Я вспыхнула и резко обернулась: прямо передо мной стоял офицер и насмешливо разглядывал меня с высоты своих шести футов. Поверх голубого мундира на нем все еще был надет серебряный нагрудник от кирасы, а талию стягивал серебристо-синий пояс. У него были золотисто-карие глаза, рыжие волосы, а в ушах я заметила крошечные золотые сережки, делавшие его похожим на турецкого разбойника.
   – Чему вы хотите научить меня: приседать или ругаться? – спросила я, даже не пытаясь скрыть ярости.
   – И тому и другому, – ответил он. – На ваш реверанс нельзя было смотреть без слез, а ваши ругательства – просто детский лепет.
   Я не верила своим ушам – его наглость ошарашила меня – и обернулась, ища глазами Мери или Элизабет, жену Джо, всегда спокойную и доброжелательную, но толпа оттеснила их от меня, вокруг стояли лишь незнакомые люди. Единственное, что оставалось – это гордо удалиться; я повернулась и принялась пробираться к выходу, как вдруг сзади вновь раздался высокий насмешливый голос: «Дорогу мисс Онор Гаррис из Ланреста». Люди непроизвольно отшатывались, удивленно меня разглядывая. С пылающими щеками, едва соображая, что делаю, я прошествовала сквозь расступившуюся толпу, но очутилась не в холле, как рассчитывала, а на улице, на зубчатой стене замка, выходящей на Плимутский пролив. Прямо подо мной, на мощенной булыжником площади, пели и плясали горожане. Я обернулась и увидела, что этот грубиян опять стоит рядом, все с той же насмешливой улыбкой на лице.
   – Так это вас так ненавидит моя сестра? – спросил он.
   – Что вы, черт побери, имеете в виду?
   – На ее месте я бы вас хорошенько отшлепал, – продолжал он.
   Что-то в его голосе и взгляде показалось мне знакомым.
   – Кто вы?
   – Сэр Ричард Гренвиль, – ответил он, – полковник армии Его Величества, недавно возведенный в рыцарское достоинство за необычайную смелость, проявленную на поле брани.
   Он помурлыкал что-то себе под нос, вертя в руке конец пояса.
   – Жаль, – сказала я, – что ваши манеры не соответствуют вашей храбрости.
   – А ваш рост – вашей красоте.
   Упоминание о росте, который был для меня больным местом, потому что с тринадцати лет я не выросла ни на дюйм, вновь вывело меня из себя, и я разразилась потоком брани. Джо и Робин употребляли эти выражения на конюшне, но очень редко и, конечно же, не в моем присутствии, и я узнала их лишь благодаря моей вечной привычке подслушивать; однако, если я рассчитывала вогнать Ричарда Гренвиля в краску, то это были пустые надежды. Он спокойно стоял и с внимательным видом слушал меня, словно учитель, которому ученица отвечает затверженный урок. Я замолчала, и он покачал головой.
   – Нет, английский тут не подходит, он слишком груб. Послушайте, насколько изящней и приятнее для слуха звучит это по-испански, – и он принялся ругаться по-испански, выдавая мне целые потоки мелодичных ругательств, которые вызвали бы у меня неописуемый восторг, если бы я услышала их от Джо или Робина.
   Пока он ругался, я смотрела на него, пытаясь вновь отыскать сходство с Гартред, но оно ушло, теперь он скорее походил на Бевила, правда, выглядел решительней брата и намного более самоуверенным; я чувствовала, что его заботит только собственное мнение.
   – Сознайтесь, – сказал он вдруг по-английски, – что я победил, – и улыбнулся, но не насмешливо, как прежде, а дружеской, обезоруживающей улыбкой, которая довершила победу: мой гнев мгновенно улетучился.
   – Пошли посмотрим на корабли, – предложил он, – они неплохо выглядят, когда стоят на рейде.
