талкиваясь от него, поэт создал ряд сцен-зарисовок, иногда прямо, а иногда
косвенно связанных с неоплатонизмом.
И тут Донн тоже воспроизводит достаточно широкий спектр отношений
любящих. В некоторых стихах поэт утверждает, что любовь - непознаваемое
чудо. Она не поддается рациональному определению и описать ее можно лишь в
отрицательных категориях, указав на то, чем она не является ("Ничто"):

Я не из тех, которым любы
Одни лишь глазки, щечки, губы,
И не из тех я, чья мечта -
Одной души лишь красота;
Их жжет огонь любви: ему бы -
Лишь топлива! Их страсть проста.
Зачем же их со мной равнять?
Пусть мне взаимности не знать -
Я страсти суть хочу понять.

В речах про высшее начало
Одно лишь "не" порой звучало;
Вот так и я скажу в ответ
На все, что любо прочим: "Нет".

В других стихотворениях Донн изображает любовь возвышенную и идеальную,
не знающую телесных устремлений ("Подвиг", "Мощи"). Но это скорее
платоническая любовь в обыденном смысле слова, и возможна она лишь как один
из вариантов союза любящих. Неоплатоники Ренессанса были не склонны целиком
отрицать роль плотской стороны любовного союза. Подобное отношение разделял
и Донн.
В "Экстазе", одном из самых известных стихотворений цикла, поэт описал
занимавший воображение неоплатоников мистический экстаз любящих, чьи души,
выйдя из тел, слились воедино. Но хотя таинственный союз и свершился в душах
любящих, породив единую новую душу, он был бы немыслим без участия плоти.
Ведь она свела любящих вместе и является для них, выражаясь языком Донна, не
никчемным шлаком, а важной частью сплава, символизирующего их союз.

Но плоть - ужели с ней разлад?
Откуда к плоти безразличье?
Тела - не мы, но наш наряд,
Мы - дух, они - его обличья.
Нам должно их благодарить -
Они движеньем, силой, страстью
Смогли друг дружке нас открыть
И сами стали нашей частью.
Как небо нам веленья шлет,
Сходя к воздушному пределу,
Так и душа к душе плывет,
Сначала приобщаясь к телу.

В любви духовное и телесное не только противостоящие, но и
взаимодополняющие друг друга начала.
Как гармоническое единство духовного и чувственного начал показана
любовь в лучших стихотворениях цикла. Назовем среди них "С добрым утром",
где герой размышляет о смысле взаимного чувства, неожиданно открывшемся
любящим, "Годовщину" и "Восходящему солнцу", где неподвластная тлению любовь
противопоставлена бренному миру, "Растущую любовь", где поэт развивает мысль
о том, что меняющееся с течением времени чувство все же остается неизменным
в своей основе, и "Прощание", возбраняющее печаль", где герой доказывает,
что нерасторжимому союзу любящих не страшна никакая разлука.
Благодаря этим стихотворениям Донн сумел занять выдающееся место в
английской лирике. Ни один крупный поэт в Англии ни до, ни после него не
оставил столь яркого изображения любви взаимной и всепоглощающей, дающей
героям радость и счастье. Однако и на эту любовь "вывихнутое" время тоже
наложило свой отпечаток. Сила чувств любящих столь велика, что они, создают
для себя собственную, неподвластную общим законам вселенную, которая
противостоит окружающему их миру. Само солнце, управляющее временем и
пространством, находится у них в услужении, освещая стены их спальни. Мир
любящих необъятен, но это потому, что он сжимается для них до размера
маленькой комнатки:

Я ей - монарх, она мне - государство,
Нет ничего другого;
В сравненье с этим власть - пустое слово,
Богатство - прах, и почести - фиглярство.
Ты, Солнце, в долгих странствиях устало.
Так радуйся, что зришь на этом ложе
Весь мир: тебе заботы меньше стало,
Согреешь нас - и мир согреешь тоже.
Забудь иные сферы и пути:
Для нас одних вращайся и свети!

