И все же, хотя его расходы теперь уменьшились, Бин сознавал необходимость браться за работу. Он был чужаком здесь и отсутствие связей усложняло дело. Зная, что Джо и Синди приезжали сюда в течение последних трех лет, он решил поговорить с Джо и узнать, не может ли тот подсказать ему, с чего начать.
   И вот каким-то утром, когда Синди готовила ленч, а двое мужчин сидели в тени дерева в маленьком саду, Бин небрежно спросил, не знает ли Джо надежного барыгу в Сити.
   — Барыгу? Их здесь несколько. — Джо покачал головой. — Я не назвал бы их надежными. Лучший барыга — Клод Кендрик. Ему принадлежит большой антикварный магазин в шикарном районе, но он занимается только крупными делами. Он поставляет антиквариат и современное искусство большинству здешних богачей, но принимает и «горячий товар». Смотря, конечно, что ему предложат. Дай ему что-нибудь первоклассное и он возьмет это, но с мелочью он не связывается. Мелочь принимает Эйб Леви, у которого лавка всякого барахла для туристов, но он плохо платит. Все-таки, по-моему, Эйб Леви самый подходящий для тебя человек. — Джо задумчиво посмотрил на Бина. — Ты задумал провернуть дельце?
   — У меня кончаются деньги, — хмуро сказал Бин. — Да, мне придется пойти на дело.
   Это был удар для Джо, хотя он постарался не подать виду. Из того, что рассказывала ему Синди, у него сложилось впечатление, что Бин набит деньгами и теперь известие о его затруднительном положении привело Джо в более чем унылое настроение.
   — Послушай, Бин, — заговорил он, — ты не натвори глупостей ..
   Сердитое выражение, вдруг появившееся на лице Бина, заставило его умолкнуть. Впервые Джо увидел оборотную сторону характера Бина, и это тоже было для него ударом.
   — Глупостей? Не понял, — повторил Бин. — Когда я что-нибудь делаю, у меня идет все как надо.
   — Само собой, — поспешно сказал Джо, — но теперь ты в Парадайз-Сити, Бин. Здесь все по-другому. Как в закрытом магазине, если ты понимаешь, что я хочу сказать.
   Бин удивленно уставился на него.
   — Как где?
   — У здешних ребят все организовано, — пояснил Джо извиняющимся тоном. — Посторонних не очень-то привечают. Бин выпрямился и его взгляд стал жестким.
   — Вот как? А я, значит, посторонний?
   Джо нервно зашевелил изящными длинными пальцами.
   — Наверное, да, Бин. Ребята не потерпят, если ты начнешь работать самостоятельно.
   — Ну и что они сделают, если я все-таки начну работать здесь?
   Джо провел пальцами по своим густым, седеющим волосам.
   — Насколько я знаю, они оповестят копов, а копы здесь настоящий динамит, Бин, будь уверен. Их дело оберегать живущих здесь богачей и, поверь мне, они свое дело знают.
   Бин закурил новую сигарету. Он задумался, а потом спросил уже не таким агрессивным тоном:
   — Так как же мне втиснуться, Джо? Лицо Джо приобрело печальное выражение.
   — Это трудно, но ты поговори с Эйбом. Скажи ему, что ты из наших и вежливо спроси, чем он может тебе помочь. Другого способа нет, Бин. Если Эйб-откажет, значит все. Ты не сможешь работать в Сити. Если ты станешь действовать без согласия Эйба, копы наверняка зацапают тебя.
   — В Майами у меня никогда не бывало никаких помех, — сердито сказал Бин. — Что за город такой, черт его подери.
   — Тогда прими совет от старика, — сказал Джо. — Живи здесь и работай в Майами. Отсюда не так уж далеко. Ты можешь провести там пару дней, провернуть дельце и вернуться сюда.
   Бин покачал головой.