   Мы подошли к краю зубчатой стены и взглянули на пролив. Стоял тихий, спокойный вечер, уже взошла луна, и в ее сиянии на воде четко очерчивались неподвижные силуэты судов. Моряки пели; несмотря на расстояние их голоса ясно доносились до нас, не смешиваясь с шумным, разудалым весельем городской толпы.
   – Вы потеряли много людей в Ларошели? – спросила я.
   – Не больше, чем я предполагал; этот поход с самого начала был обречен на неудачу, – ответил он, пожав плечами. – На кораблях полно раненых, которым уже не подняться. Намного гуманней было бы выбросить их за борт. – Я недоверчиво уставилась на него, удивляясь такому своеобразному чувству юмора. – Единственные ребята, отличившиеся в бою, были из полка, которым я имел честь командовать, – продолжал он, – но, так как, кроме меня, больше ни один офицер не следил за дисциплиной, стоит ли удивляться, что мы проиграли.
   Его самоуверенный тон поразил меня не меньше, чем его недавняя грубость.
   – Вы со всеми так разговариваете? С теми, кто выше вас, тоже? – спросила я.
   – Если вы имеете в виду кого-то, кто лучше меня разбирается в военных вопросах, то таких людей просто не существует, – ответил он, – а если тех, кто выше меня по чину, то да, конечно, так же. Именно поэтому, хотя мне еще не исполнилось и двадцати девяти, меня уже так ненавидят в армии Его Величества.
   Улыбнувшись, он посмотрел на меня, и я вновь не нашлась, что сказать. Я вспомнила свою сестру Бриджит и то, как он наступил ей на платье на свадьбе Кита, и подумала, интересно, есть ли хоть кто-нибудь, кому он может понравиться?
   – А с герцогом Бекингемским? С ним вы так же разговариваете?
   – О, мы с Джорджем старинные друзья. Он делает то, что ему скажут, с ним – никаких проблем. Поглядите-ка на этих пьяных парней на улице. Клянусь, если бы они были под моим началом, я бы повесил ублюдков, – и он указал вниз, где на площади несколько солдат и кучка визжащих женщин устроили потасовку из-за бочки с элем.
   – Их можно извинить, – заметила я, – они так долго были в море.
   – Да пусть хоть всю бочку осушат и крутят любовь с любой бабой в Плимуте, если хотят, но пусть делают это как люди, а не как скоты; для начала им не мешает мундиры почистить. – С брезгливой гримасой он отвернулся от стены, затем обратился ко мне: – А теперь давайте проверим, кому вы лучше делаете реверанс, мне или герцогу. Приподнимите платье, вот так; согните правое колено, так; перенесите тяжесть – впрочем, весьма незначительную – нижней половины тела на левую ногу, хорошо.
   Давясь от смеха, я выполнила все, что он говорил. Меня очень забавляло, что полковник армии Его Величества дает мне уроки хороших манер на стене Плимутского замка.
   – Поверьте мне, это не шуточное дело, – заметил он серьезно. – Неуклюжая женщина выглядит ужасно. Вот, теперь отлично. Еще раз… Великолепно. Стоило постараться, и все получилось. Все дело в том, что вы лентяйка, а братья вас мало шлепали. – С неподражаемым хладнокровием он одернул на мне платье и поправил кружева на плечах. – Я не желаю обедать с неряхой.
   – А я и не собираюсь с вами обедать, – живо ответила я.
   – Боюсь, больше вас никто не пригласит. Пошли, возьмите мою руку; я голоден как волк.
   Он повел меня обратно в замок. К своему ужасу, я увидела, что гости в зале уже расселись за длинными столами, и слуги начали разносить блюда. Когда мы вошли, все повернули головы в нашу сторону, и присутствие духа оставило меня. Не забывайте, это был мой первый выход в свет.
   – Давайте уйдем, – взмолилась я, потянув своего кавалера за рукав. – Нам же негде сесть, все места уже заняты.
   – Уйти? Да ни за что на свете! Я есть хочу.
