Анхель де Куатьэ
Убить шамана
Шестая печать. Книга шестая

От издателя

   Семь Скрижалей, пять Печатей… Теперь — шестая. Кажется, автор уже и не способен удивить нас. Но он ведь и не хочет нас удивлять. И, видимо, именно поэтому мы снова и снова переживаем потрясение, читая каждую его новую книгу.
   «Убить шамана» — произведение завораживающее, гипнотизирующее, вводящее в транс. Это страшная экскурсия в безумие, путешествие в ад сумасшествия, какого литература еще не знала.
   Книги о безумии, разумеется, были, равно как и авторы, страдавшие душевными заболеваниями. Все было. Но такой высокой ноты искренности, трагизма, такой остроты чувства и обращенности к читателю — нет.
   «Убить шамана» — книга об экзистенциальном кризисе. Не случайно в Прологе автор вспоминает основателя экзистенциализма — Серена Кьеркегора, человека, выбравшего духовный поиск своей целью, отправившегося в путь и — не выдержавшего испытаний.
   Экзистенциальный кризис — это переломный этап, без него невозможно, немыслимо никакое развитие. И странно ли, что человек, осуществляющий духовные поиски, в какой-то момент оказывается на гребне пронзительного страдания и одиночества?
   Нет. Не странно. Но как пережить эту боль? Не ожесточиться и не наломать дров? Здесь, в этой точке, — момент истины, момент переосмысления всего, всей своей жизни, всех поступков, а главное — самой цели своего существования.
   И вот главный вопрос: понимаем ли мы с вами, что больны целью? Да, каждый из нас?.. Мы не живем «своим умом», не принадлежим самим себе, боимся оказаться «такими, как все», не видим в себе Другого. И все мы ждем чуда… Даже те, кто в него не верит.
   Все это симптомы «болезни целью». Она — великая и величественная, часто неосознанная — манит, притягивает и… лишает нас жизни. Жизни — подлинной, настоящей. Она туманит взор, обещая будущее счастье, обретения и победу. Но это ее блеф.
   И мы сами того не замечаем, как на пути к своей цели теряем истинную веру, подлинное доверие, настоящую любовь и искреннюю дружбу. И не видим, что все это на самом деле не теряется, — мы сами приносим в жертву самое важное, ценное, дорогое…
   И автор предупреждает нас: в цели есть парадокс — когда ты знаешь «как», ты дальше от цели, чем можешь себе представить. Боюсь, немногие отдают себе в этом отчет, но после прочтения его новой книги это начинаешь отчетливо понимать.
   Счастье открывает нам свои двери, когда мы готовы потерять — без всякой надежды на обретение. Тогда мы обретаем, не ожидая что-либо приобрести. Таков внутренний смысл этой загадочной и потрясающей книги Анхеля де Куатьэ о шестой Печати.
   Если бы автор хотел удивить нас, то у него, наверное, ничего бы не вышло. Но он не хочет. Он лишь с предельной открытостью позволяет нам соучаствовать его духовным поискам. И этого довольно. В этом его великий дар нам — от сердца к сердцу.
    Издатель
 