   — В Майами сейчас для меня слишком жарко, — угрюмо заявил он. — Если работать, то только здесь. Джо тревожно заерзал на стуле.
   — У тебя неприятности?
   — Неприятности? Нет, но у копов там есть мое описание. Я не могу туда вернуться. — Бин поднял голову, глядя в голубое небо. — Скажу тебе одну вещь, мне осточертела такая жизнь, Джо. Как только я разживусь деньгами, сразу их трачу или проигрываю. Я хочу провернуть дельце, которое сразу обеспечит меня на три — четыре года, хочу жениться на Синди, хочу купить домик где-нибудь здесь на побережье и поселиться там вместе с вами. Мы с тобой будем удить рыбку, разговаривать… Мне будет хорошо с Синди и с тобой, потому что ты мне нравишься, Джо. Я не хочу, чтобы ты жил отдельно. Мы уже говорили об этом. Когда нам с Синди захочется побыть наедине, я дам тебе знать и ты поймешь, потому что ты сообразительный мужчина. Так мы сможем жить все вместе припеваючи.
   Джо не верил своим ушам. Именно об этом он мечтал и молился. У него на глаза навернулись слезы и ему пришлось достать платок и притвориться будто он чихает.
   — Но сперва нужно провернуть крупное дело, — прошептал Бин, не заметив волнения Джо. — Какая-нибудь мелочь не годится. Пятьдесят тысяч, не меньше. Только как, черт подери, найти такое дело?
   Пятьдесят тысяч долларов! — Джо тревожно выпрямился в кресле.
   — Послушай, Бин, это какие-то ребячьи фантазии. Пять-десять кусков! Тебя могут посадить на пятнадцать лет. Выбрось-ка ты это из головы! Или ты думаешь, что я хочу, чтобы моего зятя упекли в тюрьму на пятнадцать лет, а?
   Бин уставился на него холодным и отсутствующим взглядом. Ему незачем было выражать свои мысли словами. Бин отнесся к нему с дружеским презрением, и Бин знал, что перед ним человек, который живет и думает как мелюзга и останется таким навсегда.
   Синди подошла к открытой двери, ведущей в гостиную.
   — Еда на столе, — позвала она. Когда мужчины встали, Бин спросил:
   — Где найти Эйба Леви?
 
   Лавка Эйба Леви располагалась в торговом рацоне, неподалеку от причалов, где останавливались суда ловцов губок и крабов. Лавка была одним из привлекательных для туристов мест Сити. В ней имелось все, от чучела змеи до черепахового гребня, от стеклянных «алмазов» до изделий местных индейцев, от каноэ до старинного ружья, из которого застрелили какого-то генерала во время войны с индейцами. У Леви продавалось все, что только можно было вообразить.
   Набитая товаром просторная, тускло освещенная лавка обслуживалась четырьмя привлекательными девушками из племени семинолов, одетых в национальные костюмы. Леви держался за кулисами в своем маленьком, убогом офисе, хотя и получал немалый постоянный доход от продажи своего товара, еще больше он зарабатывал на краденном, скупаемом у местного ворья.
   Эйб Леви был высок и худ, с лысеющей головой, крючковатым носом и глазами столь же невыразительными, как бутылочные пробки.
   Он оценивающе смотрел на Бина, сидевшего перед его старомодным столом-бюро, и то, что он видел, не нравилось ему. Он не любил красивых мужчин. Он вел дела с воровской мелкотой Сити, представители которой неизменно выглядели неряхами и далеко не красавцами. Высокий, загорелый незнакомец, в безукоризненном костюме и возмутительном галстуке, и его самоуверенность, вызывали у Эйба инстинктивную враждебность.
   Бин сообщил, кто он такой и сказал, что подыскивает дело. Эйб слушал, поглаживая крючковатый нос костяшками тощих пальцев, бросая на Бина быстрые взгляды и сразу отводя глаза.