Знаменательно, что стихотворениям, воспевшим гармонический союз
любящих, в "Песнях и сонетах" противостоят стихотворения, в которых сама
возможность такого союза ставится под сомнение. "Алхимия любви" и "Прощание
с любовью" с их разоблачением чувственности были направлены против
неоплатонической идеи любви, доказывая, что все ее тайны лишь пустое
притворство и выдумка. И здесь Донн остался верен себе, обыграв различные?
ситуации и столкнув противоположности.
В первые десятилетия XVII века помимо "Песен и сонетов" Донн написал и
довольно большое количество разнообразных стихотворений на случай -
посланий, эпиталам, траурных элегий. Во всех них поэт проявил себя как
законченный мастер, который в совершенстве овладел стихом, способным
передать даже самый: причудливый ход мысли автора. Но, как справедливо
заметили специалисты, все же блестящее мастерство редко сочетается в этих
стихах с глубиной истинного чувства {Bush D. Op. cit. P. 131.}. Донн,
однако, ставил перед собой иные цели. Сочиняя стихотворения на случай, он
платил дань широко принятому обычаю: искавший покровительства поэт посвящал
свои строки какой-либо могущественной особе. Подобные стихотворения писали
очень многие современники Донна (например, Бен Джонсон). Но и тут он пошел
своим путем, переосмыслив традицию {Lewalski В. Donne's Anniversaries and
the Poetry of Praise. Princeton, 1973. P. 42-73.}. У Донна похвала лицу,
которому посвящено стихотворение, как правило, не содержит в себе привычного
прославления его нравственных достоинств и не ограничивается чисто светскими
комплиментами, но служит поводом к размышлению о высоких духовных истинах.
При таком отношении автора восхваляемая им особа теряет свои индивидуальные
черты и превращается в отвлеченный образец добра, доблести и других
совершенств. Сами же стихотворения носят явно выраженный дидактический
характер и при всей отраженной в них игре ума не выдерживают сравнения с
"Песнями и сонетами".
Со стихотворениями на случай тесно связаны и поэмы Донна "Первая
годовщина" (1611) и "Вторая годовщина" (1612), посвященные памяти юной
Элизабет Друри, дочери одного из покровителей поэта. "Годовщины" -
сложнейшие произведения Донна, в которых сочетаются черты элегии, медитации,
проповеди, анатомии и гимна {Ibid. P. 7.}. Здесь в наиболее очевидной форме
проявилась энциклопедическая эрудиция автора, по праву снискавшего славу
одного из самых образованных людей начала XVII века. Относительно большие
размеры обеих поэм позволили Донну дать волю фантазии, что привело его к
барочным излишествам, в целом мало характерным для его лирики (нечто сходное
можно найти лишь в поздних стихотворениях на случай). И уж конечно, ни в
одном другом произведении Донна причудливая игра ума и пышная риторика не
проявили себя столь полно, как в "Годовщинах".
Известно, что Бен Джонсон, критикуя "Годовщины", саркастически заметил,
что хвала, возданная в них юной Элизабет, скорее подобает Деве Марии. На это
Донн якобы возразил, что он пытался представить в стихах идею Женщины, а не
какое-либо реальное лицо. И, действительно, кончина четырнадцатилетней
девушки, которую поэту ни разу не довелось встретить, служит лишь поводом
для размышлений о мире, смерти и загробной жизни. Сама же Элизабет Друри
становится образцом добродетелей, которые человек утратил после
грехопадения, а ее прославление носит явно гиперболический характер.
"Годовщины" построены на контрасте реального и идеального планов -