Предисловие

 
   Андрей рассказывал нам об исследованиях феномена одиночества. Психологи проводили специальные эксперименты, изучая эту «проблему», и пришли к парадоксальным результатам. Человек — социальное существо, общение ему необходимо, иначе он сходит с ума. Но отсутствие одиночества — тоже проблема. Если человек длительное время не может оставаться в одиночестве, он тоже погружается в безумие.
   В отсутствие других людей, чтобы заполнить возникший вакуум, человек начинает искать себе хотя бы мнимого собеседника, и в его сознании происходит классическое раздвоение личности. Он начинает общаться сам с собой, говорит с предметами и животными, словно бы те могут ему ответить. А потом в какой-то момент вдруг начинает видетьсвоего «собеседника». Галлюцинации — явный признак раздвоения личности.
   С другой стороны, все мы время от времени нуждаемся в одиночестве. Но парадокс… В отсутствие одиночества с человеком происходит примерно то же самое. Допустим, он заперт где-нибудь с некой компанией, может быть даже в компании друзей, с близкими людьми. И все вроде бы нормально, но вдруг человек начинает испытывать ненависть к окружающим. Странно, необъяснимо, но факт. Ненависть.
   Она приходит к человеку, лишенному одиночества, подспудно, незаметно, прокрадывается в его душу через тонкие щелки, едва заметные зазоры и трещинки. Поселяется в нем инкогнито, как болезнетворная, смертоносная бактерия в еще живом и здоровом организме. Дальше она растет, множится и в один прекрасный день выходит наружу. Нет, даже не выходит, а выплескивается, изливается подобно огненной лаве…
   Раздражает все. Даже то, что ты любил в человеке прежде, теперь кажется тебе мерзким и отвратительным. И то, как он смеется и о чем говорит, как двигается и как жует. Абсолютно все! Неимоверная, изнуряющая пытка. Хочется вскочить и набить ему морду. И не за что-то конкретное, а просто — за свои муки, за свое «ангельское терпение», за необходимость быть с ним, слушать его и принимать в расчет его чувства.
   Ты постепенно начинаешь понимать, зачем он произносит то или иное слово, видишь, что стоит за каждой его случайно брошенной фразой, жестом, мускульным сокращением на лице. Все это не просто так. Он тебе лжет. Лжет постоянно, изо дня в день. Рассказывая о своем уважении к тебе, о признании твоих достоинств, о своей искренности и радости — он лжет. Лицемерие. В каждом слове, в каждой букве.
   И в какой-то момент — как вспышка — ты вдруг осознаешь, что это было всегда — эта ложь, этот обман, эта двуличность твоего «друга». Все это было, а ты просто не замечал этого. Ты доверял, любил, верил… А теперь понимаешь — все ложь, от начала и до конца. Ты был искренним, открытым, любящим, а тебя держали за наивного дурака, высокомерно прощая тебе всю твою «природную глупость».
   И ты сам начинаешь лгать… Ты уже способен читать его мысли, понимаешь, как он к тебе относится — пренебрежительно, высокомерно. Ты видишь истинные причины его поступков. Видишь, и тебя бросает в дрожь. Пусть даже это плод больного воображения… Но ты кожей ощущаешь отвращение! Это состояние «неодиночества» — как воспаление, как гнойный нарыв, как источник не стихающей внутренней боли.
   Люди способны убить друг друга, если слишком долго не могут побыть в одиночестве.
   «Человек не может быть один, и он нуждается в одиночестве, — сказал Андрей, подводя итог своему рассказу об этих антигуманных научных экспериментах. Помолчал и добавил: — Знаете, как у Шопенгауэра… Закон дикобразов: "Когда люди вступают в тесное общение между собой, то их поведение напоминает поведение дикобразов, пытающихся согреться в холодную зимнюю ночь. Им холодно, и они прижимаются друг к другу, но чем сильнее они это делают, тем больнее они колют друг друга своими длинными иглами. Вынужденные из-за боли уколов разойтись, они вновь сближаются из-за холода, и так — все ночи напролет". Все ночи напролет…»
   «Глупость, — подумал я. — Как еще он не устал петь дифирамбы этой своей психологии? Сколько можно?! Мы вот уже год сидим в центре Гаптена… И ничего. Никаких дикобразов!»
   — А к чему ты это рассказывал? — спросил я вслух, едва сдерживая подкатывающее к горлу раздражение. — Намекаешь на что-нибудь?.. На меня, может быть?
   Андрей повернулся в мою сторону и искусно изобразил удивление. Хороший артист! Он сделал вид, что не понял моих слов, мол, о чем это ты, Анхель?.. Улыбнулся — кисло, как пойманный на краже мальчишка, зачем-то пожал плечами, мол, он ничего не понимает. И уже через секунду принял свое любимое сосредоточенно-надменное выражение лица — спокойное, непроницаемое, отвратительное.