   И, отстранив слуг, он решительно двинулся вперед, чуть не оторвав меня от пола. Продолжая вполголоса беседовать, гости уставились на нас, на какое-то мгновение передо мной мелькнуло лицо Мери, сидевшей рядом с Робином где-то в центре зала. Я заметила выражение ужаса и удивления в ее глазах; она торопливо прошептала что-то брату, несколько раз повторив, как я поняла по губам, слово «Онор». Но что я могла поделать: держась за бестрепетную руку Ричарда Гренвиля, я неслась, наступая себе на подол, прямиком к столу в дальнем конце зала, где чинно восседал герцог Бекингемский и графиня Маунт Эджкум и где пировала, вдали от простых людей, корнуэльская и девонширская знать.
   – Вы ведете меня к столу, где сидит избранное общество, – запротестовала я, упираясь изо всех сил.
   – Ну и что? – Он удивленно воззрился на меня. – Будь я проклят, если сяду где-то в другом месте. Эй, дорогу сэру Ричарду Гренвилю!
   При звуке его голоса слуги вжались в стену, все головы вновь повернулись в нашу сторону, и я увидела, что даже герцог прервал беседу с графиней. Стулья быстро сдвинули, людей потеснили, и мы кое-как втиснулись за стол неподалеку от герцога. Леди Маунт Эджкум повернулась и бросила на меня ледяной взгляд. Ричард Гренвиль с улыбкой поклонился.
   – Возможно, вы уже знакомы с Онор Гаррис, графиня, – произнес он. – Моя свояченица. Сегодня ей исполняется восемнадцать лет.
   Графиня поклонилась в ответ, но по ней не было заметно, что известие произвело на нее большое впечатление.
   – Не обращайте на нее внимания, – сказал мне Ричард Гренвиль. – Она совершенно глухая. Но, ради Бога, улыбайтесь и не глядите на всех остекленевшими глазами.
   Я готова была умереть со стыда, но смерть не приходила; тогда я взяла кусок жареного лебедя, лежащий у меня на тарелке, и принялась есть. В этот момент герцог Бекингемский, подняв бокал с вином, повернулся ко мне:
   – Я поздравляю вас с днем рождения, – громко произнес он.
   Я пробормотала в ответ слова благодарности и тряхнула головой, чтобы упавшие локоны скрыли мои пунцовые щеки.
   – Это пустая формальность, – прошептал Гренвиль мне на ухо. – Не берите в голову. У Джорджа уже не меньше дюжины любовниц, и, к тому же, он влюблен в королеву Франции.
   Он ел с явным наслаждением, что, впрочем, не мешало ему всячески поносить соседей по столу, а так как он при этом не понижал голоса, то я уверена, что все слышали его слова. Мне самой было не до еды, во время всей трапезы я сидела словно рыба, которую вытащили из воды. Но наконец пытка подошла к концу, и Гренвиль помог мне встать из-за стола. Из-за выпитого вина, которое я глотала будто воду, ноги у меня стали ватными, и мне пришлось опереться на своего кавалера. Что было дальше, я вспоминаю с трудом: зазвучала музыка, раздалось пение, какие-то сицилийские танцоры, украшенные лентами, сплясали тарантеллу; их головокружительное вращение в конце танца довершило дело; я со стыдом вспоминаю, как мне помогли добраться до какой-то темной уединенной комнаты в глубине замка, где, подчиняясь законам природы, жареный лебедь покинул мой желудок навсегда. Я открыла глаза и обнаружила, что лежу на кушетке, а Ричард Гренвиль держит меня за руку и промокает мне лоб платком.
   – Вам нужно научиться пить вино, – сказал он строго. Я чувствовала себя совершенно разбитой, мне было стыдно, и на глаза навернулись слезы.
   – Ну нет, – произнес Гренвиль, и его голос, до этого насмешливый и резкий, вдруг потеплел, – не надо плакать. В день рождения нельзя плакать, – и он вновь приложил платок к моему лбу.