падшего мира, в котором живут поэт и его читатели, и небесного совершенства,
воплощенного в образе героини. Донн осмысливает этот контраст с его
привычным средневековым contemptus mundi {Презрение к миру (лат.).} в
остросовременном духе. "Годовщины" представляют собой как бы развернутую
иллюстрацию знаменитых слов датского принца о том, что эта прекрасная
храмина, земля, кажется ему пустынным мысом, несравненнейший полог, воздух,
- мутным и чумным скоплением паров, а человек, краса вселенной и венец всего
живущего, - лишь квинтэссенцией праха. И если описание небесного плана бытия
у Донна грешит дидактикой и абстрактностью, то реальный распавшийся мир, где
порчей охвачена и природа человека (микрокосм), и вся вселенная (макрокосм),
где отсутствует гармония и нарушены привычные связи, воссоздан с
великолепным мастерством. Тонкая наблюдательность сочетается здесь с
афористичностью мысли. Недаром, почти каждый ученый, пишущий о брожении умов
в Англии начала XVII века, как правило, цитирует те или иные строки из поэм
Донна.
В начале XVII века поэт обратился и к религиозной лирике. По всей
видимости, раньше других стихотворений он сочинил семь сонетов, названных им
по-итальянски "La Corona" ("корона, венок"). Этот маленький цикл написан
именно в форме венка сонетов, где последняя строка каждого сонета
повторяется как первая строка следующего, а первая строка первого из них и
последняя последнего совпадают. Донн блестяще обыграл поэтические
возможности жанра с повторением строк, сложным переплетением рифм и
взаимосвязью отдельных стихотворений, которые действительно смыкаются в
единый венок. Но в то же время строго заданная форма, видимо, несколько
сковала поэта. "La Corona" удалась скорее как виртуозный эксперимент, где
сугубо рациональное начало преобладает над эмоциональным.
Иное дело "Священные сонеты". Их никак не назовешь лишь виртуозным
поэтическим экспериментом, а некоторые из них по своему художественному
уровню вполне сопоставимы с лучшими из светских стихов поэта. Как и в "La
Corona", поэт обратился не к шекспировской, предполагающей сочетание трех
катренов и заключительного двустишия, но к итальянской форме сонета,
наполнив ее неожиданными после эпигонов Сидни силой чувств и драматизмом и
тем самым радикально видоизменив жанр.
Как доказали исследователи, "Священные сонеты" связаны с системой
индивидуальной медитаций, которую разработал глава ордена иезуитов Игнатий
Лойола в своих "Духовных упражнениях" (1521-1541). Написанная в духе
характерного для Контрреформации чувственного подхода к религии, книга
Лойолы была необычайно популярна среди духовенства и католиков-мирян в XVI и
XVII столетиях. По мнению биографов, есть основания полагать, что и Донн в
юности обращался к "Духовным упражнениям". Система медитации, предложенная
Лойолой, была рассчитана на ежедневные занятия в течение месяца и строилась
на отработке особых психофизических навыков. Она, в частности, предполагала
умение в нужные моменты зримо воспроизвести в воображении определенные
евангельские сцены (распятие, положение во гроб) и вызвать в себе
необходимые эмоции (скорбь, радость). Как завершение каждого упражнения
следовала мысленная беседа с творцом.
Некоторые сонеты Донна по своей структуре, действительно весьма похожи
на медитации по системе Лойолы. Так, например, начало седьмого сонета
(октава) можно рассматривать как воспроизведение картины Страшного суда, а
конец стихотворения (секстет), как соответствующее данной сцене прошение: -