   Держит меня за душевнобольного. Понятно. И видимо, не меня одного. Рассказал нам об экспериментах «по групповой изоляции»… Словно непонятно, к чему он клонит. А мне понятно! Спасибо! Я для него — домашний сумасшедший. Верю в потусторонние силы и сновидения. Ему-то, конечно, только психоанализ сновидений подавай, а кто относится к ним по-другому — того в палату номер шесть.
   Гаптен нервно забарабанил пальцами по столу. Дурная привычка. В последнее время меня это стало ужасно раздражать — зачем он это делает? Хочет показать, что переживает, болеет за общее дело? Да уж, он болеет… Конечно! Просто завидует. Он столько лет потратил на свои духовные искания, а тут на тебе — учитель умер, и все. И теперь он превратился в ассистента Данилы. Конечно, удар по самолюбию…
   Данила в своем обычном забытьи — что-то себе думает, думает. Путешествие в параллельных сновидениях сказалось на нем не лучшим образом. Раньше он скептически относился к моим рассказам о сновидениях, а теперь понял, что это вовсе не какие-то там фантазии его полоумного приятеля, а истинная реальность! Понял и разозлился. Догадываюсь, что неприятно чувствовать себя проигравшим «исполнителю роли второго плана».
   — Беспокоит меня шестая Печать, — пробормотал Гаптен. — В тексте Апокалипсиса одни образы. Понятно только, что речь идет об убийстве: «И цари земные и вельможи, и богатые и тысяченачальники и сильные, и всякий раб и всякий свободный скрылись в пещеры и в ущелья гор и говорят горам и камням: падите на нас и сокройте нас от лица Сидящего на престоле и от гнева Агнца; ибо пришел великий день гнева Его, и кто сможет устоять?»
   — Точнее, о самоубийстве, — уточнил Андрей. — Люди сами просят, чтобы горы и камни пали на них. Предельное отчаяние. Они потеряли смысл жизни, во всем разочаровались и сами ищут смерти. Так что это не убийство, а самоубийство… Ни у кого из присутствующих суицидальные мысли пока не появляются?
   Шутник.
   — Нет, — зло ухмыльнулся я. — Скорее наоборот.
   Черт, зачем я это сказал?! Теперь Андрей снова уставился на меня своим «проницательным взором», изучает меня как подопытное животное.
   — Анхель, у тебя были какие-то видения? — спросил он.
   У меня все похолодело внутри. Откуда он знает?! Чем я мог себя выдать?! Видения… Нет, у меня не было видений. Не было! Главное — не подать вида!
   — Нет! А с чего ты взял? — спросил я, с трудом унимая прорывающуюся дрожь в голосе.
   — Ну, как-то же мы должны узнать о том, что нам предстоит? — улыбнулся Андрей.
   Как мне уже надоели эти его вечные улыбочки!
   — Что значит — «нам»? — процедил я сквозь зубы. — Данила у нас избранник, у него и спрашивай.
   Данила, услышав свое имя, вышел из своей глубокой задумчивости и огляделся по сторонам. Да что с ним происходит?! Как в воду опущенный! Такая напряженная ситуация! Нам столько всего предстоит! А он — словно зомби! Я остался один. Совсем один…
   Андрей продолжал смотреть на меня, изучая словно под микроскопом.
   — Пойду гляну, что в центральном узле происходит, — сыгранным нейтральным голосом сказал он. — Гаптен, пойдем?
   — Да, пойдем, — торопливо сказал Гаптен, не сводя с меня глаз. — Надо посмотреть…
   Андрей с Гаптеном скрылись за дверью.
   Шушукаться пошли! Зачем мы с ними связались?! Кто они вообще такие?! Что они о себе возомнили?!
   Данила встал, прошелся по комнате и лег на диван.
   — Анхель, — тихо сказал он, глядя в потолок, — а ты и вправду думаешь, что я избранник?
   — В каком смысле?
   — Тебе не кажется, что мы все… Как бы это сказать?.. — Данила запнулся, пытаясь подобрать нужное слово. — Что нет какой-то общей цели, какой-то задачи, миссии общей. А просто каждый из нас проходит свои испытания. Свои, личные. Мы ведь разные, а поэтому и испытание у каждого свое…
   Зачем он это говорит?.. Что значит — «нет общей цели»?! И эти постоянные — «я избранник» или «я не избранник»… Он что, все цену себе набивает? Но сколько можно?! Или он так намекает, что я к его поискам не имею никакого отношения? Отделаться от меня хочет?!
   — Данила, ты избранник, — проскрежетал я. — Я в этом совершенно уверен. Может быть, кто-то и сомневается, но я — нет.
   Через силу выговорив это, я быстро встал и пулей вылетел из комнаты. Еще мгновение — и не знаю, что могло бы произойти. Я бы, наверное, сказал что-то, что непременно выдало бы меня. Но я не могу! Не имею права! Не должен!
***
   Оказавшись в своей комнате, я забился в самый дальний угол — сел на пол, сжал в руках фамильный браслет. Драгоценные камни тускло играли в лучах искусственного света.
   — Отец, поговори со мной… — прошептал я. — Мне так плохо! Мне так плохо!.. Неужели все это было ложью и неправдой? Папа, ответь мне. Ответь!
   — Да, все неправда, Анхель, — услышал я голос отца. — Да. Все неправда.
   — Папа, я должен тебя спасти?
   — Да. Я расскажу тебе правду. Да. Ты все узнаешь. Да. Ты избранник, Анхель. Да. Мой сын. Да. Иди к своей цели, сын. Ты должен. Да. Ты сможешь. Да. У тебя есть то, что нужно…
 