   – Я н-никогда раньше н-не ела жарен-ного лебедя, – сказала я, запинаясь, и закрыла глаза; воспоминания о пережитом позоре заставляли меня невыносимо страдать.
   – Это не лебедь, это бургундское, – проговорил он. – Лежите тихо, сейчас все пройдет.
   Голова у меня все еще кружилась, и я была так рада ощущать на лбу крепкую руку Гренвиля, словно это была рука моей матери. Мне совсем не казалось странным, что я лежу, ослабевшая и разбитая, в какой-то темной комнате, а Ричард Гренвиль ухаживает за мной, будто опытная сиделка.
   – Вы мне сначала совсем не понравились. А теперь нравитесь, – сообщила я ему.
   – Нелегко сознавать, что до того как понравиться, я показался вам настолько тошнотворным, что вас стошнило.
   Я засмеялась, но тут же снова застонала: лебедь все еще давал о себе знать.
   – Прислонитесь к моему плечу, – предложил он. – Бедная малышка, такое печальное завершение дня рождения.
   Я почувствовала, как он сотрясается от беззвучного смеха, но его голос и руки были на удивление нежными, и я чувствовала себя очень хорошо рядом с ним.
   – Вы похожи на Бевила, – сказала я.
   – Вовсе нет, – ответил он. – Бевил джентльмен, а я обыкновенный прохвост. Я всегда был паршивой овцой у нас в семье.
   – А Гартред?
   – Гартред – сама себе голова. Вы, наверное, и сами это поняли в детстве, когда она была женой вашего брата.
   – Я ненавидела ее всем сердцем, – сообщила я.
   – Вас трудно осуждать за это.
   – Она довольна, что опять вышла замуж?
   – Гартред никогда не будет довольна, – ответил он. – Такой уж она уродилась, жадной до денег и мужчин. Она положила глаз на Энтони Дениса задолго до смерти вашего брата.
   – И не только на Энтони Дениса, – заметила я.
   – У вас были ушки на макушке, как я погляжу, – ответил он.
   Я поднялась и поправила волосы, пока он одергивал на мне платье.
   – Вы были очень добры ко мне, – произнесла я официально, внезапно вспомнив о своем возрасте. – Я никогда не забуду этого вечера.
   – Я тоже, – ответил он.
   – А сейчас, не могли бы вы отвести меня к братьям?
   – Думаю, что могу.
   Я вышла из темной комнатенки в освещенный коридор.
   – А где же мы провели все это время? – спросила я с сомнением, бросив взгляд через плечо.
   Он рассмеялся и покачал головой.
   – Бог его знает. Скорее всего, граф Маунт Эджкум расчесывает в этом чуланчике свои волосы. – Он, улыбаясь, поглядел на меня, на мгновение его рука коснулась моей головы. – Кстати, я хочу сказать вам, что никогда еще не сидел рядом с женщиной, которую тошнит.
   – Я тоже никогда еще так не позорилась перед мужчиной, – ответила я с достоинством.
   Он наклонился и неожиданно подхватил меня на руки словно ребенка.
   – И я никогда еще не проводил время в темной комнате с такой красавицей, как вы, Онор, без того, чтобы не добиваться ее любви, – сказал он и, прижав меня на секунду к себе, опустил на пол.
   – А сейчас разрешите отвести вас домой.
   Таков правдивый и верный рассказ о моей первой встрече с Ричардом Гренвилем.

4

   Меньше чем через неделю после описанных событий меня отослали обратно в Ланрест к матери в наказание за плохое поведение, а дома замучили наставлениями, раз по двадцать на дню напоминая, как подобает вести себя воспитанной девушке моего возраста. Оказывается, я всех поставила в неловкое положение: Джо – тем, что сделала этот дурацкий реверанс герцогу Бекингемскому и, к тому же, оскорбила его жену Элизабет, усевшись обедать за стол, предназначенный для знати, куда ее не пригласили. Затем я бросила Мери на весь вечер, и многие видели, как я скакала на стене замка с каким-то офицером, и, наконец, далеко за полночь, в неприлично помятом и растрепанном виде вышла из отдаленной комнаты замка.