   — Если мне что-нибудь подвернется, — закончил Бин, — согласны ли вы принять у меня товар? Эйб не колебался ни минуты.
   — Нет.
   Безаппеляционный тон и враждебное выражение собеседника разозлили Бина.
   — Как вас понимать? — прорычал он. — Ведь это ваш проклятый бизнес, разве не так?
   Эйб остановил на нем свои глаза-пробки.
   — Это мой бизнес, но я не веду дел с посторонними. Вам здесь нечего искать. Попытайте счастье в Майами. Они принимают чужаков, мы — нет.
   — Неужели? — Бин подался вперед, сжимая кулаки. — Если вам не нужен мой товар, найдутся и другие. Эйб продолжал поглаживать нос.
   — Молодой человек, не надо, — сказал он. — Здешняя лавочка открыта только для своих. У нас хватает людей и без посторонних. Поезжайте в Майами, но не пробуйте работать здесь.
   — Спасибо на добром слове. Я буду все равно здесь, — сказал Бин, покраснев под загаром. — И кто же мне помешает?
   — Копы, — ответил Эйб. — Местные копы понимают, что без какого-то количества преступлений в Сити не обойтись. Они мирятся с этим, но не станут мириться с появлением нового лица. Кто-нибудь даст им знать о появлении новичка и о том, что у него слишком большой аппетит. Через несколько дней этого новичка или выставят из Сити, или засадят за рещетку. Послушайтесь моего совета: вам здесь нечего делать. Поезжайте в Майами. Отличный город для молодого человека вроде вас, только не начинайте здесь никаких историй.
   Несколько минут Бин смотрел в упор на высокого еврея и ему вдруг сталь ясно, что старик дает ему по-своему хороший совет. Он покачал плечами и встал.
   — Ну, что ж, спасибо, — сказал он. — Я подумаю. — И, повернувшись, он прошел через лавку к выходу, игнорируя индейских девушек, которые многообещающе строили ему глазки, и вышел на жаркую, солнечную набережную.
   Впервые в жизни он чувствовал себя неуверенно и испытывал назойливый страх перед скорым безденежьем. Он не хотел уезжать из Сити. Но что же делать? Он понимал предупреждение, когда получал его. Эйб Леви зажег перед ним красный сигнал.
   Медленным, неохотным шагом он направился к своему «ягуару».

Глава 2

   Толстая, немолодая блондинка в сопровождении мужчины, который мог быть ее мужем, вошла в бар. Они забрались на табуреты у стойки и заказали виски со льдом. Мужчина, нескладный и плешивый, одетый в охотничью куртку и жеванные брюки цвета хаки, снял две дорогие на вид камеры, висевшие у него на шее. Он посмотрел по сторонам и его взгляд остановился на Барни, который уминал третий слой второго рубленного шницеля.
   Он подтолкнул локтем толстую блондинку, которая повернула голову и уставилась на Барни выпученными бледно-голубыми глазами. Эта женщина ухитрилась втиснуть свои огромные бедра в огненно-красные шорты. Мне казалось, что при первом неосторожном движении шорты лопнут по всем швам. Ее необъятный бюст обтягивал легкий свитер с узором из оранжевых кругов на белом фоне.
   — Один из местных типов, Тим, — произнесла она громким шепотом. — Чудной город. Шагу не ступишь, не встретив что-нибудь занятное.
   Лицо Барни отразило плохо скрытое самодовольство.
   — Знаете, мистер Кемпбелл, леди обращает на меня внимание, — сказал он. — Мистер Дюлек прав. Я привлекаю туристов. Он наставил свой толстый палец мне в грудь. — Спорю на никель: перед тем, как эта парочка уйдет, хмырь захочет меня сфотографировать.
   Я ответил, что пари принято, и не пора ли ему продолжить свою историю?
   Барни кивнул.