    «И когда Он снял шестую печать,
    я взглянул, и вот произошло великое
    землетрясение, и солнце стало мрачно
    как власяница, и луна сделалась как кровь;
    И звезды небесные пали на землю,
    как смоковница, потрясаемая сильным
    ветром, роняет незрелые смоковы свои;
    И небо скрылось, свившись как свиток;
    и всякая гора и остров двинулись с мест своих;
    И цари земные и вельможи, и богатые
    и тысяченачальники и сильные, и всякий раб
    и всякий свободный скрылись в пещеры и в ущелья гор
    И говорят горам и камням: падите на нас
    и сокройте нас от лица Сидящего
    на престоле и от гнева Агнца;
    Ибо пришел великий день гнева Его,
    и кто сможет устоять?»
    Откровение святого
    Иоанна Богослова,
    6:12–17
 

Пролог

 
   Представьте, что вы знаете дату своей смерти. Вы не знаете, от чего именно вы умрете — болезнь, убийство, несчастный случай, то есть причину своей смерти, но — вы знаете, когда это случится и почему. Вы знаете, что вы умрете очень скоро, молодым, потому что вы виноваты… Может быть, понимая это, вы станете философом?
   Его имя — Серен Кьеркегор. Он вошел в историю как основатель философии экзистенциализма. Именно в его работах впервые центральной фигурой анализа стал не окружающий нас мир и не методы познания, а человек и его чувства… Чувство неизбывной тоски и леденящего ужаса перед безмолвствующим Абсолютом.
   Когда Сёрену исполнилось двадцать три года, он узнал, что умрет в ближайшие десять лет. Умрет, потому что над его родом висит страшное проклятье.
   У него была прекрасная семья — любящие родители, старшие братья и сестры — красивые, талантливые, чуткие, отзывчивые. Дело происходило в Дании, но если его ровесник и хороший знакомый, Ганс Христиан Андерсен, долгое время влачил нищенское существование, то семья Серена была богата.
   Сёрен получил прекрасное воспитание и образование. У него были планы на будущее, надежды. Он был умен, пользовался уважением друзей и счастливо предавался занятиям богатого, не обремененного заботами повесы. В свое удовольствие писал книги и издавал их под странными псевдонимами — один чуднее другого.
   Впрочем, эта история началась чуть раньше… Отец Серена — Мехаэль Педерсен Кьеркегор — родился бедняком и пас овец где-то на краю земли. Но случай изменил все. Он принялся торговать чулками и на старости лет стал одним из богатейших людей Копенгагена, владел торговым делом, домами, кораблями, ценными бумагами.
   Все это неслыханное везение пришло в его жизнь неспроста… Когда в свои десять лет отец Серена пас овец на ютландских пастбищах, он чувствовал себя бесконечно несчастным и одиноким. Юный Мехаэль страдал от голода, укусов мошкары, холода и палящего зноя. Покинутый и никому не нужный. Несчастнейший из людей.
   И вот в какой-то особенный момент, в приступе отчаяния, Мехаэль поднялся на камень, лежавший посреди луга, воздел свой взор к небу и прокричал: «Боже! Если бы Ты был, разве бы Ты допустил, чтобы так страдал беспомощный, несчастный ребенок? Разве бы не пришел Ты к нему на помощь?! Нет, Тебя — нет, Господи! Я проклинаю тебя!»
   И тогда Бог дал маленькому Мехаэлю все, о чем только можно мечтать, — успех, богатство, большую семью — жену, семерых детей. Страшный день, когда Мехаэль проклял Бога, уже стал стираться из памяти благородного отца семейства. Но внезапно его дорогие и любимые люди стали умирать. Один за другим — дочь, сын, снова дочь, жена, сын, другой сын, дочь…
   Проклятый Бог дал Мехаэлю все, о чем тот мечтал. Но не для того, чтобы заслужить прощение, он дал это Мехаэлю, чтобы отобрать. Чтобы проклявший Его бедный мальчик, сделавшись стариком, каждый день ходил на кладбище, смотрел на могилы своих детей и слышал у себя за спиной: «Знай, Мехаэль, не Я, но ты убил тех, кого любишь!»
   Пережить своих детей, похоронить всех семерых и каждого в отдельности — это ли не самое страшное из проклятий? Ни один из его детей не дожил до возраста Христа, до тридцати трех лет. Оставалось лишь двое — Серен и его старший брат, который, прознав о страшной тайне своего отца, стал священником и принялся истово служить Богу. А Серен…
   Серен почувствовал, как страшная вина отца легла и на его плечи. У него не было сил бежать, он остался с отцом и ждал смерти. Он ждал своих тридцати трех лет. Ждал с ужасом и ощущением абсолютной безысходности: Бог не пощадил даже Своего Сына, предначертав Ему тридцать три года земной жизни, унижения и мученическую смерть.