   Такое поведение, строго заметила моя мать, возможно, навсегда лишит меня расположения света, и если бы был жив отец, то он, скорее всего, тут же отослал бы меня в монастырь года на два-три, чтобы за это время все позабыли о моих выходках. Но сейчас, когда отец умер… Больше она не могла ничего придумать и лишь горько сетовала на то, что мои замужние сестры Сесилия и Бриджит должны скоро родить м не могут пригласить меня к себе, и, значит, я должна остаться дома.
   После Редфорда Ланрест казался мне очень скучным, потому что Робин остался в Плимуте, а младший брат Перси все еще был в Оксфорде. Таким образом, свой позор я несла в гордом одиночестве.
   Прошло несколько месяцев после моего возвращения, наступила ранняя весна. Однажды днем, чтобы развеять дурное настроение, я, следуя детской привычке, забралась на любимую яблоню. Неожиданно мое внимание привлек всадник, несущийся по долине. На какое-то время деревья скрывали его от меня, затем совсем рядом раздался стук копыт, и я поняла, что он направляется в Ланрест. Решив, что это Робин, я спрыгнула с яблони и побежала на конюшню, но прибежав туда, увидела, как слуга ведет в стойло незнакомую мне лошадь серой масти, а в дом входит какой-то высокий мужчина. Я уже совсем было собралась подкрасться к дверям гостиной и как всегда начать подслушивать, как вдруг заметила, что по лестнице спускается мать.
   – Поднимись в свою комнату, Онор, и оставайся там до тех пор, пока не уйдет наш гость, – сурово произнесла она.
   Моим первым побуждением было узнать имя гостя, но я вовремя вспомнила о манерах и, снедаемая любопытством, молча отправилась наверх. Однако как только я оказалась в своей комнате, я вызвала Матти, горничную, которая вот уже несколько лет прислуживала мне и сестрам и была союзницей во всех наших проделках. Слух у нее был почти такой же острый, как у меня, и она всегда знала, что от нее требуется. Вот и теперь круглое лицо Матти светилось лукавством, я еще и рот не открыла, а она уже обо всем догадалась.
   – Я подожду в коридоре и, когда он выйдет, узнаю имя и передам вам, – сказала она. – Такой высокий красивый мужчина.
   – Не отец настоятель из Бодлина? – спросила я, внезапно испугавшись, что мать решила исполнить угрозу и спровадить меня к монашкам.
   – Господь с вами, нет. Это молодой человек, на нем голубой камзол, шитый серебром.
   Голубое с серебром! Цвета Гренвилей!
   – А у него не рыжие волосы, Матти? – спросила я в некотором волнении.
   – Тут вы в точку попали, мисс, – ответила горничная.
   Значит, тоскливое однообразие закончилось, намечались интересные события. Я послала Матти вниз, а сама принялась нетерпеливо расхаживать по комнате. Разговор у них был недолгий, потому что очень скоро я услышала, как открылась дверь гостиной и чистый, резковатый голос, который я так хорошо помнила, произнес несколько слов, прощаясь с моей матерью; затем в коридоре послышались шаги – гость вышел вo двор. Окна моей комнаты выходили в сад, поэтому увидеть я его не могла, и мне показалось, что прошла целая вечность, прежде чем появилась Матти, с заговорщицки сияющими глазами. Она вытащила из-под фартука туго свернутую бумажку и серебряную монетку.
   – Он велел передать вам записку, а пять шиллингов оставить себе.
   Опасливо озираясь, словно преступница, я развернула записку и прочла:
   «Дорогая сестра!