С углов Земли, хотя она кругла,
Трубите, ангелы! Восстань, восстань
Из мертвых, душ неисчислимый стан!
Спешите, души, в прежние тела!
Кто утонул и кто сгорел дотла,
Кого война, суд, голод, мор, тиран
Иль страх убил... Кто богом осиян,
Кого вовек не скроет смерти мгла!..
Пусть спят они. Мне ж горше всех рыдать
Дай, боже, над виной моей кромешной.
Там поздно уповать на благодать...
Благоволи ж меня в сей жизни грешной
Раскаянью всечасно поучать:
Ведь кровь твоя - прощения печать!

В начале одиннадцатого сонета герой представляет себе, как он находился
рядом с распятым Христом на Голгофе и размышляет о своих грехах. Конец же
стихотворения выражает эмоции любви и удивления {Martz L. The Poetry of
Meditation. New Haven, 1954. P. 50-51.}. Да и сами размышления о смерти,
покаянии, Страшном суде и божественной любви, содержащиеся в первых
шестнадцати сонетах, тоже весьма типичны для медитации по системе Лойолы.
Однако и тут Донн переосмыслил традицию, подчинив ее своей
индивидуальности. Весь маленький цикл проникнут ощущением душевного
конфликта, внутренней борьбы, страха, сомнения и боли, то есть именно теми
чувствами, от которых медитации должны были бы освободить поэта. В
действительности же получилось нечто обратное. Первые шестнадцать сонетов
цикла являются скорее свидетельством духовного кризиса, из которого поэт
старается найти выход. Но и обращение к религии, как оказывается, не дает
ему твердой точки опоры. Бога и лирического героя сонетов разделяет
непроходимая пропасть. Отсюда тупая боль и опустошенность (третий сонет),
отсюда близкое к отчаянию чувство отверженности (второй сонет), отсюда и,
казалось бы, столь неуместные, стоящие почти на грани с кощунством
эротические мотивы (тринадцатый сонет).
Душевный конфликт отразился и в трех поздних сонетах Донна, написанных,
по всей вероятности, уже после 1617 года. За обманчивым спокойствием и
глубокой внутренней сосредоточенностью сонета на смерть жены стоит не только
щемящая горечь утраты, но и неудовлетворенная жажда любви. Восемнадцатый
сонет, неожиданно возвращаясь к мотивам третьей сатиры, обыгрывает теперь
еще более остро ощущаемый контраст небесной церкви и ее столь далекого от
идеала земного воплощения. Знаменитый же девятнадцатый сонет, развивая общее
для всего цикла настроение страха и трепета, раскрывает противоречивую
природу характера поэта, для которого "непостоянство постоянным стало".
Самые поздние из стихотворений поэта - это гимны. Их резко выделяют на
общем фоне лирики Донна спокойствие и простота тона. Стихотворения исполнены
внутренней уравновешенности. Им чужда экзальтация, и тайны жизни и смерти
принимаются в них со спокойной отрешенностью. Столь долго отсутствовавшая
гармония здесь наконец найдена. Парадоксальным образом, однако, эта
долгожданная гармония погасила поэтический импульс Донна. В последнее
десятилетие жизни он почти не писал стихов, правда, творческое начало его
натуры в эти годы нашло выражение в весьма интересной с художественной точки
зрения прозе, где настроения, воплощенные в гимнах, получили дальнейшее
развитие.
Поэтическая манера Донна была настолько оригинальна, что читателю,
обращающемуся к его стихам после чтения старших елизаветинцев, может
показаться, что он попал в иной мир. Плавному, мелодично льющемуся стиху
елизаветинцев Донн противопоставил нервно-драматическое начало своей лирики.
Почти каждое его стихотворение представляет собой маленькую сценку с четко
намеченной ситуацией и вполне определенными характерами. Герой и его
возлюбленная прогуливаются в течение трех часов, но вот наступает полдень,
они останавливаются, и герой начинает лекцию о философии любви ("Лекция о
тени"); проснувшись на рассвете, герой насмешливо приветствует "рыжей дурня"
- солнце, которое разбудило его и его возлюбленную ("К восходящему солнцу");
собираясь в путешествие за границей герой прощается с возлюбленной, умоляя
ее сдержать потоки слез. ("Прощальная речь о слезах"); обращаясь к тем, кто
будет хори нить его, герой просит не трогать прядь волос, кольцом обвившую
его руку ("Погребение") и т. д. Знакомясь со стихами Донна, читатель почти
всякий раз становится зрителем маленького спектакля, разыгранного перед его
глазами.
Драматический элемент стихотворений Донна часто обозначался сразу же, с
первых строк, которые могли быть написаны в форме обращения либо как-то
иначе вводили сюжетную ситуации. Сами же стихотворения обычно имели форму
драматического монолога, новаторскую для английской поэзии рубежа XVI-XVII