   Ирония судьбы — Мехаэль воспитывал своих детей в духе веры и христианского смирения. Все они, умершие из-за богоотступничества отца, были искренне религиозны, а Серен даже учился теософии в университете. Ирония… Иисус искупил грехи человечества перед Своим Отцом. Теперь Серен должен был искупить грехи отца перед Богом.
   Но произошло то, чего Серен никак не ожидал, не мог даже представить, о чем панически боялся думать. Мехаэль Педерсен Кьеркегор, проклявший на ютландских пастбищах Бога, восьмидесятилетним стариком тихо и мирно скончался на руках Серена до истечения заветного срока. Он умер, а Серен остался. Остался жить…
   Екклесиаст говорил, что, если Бог хочет покарать человека, он лишает его разума. Бог покарал отца Серена, но еще больше, с еще большей жестокостью Он покарал сына, который простил своего отца. Преступление перед Абсолютом не имеет срока давности, а отбывающему наказание амнистия не предоставляется.
   У Серена Кьеркегора есть небольшая книга, которая называется «Несчастнейший». Странная, очень странная книга… Понять ее, не зная истории автора, невозможно. Но и знание этой истории не делает ее понятнее. Ведь она не летопись, она — пророчество
   «Несчастнейший» начинается словами:
   «Где-то в Англии должна быть, как известно, могила, замечательная не великолепным памятником или унылыми окрестностями, а лаконичной надписью — « Несчастнейший». Говорят, могила была вскрыта, но от трупа не было и следа».
   В середине книги мы читаем:
   «Кто этот бледный образ, бессильный, как призрак Смерти? Его имя забыто, много веков прошло после его дней. Он был юношей, был полон воодушевления. Он искал мученичества. В мыслях он видел себя пригвожденным к кресту и небеса отверстыми; но действительность была слишком тяжела для него, мечты исчезли, он отрекся от Господа своего и себя. Он хотел поднять мир, но надорвался под бременем; его душа не была раздавлена, не была уничтожена, она была разбита, его дух был надорван, а душа была искалечена».
   И вот как заканчивается эта книга Кьеркегора:
   «Прощай же, несчастнейший. Но что я говорю: несчастнейший, мне следовало бы сказать — счастливейший; ведь это же такой дар счастья, которого никто не может дать себе. Видишь, язык немеет и мысли путаются; ибо кто счастливейший, кроме несчастнейшего, и кто — несчастнейший, кроме несчастнейшего, и кто — несчастнейший, как не счастливейший, и что такое жизнь — как не безумие, и вера — как не сумасшествие, и надежда — как не отсрочка удара на плахе, и любовь — как не укус для раны?
   Он исчез, и мы снова стоим у этого пустого гроба. Пожелаем же ему мира, и отдыха, и исцеления, и всякого счастья, и скорой смерти, и вечного забвения, и никакого воспоминания, чтобы даже память о нем не сделала несчастным другого.
   Ночь прошла, и день снова начинает свою неутомимую деятельность, по-видимому никогда не уставая вечно и вечно повторять самого себя».
   Так на свет впервые появилась философская идея — «вечного возвращения», которую затем подхватит и разовьет в своих трудах Фридрих Ницше. Все повторяется. То, что было, то и будет. Нет выхода, есть лишь круговое движение — бесконечное, лишенное смысла, изматывающее. Это теория вечного возвращения…
   Вселенная, состоящая из множества элементов, подобна колоде карт, которую можно тасовать бесконечно. Но, поскольку количество элементов неизменно, в какой-то момент их прежние комбинации неизбежно повторяются. А значит, когда-то все случится точно так, как и было когда-то.
   Вечное повторение, вечно вращающееся колесо сансары, вечное возвращение. Отбывание неслагаемого наказания. Ужас бессмертия.
   Но гроб-то пуст… И никто в него не вернется. А значит, выход из этого замкнутого лабиринта все-таки есть — абсолютное отрицание, проклятие, брошенное в лицо Господу. Не нечастный, но несчастнейший обретает право на счастье.
   Крайняя степень преступления обещает и высшую меру наказания, которая на деле не наказание, а избавление от бремени вечности. Чтобы оказаться за гранью, надо переступить грань. Искушение духовной смертью, ужас, открывающий дорогу к спасению.
   И все же неужели же этот выход есть только у того, кто вместо восхваления Господа Его проклял?.. Возможно. Но не будем забывать, что в истории человечества был и еще один опустевший гроб — гроб Христа. Колесо «вечного возвращения» может разорваться и в другой точке?
   «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода». Искушение смертью… Так кто же прав? Где найти ответ? Где выход? И куда он ведет?..
 