   — Да, ладно, про Джо, Синди и Бина вы знаете. На время покинем их и Бина с его мрачными перспективами. Он мог бы, конечно, перебраться в Джексонвиль и попытать удачи там, но ему втемяшилось в голову провернуть одно крупное дело, после которого можно будет устроиться где-нибудь с Синди, по крайней мере, на пару лет, прежде чем начать подыскивать что-нибудь новое, и он знал, что помимо Майами, есть единственный город — Парадайз-Сити, где одна быстрая, безопасная кража может принести добычу на пятьдесят тысяч долларов. Видя, что толстуха по-прежнему пялится на него, Барни зашевелил бровями и плотоядно ухмыльнулся ей. Она поспешно отвела взгляд и, наклонясь близко к мужу, зашептала.
   — Немного застенчива, — сказал Барни. — Погодите. Сейчас подойдут фотографировать. — Не дождавшись ответа от меня, он продолжал: — Теперь расскажу про Дон Эллиота. Вы видели его во многих фильмах: высокий, хорошо сложенный парень, красивый, темноволосый и с тем сексуальным выражением, перед которым большинство женщин не может устоять.
   Когда Эррол Флипп откинул копыта, понадобился киноактер на его место. У «Пасифик Пикчерс» был контракт с Эллиотом и они сообразили, что если его хорошенько натаскать, он способен заменить Флиппа и Фербенкса-старшего. Как вы сами сказали, актер слабый, зато мастер фехтовать и драться. У его агента, Сола Льюссона, хватило смекалки оговорить для него процентное участие в доходах после третьего фильма, и Эллиот стал грести деньги напропалую. — Барни сделал паузу, чтобы доесть остаток шницеля. — Это вечная история с кинозвездами. У них комплекс неполноценности. Понимате, о чем я говорю? — Он уставился на меня маленькими, рассчетливыми глазками. — Им кажется, что если они не будут жить на широкую ногу, все станут считать их дешевкой. Им обязательно надо иметь большие машины, шикарных женщин, большие дома, плавательные бассейны. Эллиот был такой же.
   Он приехал в Парадайз-Сити и построил виллу на холме, и в этой вилле, мистер Кемпбелл, было все, будьте уверены. Я слышал, она стоила полмиллиона баксов. Может это и преувеличение, а может и нет. Вилла не такая уж большая, но чего в ней только не было! Один из моих дружков-газетчиков писал о ней статью и показал мне кое-какие фотографии. — Барни медленно и глубоко вздохнул. — В ней имелось все, что только может вообразить человек. Четыре спальни, четыре ванных и гостиная, в которой помещалось две сотни человек, не наступая друг другу на ноги, обеденный зал, плавательный бассейн, комната для игр, сауна, садовый очаг, на котором можно было жарить целую тушу — словом все. У Эллиота даже был свой кинозал. Три машины: «ролле», «альфа» и гоночная «порше». Он любил компанию, и его тоже любили. Богатые придурки, которые живут здесь, принимали его у себя, а он принимал их. Его фильмы приносили огромные доходы. Казалось, его жизнь обеспечена, но, как часто случается, везенью пришел конец.
   В этот момент толстуха и ее невзрачный муж допили свои стаканы и слезли с табуреток. Барни посмотрел на меня и подмигнул, потом выпрямился, охорашиваясь, разглаживая мятый свитер.
   Толстуха с мужем вышли из бара, не взглянув на него, и исчезли в толпе на набережной. Наступила длинная пауза, затем я мягко напомнил ему, что он должен мне никель.
   Барни покачал головой, не в силах поверить в случившееся.
   — Такого еще не бывало. Вы бы не поверили, сколько раз меня фотографировали эти паршивые туристы.
   — Никель, — сказал я.
   Он небрежно махнул рукой, отметая этот вопрос.