   Хотя Гартред и поменяла Гарриса на Дениса, я по-прежнему считаю себя вашим братом и оставляю за собой право время от времени навещать вас. Однако ваша добрая матушка придерживается иного мнения; она сказала, что вы нездоровы, и сразу же пожелала мне доброго пути. Я проделал верхом десять миль, и не в моих правилах возвращаться домой ни с чем, поэтому пошлите свою горничную, пусть она проведет меня к какое-нибудь укромное место, где мы могли бы поговорить без свидетелей, потому что я не сомневаюсь, что вы так же здоровы, как ваш брат и покорный слуга Ричард Гренвиль».
   Сначала я решила вообще не посылать ответа: меня разозлило, что мое согласие не вызывает у него и тени сомнения, однако любопытство и бьющееся сердце заставили меня поступиться гордостью, и я попросила Матти провести его в сад, но кружным путем, чтобы из дома не было видно. Как только служанка ушла, я услышала шаги, моя мать поднималась вверх по лестнице, и через минуту дверь отворилась, впустив ее в комнату. Она обнаружила, что я сижу у окна, а на коленях у меня лежит открытый молитвенник.
   – Меня радует твое благочестие, Онор, – сказала она. Скромно потупив взгляд, я промолчала.
   – Нас посетил сэр Ричард Гренвиль, с которым ты так неподобающе вела себя в Плимуте. Он только что уехал. Оказывается, он на время оставил службу в армии, поселился неподалеку от нас в Киллигарте и собирается выставить свою кандидатуру в парламент от Фой. Несколько неожиданное решение.
   Я продолжала молчать.
   – Я никогда не слышала о нем ничего хорошего, – заметила мать. – Он всегда был сущим наказанием для своей семьи, его долги доставляют Бевилу массу хлопот. Боюсь, он не будет для нас приятным соседом.
   – Зато он отважный солдат, – удержавшись, воскликнула я.
   – Об этом я ничего не знаю, – возразила мать, – и мне бы не хотелось, чтобы он продолжал сюда ездить, добиваясь свидания с тобой, когда братьев нет дома. Это говорит о его бестактности.
   И, сказав это, она вышла. Услышав, как она прошла в свою комнату и закрыла за собой дверь, я сразу же сняла туфли и, взяв их в руки, на цыпочках спустилась вниз по лестнице в сад, а затем стрелой метнулась к яблоне и забралась в свое укрытие. Я услышала внизу шорох и, раздвинув цветущие ветви, увидела Ричарда Гренвиля, который, пригнувшись, чтобы не задевать головой низко склонившихся веток, прохаживался среди деревьев. Я отломила прутик и бросила в него; он тряхнул волосами и огляделся. Я бросила еще один, который ударил его по носу.
   – Черт… – начал он и, взглянув наверх, увидел среди цветов мое смеющееся лицо. Через секунду он уже был рядом и, обхватив меня за талию рукой, прижал к стволу дерева. Сук угрожающе затрещал.
   – Слезайте сейчас же, он вот-вот обломится, – вскрикнула я.
   – Если не будешь шевелиться, не обломится, – ответил он.
   Одно неверное движение – и мы оба могли оказаться на земле, до которой было не меньше десяти футов; с другой стороны – не шевелиться означало, что мы так и останемся сидеть, прижавшись друг к другу, его рука вокруг моей талии, а лицо дюймах в шести от моего.
   – Не можем же мы беседовать в такой позе! – запротестовала я.
   – А почему нет? Очень приятная поза, – возразил он. Осторожно вытянув ноги, он уселся поудобнее и еще крепче прижал меня к себе. – Что ты хотела мне сказать? – спросил он так, будто это я добивалась с ним свидания.
   Тогда я рассказала ему о своем позорном поведении, о том, как брат и невестка отправили меня домой из Плимута, и о том, что я стала узницей в собственном доме.
   – И можете больше не приезжать, – добавила я, – моя мать все равно не разрешит нам видеться. Она говорит, что у вас дурная репутация.
   – Как это? – изумился он.
   – Вы постоянно в долгах.
   – Гренвили всегда в долгах, это у нас в крови.