веков. Беседуя с возлюбленной, размышляя над той или иной ситуацией, герой
"открывал себя". И хотя его "я" не совпадало с авторским (известным
исключением была, пожалуй, лишь религиозная лирика), поэзия Донна носила
гораздо более личностный характер, чем стихи его предшественников.
Драматическое начало определило и новые взаимоотношения автора и
читателя, который как бы нечаянно становился свидетелем происходящего. Поэт
никогда прямо не обращался к читателю, искусно создавая впечатление, что его
нет вообще, как, например, нет зрителей для беседующих друг с другом
театральных персонажей. И это способствовало особому лирическому накалу его
стиха, подобного которому не было в поэзии елизаветинцев.
Ярко индивидуальной была и интонация стиха Донна, меняющаяся в
зависимости от ситуации, но всегда близкая к разговорной речи. Из поэтов
старшего поколения к разговорной речи обращался Сидни, который пытался
воспроизвести в своем стихе язык придворных. Однако для Донна и его
поколения язык придворных казался чересчур манерным. Неприемлем для автора
"Песен и сонетов" был и синтез Шекспира, соединившего в своей лирике
традиции Сидни с мелодическим стихом Спенсера. Драматические монологи героев
Донна, несмотря на всю его любовь к, театру, во многом отличны и от
сценической речи героев Марло, раннего Шекспира и других елизаветинских
драматургов 90-х годов, писавших для открытых театров с их разношерстной
публикой, которую составляли все слои населения.
Лирика Донна имела свой особый адрес, что явственно сказалось уже в
первых стихах поэта. Они были написаны для тогдашней культурной элиты, по
преимуществу для молодых людей с университетским образованием. С приходом
Донна в литературу характерное уже отчасти для поколения Марло и других
"университетских умов" (Лили, Грина, Лоджа и др.) отличие интеллектуальных
интересов учено-культурного слоя от более примитивных запросов придворных
стало вполне очевидным. Поэтическая речь сатир и элегий Донна и
воспроизводит характерную интонацию образованного молодого человека его
круга, личности скептической и утонченной.
Во времена Сидни английский литературный язык и поэтическая традиция
еще только формировались. К приходу Донна поэтическая традиция уже
сложилась, и его зоркому взгляду открылись ее издержки. Не приняв
возвышенный слог сонетистов и Спенсера, поэт писал стихи намеренно низким
стилем. Донн не просто сближал интонацию с разговорной Тречью, но порой
придавал ей известную резкость и даже грубоватость. Особенно это заметно в
сатирах, где сам жанр, согласно канонам эпохи Ренессанса, требовал низкого
стиля. Но эта резкость есть и в некоторых стихах "Песен и сонетов" (начало
"С добрым утром" или "Канонизации") и даже в религиозной лирике (сонет XIV).
Во многих произведениях Донна свободное, раскованное движение стиха порой
вступало в противоречие с размером, за что Бен Джонсон резко критиковал его.
Но тут сказалось новаторство Донна, который, стремясь воспроизвести
интонацию живой речи, ввел в стихи нечто вроде речитатива. По меткому
выражению одного из критиков, мелодия человеческого голоса звучала здесь как
бы на фоне воображаемого аккомпанемента размера. Для достижения нужного
эффекта Донн смело вводил разговорные обороты, элизию, менял ударения и
использовал мало характерный для елизаветинцев, enjambement, то есть перенос
слов, связанных по мысли с данной строкой, в следующую. Понять просодию
Донна часто можно, лишь прочитав то или иное стихотворение вслух.
Вместе с тем Донн прекрасно владел музыкой размера, когда жанр
стихотворения требовал этого. В качестве образца достаточно привести песни и
близкую к ним лирику "Песен и сонетов". (Некоторые из песен Донн написал на
популярные в его время мотивы, другие были положены на музыку его
современниками и часто исполнялись в XVII веке.) Но и здесь концентрация
мысли, своеобразие синтаксических конструкций, которые можно оценить лишь
при чтении, сближают эти стихотворения с разговорной речью и выделяют их на
фоне елизаветинской песенной лирики {Elizabethan Poetry. London, 1960. P.
214.}.
Свои первые стихотворения Донн написал в студенческие годы во время
занятий в лондонской юридической школе Линкольнз-Инн. Обучавшиеся тут
студенты уделяли большое внимание логике и риторике. Чтобы выиграть дело,
будущие адвокаты должны были научиться оспаривать показания свидетелей,
поворачивать ход процесса в нужное русло и убеждать присяжных в правоте