   — Давайте вернемся к Дону Эллиоту, — сказал он твердо и постучал по столу донышком своего пустого стакана. Подождав, пока Сэм принес ему полный, он продолжал: — Как я говорил, веселью Эллиота пришел конец. Он снялся в шести фильмах и фирма готовила новый контракт, обеспечивающий ему двадцать процентов от доходов продюссера, а это, как мне говорили, дало бы ему миллион баксов плюс все расходы и так далее, и так далее. Наконец, контракт был готов для подписания у Льюссона. Его агент позвонил ему из Голливуда и попросил приехать, чтобы подписать его. В это время Эллиот нашел себе новую куколку, и ему казалось, что он в нее влюблен. Я ее видел. Ничего девочка, если вам нравятся тощие .. Блондинка, конечно, с блестящими зелеными глазами и с грудями, на которые надо было надевать намордники. Они вдвоем поехали в Голливуд в гоночном «порше». На полпути девушке захотелось вести самой. Поскольку Эллиот был от нее без ума, он согласился. Она имела не больше представления о том, как управлять гоночной машиной, чем я. На скорости сто пять миль в час она врезалась в грузовик. Его спас привязной ремень, но ей рулем разворотило грудь. Когда Эллиот очнулся в первоклассной частной клинике, он увидел рядом со своей постелью Сола Льюссона и президента «Пассифик Пикчерс», — Барни отпил немного пива и не без труда придал своей толстой физиономии печальное выражение. — Может вы читали об этом в газетах? — спросил он.
   Я сказал, что наверно не обратил внимания. У меня не хватает времени читать газеты, а новости из Голливуда редко меня интересуют.
   Барни кивнул.
   — Дамочка, конечно, разбилась насмерть и стоило чертовских трудов выковырять Эллиота из остатков машины. Чтобы вытащить его, пришлось отрезать ему левую ступню, застрявшую в обломках.
   Президент кинокомпании, тип по фамилии Майер, просил его ни о чем не беспокоиться, выздоравливать и затем заглянуть к нему, после чего сразу ушел. Он приходил только для того, чтобы убедиться, что Эллиот действительно потерял ступню. Он не мог поверить, когда ему сообщили эту новость. Совсем недавно у них был кассовый актер, который прыгал, бегал, скакал на лошади, плавал, взбирался на скалы, дрался и делал все, что умел делать Флипп, а теперь у них остался красивый кусок мяса, минус нога.
   Барни откинулся назад, глядя на меня.
   — Вы понимаете, мистер? Малый с потенциальной возможностью заработать миллион баксов, вдруг теряет ногу. Ничего себе положеньице!
   Я согласился.
   — Эллиот был под наркозом и не имел понятия, что остался без ноги. Льюссон понимал, что курице, несшей для него золотые яйца, теперь пришел конец. Вы представляете, ему предстояло отыскать где-нибудь другого красавчика и убедить Майера начать его подготовку, и он знал, что не может позволить себе тратить время на Эллиота. Он сообщил Эллиоту о том, что тот потерял ступню, сказав, что им надо встретиться, когда Эллиот выйдет из больницы, пообещал поговорить с Майером и быстренько смылся.
   Через месяц Эллиот вернулся в Парадайз-Сити. Он стал другим человеком: жестким, угрюмым и полным горечи. Он не встретился ни с одним из своих так называемых друзей, и держался особняком. Спустя пару месяцев он обзавелся железной ногой. У него хватило воли и он упорно тренировался в ходьбе с протезом. В результате он научился нормально ходить без признаков хромоты, но про бег, прыжки, драки и так далее пришлось забыть навсегда. Кроме того, протез вызывал у него комплекс. Раньше он проводил много времени с девочками в своем бассейне, но не станешь же плавать с протезом.
   Эллиот привык три или четыре раза в неделю проводить ночь с какой-нибудь девушкой, но когда у тебя вместо ступни культя, вроде бы неловко ложиться в постель с куколкой. Но это составляло только малую часть его неприятностей. Как только он убедился, что может ходить нормально, сразу сел в самолет и прибыл в Голливуд, пошел к Люссону. Когда он зашел в кабинет агента, тот встретил его изумленным взглядом. Он уже списал Эллиота со счетов, но при виде этого высокого, бронзового от загара, красивого парня, вошедшего к нему совсем как бывало раньше, в нем возродилась надежда на новые доходы.