Часть первая

 
 
Я поднялся на борт самолета,
направляющегося в Мексику.
Настал момент, когда я должен
все понять и осмыслить.
Почему дед забрал меня у моих родителей?
Как на самом деле умер мой отец?
Может ли быть, что он не умер вовсе?
А если умер, то что это за голос
говорит со мной?
И почему он говорит именно то,
что я давно хотел услышать?
Он говорит страшные вещи…
Но я ни секунды не сомневаюсь — это правда.
Жестоко. Но это так…
 
 
   —  Сок, чай, кофе? — осведомилась молоденькая стюардесса, продвигаясь мимо меня со своей тележкой по салону самолета.
   — Нет, ничего, спасибо, — ответил я.
   — Будете отдыхать? — кокетливо улыбнулась она. — Приятных сновидений…
   Я молча отвернулся и уставился в иллюминатор.
   Впервые я понял, что что-то не так, когда у меня началась бессонница. Со мной прежде никогда такого не случалось. Сны — самое главное, что у меня есть. И это истинная реальность. Сколько бы меня ни убеждали в обратном, это именно так. Там жизнь. Во сне мы соединяемся с силами Вселенной и ощущаем себя такими, каковы мы на самом деле. Но когда ты лишен сна — что это? Словно проклятие. Словно наказание.
   Последние несколько суток я не просто не мог заснуть, я не спал вовсе. Часами как раненый зверь блуждал по своей комнате из утла в угол. И все думал, думал… Мысли словно трупные черви пожирали меня изнутри. Я думал о себе, о тех, с кем я волею судеб оказался связан, — о Даниле, Андрее, Гаптене. О той роли, которая предназначена мне во всем этом спектакле. Лично мне.
   Да, я понял, что это спектакль, что каждый из нас просто разыгрывает свои роли — «точки сборки». У каждого своя жизнь и своя игра. И все вместе мы не движемся ни к какой цели. Вместе мы идем в обратном направлении. Данила спасает людей от гибели. Гаптен выполняет миссию Светлых — помогать Избраннику. Для Андрея — это просто такая игра, он развлекается, присматриваясь к миру, глядя на него с другой точки.
   Но разве возможно, чтобы этот мир изменился просто по воле людей? Да и откуда ей взяться — этой общей воле? Разве люди тянутся к Истине, к Свету, как считают мои «друзья»? Разве Скрижали и Печати что-нибудь для них значат? Нет. Может быть, людям приятно думать, что они соприкасаются с великим знанием, но разве они делают эти истины частью самих себя? Нет. Да и истины ли это?.. Тоже вопрос.
   Мои «друзья» предлагают людям «работу над собой», а люди в большинстве своем совершенно не намерены трудиться. Нет, они ждут чуда. И они не ошибаются. Они ждут чуда, потому что чудо возможно. Нам кажется, что трудный путь — это путь правильный, потому что ничто хорошее не дается без усердной работы. Но это заблуждение. Дается. Нужно только захотеть и понять как. И все получится.
   Мир — это не люди, это силы. Поняв это, ты можешь достичь всего, чего пожелаешь. Управлять людьми невозможно, ведь каждый настаивает на собственной индивидуальности, каждый считает, что к нему нужен «особенный подход», что его ситуация «уникальная». Но отвлекись от этой мысли, подумай о мире как о движении силы, разных сил… И тебе откроются невиданные возможности!
   У меня появилась цель.
 
    После первой бессонной ночи я не мог понять, что со мной произошло. Но уже на вторую ночь, к самому утру, со мной заговорил голос. Я перебирал звенья моего браслета и вдруг совершенно отчетливо услышал его в своей голове.
   «Анхель, ты слышишь меня? Анхель, ты слышишь?» — спрашивал он, словно говорил это уже тысячный раз.