «друзей семьи» — матерых питерских чиновников, пробравшихся в высокие кремлевские сферы. Особенно Эмма восхищалась Рыжим Приватизатором.
   — Придется немного потерпеть. — В голосе Плахова разлился елей. — Иголки хрупкие, не дай Бог обломаются.
   — И что тогда? — Рогов приостановил процесс избавления Ларина от кактуса.
   — Сепсис, воспаления разные. Возможно, гангрена. Или даже заражение крови…, — разъяснил Плахов, сладострастно прикрыв глаза.
   — Гангрена жопы, — опять встрял невоспитанный Дукалис. — Это звучит. Андрюха, ты попадешь в анналы медицины. Твой случай украсит любую энциклопедию или методическое пособие для студентов… Если ты еще минуты три постоишь спокойно, я принесу фотоаппарат и зафиксирую твой тыльный фас для истории.
   Рогов отдернул руку от донышка горшка и задумался, прикидывая, где Толик добудет фотоаппарат. Вся техника, положенная экспертам райуправления, была давно реализована на рынке, а деньги пропиты.
   — Вася, да тащи ты его, не слушай Толяна! — застонал измученный Ларин. — Ничего не будет!
   — Ты полностью уверен? — подстраховался предусмотрительный Вася.
   — Уверен! Я ж медицинский закончил! — Андрей немного слукавил, но коллеги по РУВД не стали указывать ему на некоторое несоответствие между словами опера и сухими строчками из личного дела Ларина. Из медицинского института нынешнего капитана выперли в конце третьего семестра, когда он в приступе жажды в один из предновогодних дней выбил стекло в хранилище заспиртованных органов и попытался вынести оттуда громадную тридцатилитровую бутыль с двухголовым младенцем внутри.