(быть может, и мнимой) своего подзащитного. Первые пробы пера поэта, видимо,
предназначались для его соучеников. В этих стихотворениях Донн всячески
стремился ошеломить виртуозностью своих доводов и вместе с тем с улыбкой,
как будто со стороны, следил за реакцией воображаемого читателя, расставляя
ему разнообразные ловушки. Гибкая логика аргументов целиком подчинялась
здесь поставленной в данную минуту цели, и вся прелесть веселой игры
состояла в том, чтобы с легкостью доказать любое положение, каким бы
вызывающе странным оно ни казалось на первый взгляд. (Вспомним дерзкую
проповедь вульгарного материализма и свободы сексуальных отношений.) В
дальнейшем приемы подобной веселой игры прочно вошли в поэтический арсенал
Донна и он часто пользовался ими в своих самых серьезных стихотворениях,
по-прежнему поражая читателя виртуозностью доводов и головокружительными
виражами мысли (сошлемся хотя бы на "Годовщины" или "Страстную пятницу
1613г.").
Чтобы понять такие стихотворения, требовалось немалое усилие ума.
Строки Донна были в первую очередь обращены к интеллекту читателя. Отсюда их
порой намеренная трудность, пресловутая темнота, за которую столь часто
упрекали поэта (еще Бен Джонсон говорил, что "не будучи понят, Донн
погибнет"). Но трудность как раз и входила в "умысел" поэта, стремившегося
прежде всего пробудить мысль читателя. Работа же интеллекта в свою очередь
будила и чувства. Так рождался особый сплав мысли и чувства, своеобразная
интеллектуализация эмоций, ставшая затем важной чертой английской лирики
XVII века.
В отличие от поэтов старшего поколения - и прежде всего раннего
Шекспира, - увлекавшихся игрой слов, любивших неологизмы и музыку звука,
Донна больше интересовала мысль. Конечно, и он виртуозно владел словом, но
всегда подчинял его смыслу стихотворения, стремясь выразить все свои сложные
интеллектуальные пируэты простым разговорным языком. В этом поэт стоял ближе
к позднему Шекспиру. Как и в его великих трагедиях и поздних трагикомедиях,
мысль автора "Песен и сонетов" перевешивала слово. При этом, однако,
поэтическая манера Донна была много проще и по-своему аскетичней
шекспировской. В целом для его стихов характерны краткость и точность,
умение сказать все необходимое всего в нескольких строках. Недаром Марциал
был с юности одним из любимых авторов Донна.
От лирики поэтов старшего поколения стихи Донна отличало также его
пристрастие к особого рода метафоре, которую в Англии того времени называли
концепт (conceit). При употреблении метафоры обычно происходит перенос
значения и один предмет уподобляется другому, в чем-то схожему с ним, как бы
показывая его в новом свете и тем открывая цепь поэтических ассоциаций.
Внутренняя механика концепта более сложна. Здесь тоже один предмет
уподобляется другому, но предметы эти обычно весьма далеки друг от друга и
на первый взгляд не имеют между собой ничего общего. Поэта в данном случае
интересует не столько изображение первого предмета с помощью второго,
сколько взаимоотношения между двумя несхожими предметами и те ассоциации,
которые возникают при их сопоставлении {Hunter J. The Metaphysical Poets.
London, 1965. P. 30.}. В качестве примера приведем уподобление душ любящих
ножкам циркуля, скрепленным единым стержнем, сравнение врачей, склонившихся
над телом больного, с картографами или сопоставление стирающейся на глобусе
границы между западным и восточным полушарием с переходом от жизни к смерти
и от смерти к воскресению.
Поэты-елизаветинцы изредка пользовались такими метафорами и раньше, но
именно Донн сознательно сделал их важной частью своей поэтической техники.
Поражая читателей неожиданностью ассоциаций, они помогали поэту выразить
движение мысли, которая обыгрывала разного рода парадоксы и
противопоставления. Поэтому метафоры-концепты у Донна и моментальны, как,
скажем, у Гонгоры, и развернуты во времени, его сопоставления подробно
раскрыты и обоснованы, наглядно демонстрируют "математическое" мышление
поэта, его неумолимую логику и спокойную точность:

Как ножки циркуля, вдвойне
Мы нераздельны и едины:
Где б ни скитался я, ко мне
Ты тянешься из середины.

Кружась с моим круженьем в лад,
Склоняешься, как бы внимая,
Пока не повернет назад
К твоей прямой моя кривая.

Куда стезю ни повернуть,
Лишь ты - надежная опора
Того, кто, замыкая путь,
К истоку возвратится скоро.

"Прощание, возбраняющее печаль"

Концепт, как и другие стилистические приемы, не был для Донна
украшением, но всегда подчинялся замыслу стихотворения. Орнаментальными