   Он немедленно связался с Майером, но тот поставил крест на Эллиоте. Он знал, что у Эллиота нет актерского таланта. Для него мастер драк и фехтования с протезом вместо ноги имел не больше рыночной стоимости, чем презерватив для евнуха. Он сказал, что очень сожалеет, но дело не пойдет. Нужно отдать ему должное, Льюссон настаивал, но если Майер говорил «нет», это значило нет.
   Когда Льюссон сообщил эту новость, Эллиот уставился на него с побелевшим лицом. «На что же я буду жить, черт побери?» — спросил он.
   Льюссона удивило, что все это так сильно подействовало на Эллиота.
   — О чем ты беспокоишься? — нетерпеливо спросил он. — Тебе причитаются отчисления от трех фильмов. Ты сможешь расчитывать минимум на 30 тысяч годовых в течение следующих пяти лет и немного меньше еще на пять лет. Голодать ты не будешь, и кто знает, что случится за десять лет — может нас всех не будет в живых.
   У Эллиота сжались мускулы.
   — Я всем должен, — сказал он. — Тридцать тысяч меня не спасут. Я надеялся, что новый контракт вытащит меня из долгов. Льюссон пожал плечами.
   — Продай виллу. За нее тебе дадут полмиллиона.
   — Она не моя, будь это все проклято! Она заложена по самую крышу!
   — Ладно, Дон, давай подсчитаем, сколько ты должен? Эллиот в отчаянии вскинул руки.
   — Не знаю, но очень много, что-то около двухсот тысяч, может быть больше.
   Льюссон задумался на минуту. Он был продувной малый и сразу увидел возможность хорошо заработать. Шесть фильмов Эллиота могли принести доход около 30 тысяч годовых в течение пяти лет, а по прошествии этих пяти лет все еще можно было рассчитывать на дальнейшие поступления. Он сказал, что постарается найти кого-нибудь (имея в виду себя), кто купит права и заплатит за них Эллиоту сразу сто тысяч наличными.
   Эллиот, пытался поднять сумму до ста пятидесяти тысяч, и Льюссон обещал посмотреть, что сумеет сделать. Эллиот вернулся в Парадайз-Сити и стал ждать.
   В конце концов Льюссон убедил его принять сто тысяч и Эллиот, загнанный в угол, согласился. Он получил наличные, но с этого момента ему больше не на что было рассчитывать.
   Деньги пошли на уплату части долгов. В характере Эллиота была какая-то пагубная черта. Он просто не мог удержаться от трат. Ему следовало бы перебраться из виллы в маленькую квартирку, следовало бы избавиться от штата прислуги, которой он хорошо платил и которая ела как после голодовки. Ему не следовало заказывать новый «ролле» ценой около тридцати тысяч, пообещав заплатить потом.
   Он знал, что впереди его ждет страшный крах, но как будто ничего не мог сделать, чтобы избежать его.
   В глубине его сознания вертелась мысль о самоубийстве. Когда крах наконец наступит, говорил он себе, он проглотит бутылочку снотворных таблеток, и конец делу.
   Если конец неизбежен, решил он, надо пользоваться жизнью, пока сияет солнце. Он снова начал принимать гостей, но его приемы не пользовались таким успехом, как раньше, потому что он и сам стал не таким. Его резкое, цинично-издевательское отношение к людям вызывало у них неприятное чувство. Никто и понятия не имел о его денежных затруднениях. Теперь все знали о протезе и о конце его карьеры в кино, но они думали, что во времена своего успеха он отложил достаточную сумму и по-прежнему оставался очень богатым человеком.
   Но вот однажды ему позвонил директор банка, прося заглянуть к нему для беседы. Эллиот знал, что означает этот звонок. Он явился к директору и у них состоялся разговор. Он превысил свой счет на двадцать тысяч долларов и директор банка, который часто играл с ним в гольф, сказал, что, к сожалению, не может предоставить ему дальнейшего кредита.
   — Правление требует от меня уменьшить этот перерасход, — сказал он. — Что вы можете сделать. Дон?
   — Положитесь на меня, я все улажу, — ответил Эллиот, зная, что ни черта не может уладить. — Какая муха укусила ваших людей, Джек? Двадцать тысяч — мелочь.
   Директор банка согласился, но повторил, что на него нажимает правление.
   — И давайте уменьшим перерасход наполовину, Дон.
   Эллиот пообещал все устроить и вышел.
   «Ролле» доставили на предыдущей неделе. Это была единственная такая машина в Сити. Эллиоту предложили ее первому, и он просто не смог противостоять соблазну и взял ее, зная, что агент не будет слишком нажимать на него с уплатой. Как оказалось, великолепная машина здорово помогла ему поддержать начавший ухудшаться кредит. Стоило только подъехать на машине к какому-нибудь магазину, или к портному, и кредит был сразу обеспечен.
   Но как-то раз его мажордом-японец сообщил, что запас джина и виски подходит к концу, и напомнил о намечавшемся большом приеме с коктейлями на следующий вечер. Эллиот испытал шок, когда Фред Бейли, который заведовал винным магазином, попросил его уплатить по прошлому счету.
   Эллиот изумленно смотрел на него. Он понятия не имел, что паразиты, которых он угощал у себя, вылакали за шесть месяцев напитков на шесть тысяч долларов. — Я пошлю вам чек, — сказал он беззаботно. — А сейчас, Фред, мне нужны четыре ящика шотландского и пять джина, как обычно. Доставьте их мне сегодня после обеда, хорошо?
   Бейли поколебался, потом, глядя в окно на «ролле», неохотно кивнул. Человек, имеющий такую машину, рассудил он, не может не иметь денег. — Ладно, мистер Эллиот, но не забудьте про чек. С меня тоже спрашивают.
   Теперь Эллиот понял, что его время истекло. Вернувшись на виллу, он достал все счета, ожидающие уплаты, и провел мрачный вечер за подсчетом. Оказалось, что он должен около семидесяти тысяч, и сюда не входила еще цена «роллса».
   Он сидел озабоченный, оглядывая роскошно обставленную гостиную. Во времена больших заработков он накупил современных картин, дорогой скульптуры и среди прочего, коллекцию нефрита, обошедшуюся ему тысяч в двадцать пять. Все это он купил у Клода Кендрика, о котором я уже упоминал. — Барни умолк, допил свое пиво и искоса посмотрел на меня. — Вы помните, я говорил вам про Клода Кендрика?
   Я ответил, что помню, и что по словам Джо, Кендрик был одним из главных скупщиков краденого в Сити.
   Барни одобрительно кивнул.
   — Правильно. Я рад, что вы следили за моим рассказом, мистер Кемпбелл. А то знаете, нет ничего хуже для человека, который держит ухо к земле, чем говорить с глухим слушателем.
   Я признал его правоту.
   Сэм принес еще пива и Барни снова заговорил:
   — Настало время вывести на сцену Клода Кендрика, потому что он играл роль в краже ларриморовых марок. — Барни пододвинулся ближе к столу. — Сейчас я опишу вам Кендрика. Это был высокий плотного сложения педераст, примерно, лет шестидесяти, он носил плохо сидящий оранжевый парик и мазал губы бледно-розовой помадой. Он был лыс, как яйцо и носил парик просто ради смеха. Встречаясь с кем-нибудь из своих клиентов, он приподнимал парик, как другие приподнимают шляпу.