   – Вы являетесь сущим наказанием для своей семьи.
   – Напротив, это они для меня сущее наказание, у них ни у кого и пенни не выпросишь. Ну и что еще говорит твоя мать?
   – Что это бестактно, приезжать сюда и добиваться свидания со мной в отсутствии моих братьев.
   – Она неправа. Это как раз очень умно с моей стороны и говорит о большом житейском опыте.
   – А о ваших подвигах на войне она ничего не слышала.
   – В этом я не сомневаюсь. Ее, как большинство матерей, в настоящее время больше занимают мои подвиги в другой области.
   – Что вы имеете в виду? – удивилась я.
   – Кажется, ты не так проницательна, как я полагал, – и, ослабив объятия, стряхнул у меня что-то с воротника. – У тебя уховертка сидела на груди.
   Я отодвинулась от него, разочарованная этим резким переходом от поэзии к прозе.
   – Думаю, мать права, – сухо заметила я. – Это знакомство ни к чему не приведет, и лучше его прекратить. – Мне было нелегко, сидя в скрюченной позе, произнести эти слова с достоинством, но все же я распрямила плечи и попыталась гордо вскинуть голову.
   – Все равно, если я тебя не выпущу, ты не сможешь спрыгнуть вниз, – сказал он. И действительно, после того как он вытянул ноги, я оказалась в ловушке.
   – Подходящий момент, чтобы поучить тебя испанскому языку, – пробормотал он.
   – Я не желаю его учить, – ответила я.
   Он засмеялся и вдруг, сжав мое лицо в ладонях, поцеловал в губы. Для меня это было ново и неожиданно приятно, на какой-то момент я даже потеряла дар речи и, отвернувшись, сделала вид, будто увлеченно рассматриваю яблоневый цвет.
   – Если хочешь, можешь идти, – предложил он.
   Я не хотела, но гордость не позволила мне сознаться в этом. Тогда он спрыгнул с дерева и, сняв меня с ветки, поставил рядом с'собой на землю.
   – Сидя на яблоне довольно трудно быть галантным, – заметил он. – Передай это своей матушке, – и он улыбнулся той же насмешливой улыбкой, какую я впервые увидела на его лице в Плимуте.
   – Я ничего не буду ей передавать, – ответила я, обиженная его тоном.
   С минуту он молча разглядывал меня, а затем произнес:
   – Попроси садовника подрезать верхнюю ветку на яблоне, тогда в следующий раз нам будет удобнее.
   – Я не уверена, что приду сюда еще раз.
   – Конечно, придешь, – сказал он, – и я тоже. Кроме того, моему коню необходимы нагрузки.
   Он повернулся и направился к воротам, где оставил лошадь; я молча брела следом, путаясь в густой траве. Он схватил поводья и вскочил в седло.
   – Между Ланрестом и Киллигартом десять миль. Если я буду приезжать сюда два раза в неделю, Даниель будет в прекрасной форме к лету. Жди меня во вторник. И не забудь про садовника.
   Он помахал мне перчаткой и ускакал прочь.
   Я глядела ему вслед, убеждая себя, что он такой же противный, как Гартред, и что я больше не желаю его видеть; однако несмотря на это во вторник я снова была в саду под яблоней…
   Так начался этот странный и, на мой взгляд, ни на что не похожий роман. Думая об этом сейчас, когда прошло уже столько лет – как-никак четверть века! – и когда последующие события добавили ясности моему пониманию жизни, тот период представляется мне прекрасной сказкой, увиденной во сне. Раз в неделю, а иногда и два, он приезжал в Ланрест из Киллигарта и, уютно устроившись в ветвях яблони, – противный сук обрезали в тот же день, – с полного моего согласия учил меня любви. Ему было двадцать восемь, а мне восемнадцать. Стояла весна, вокруг нас пели птицы, гудели пчелы, с каждым днем все выше поднималась густая трава – казалось, этим мартовским и апрельским дням не было начала и не будет конца.
   О чем мы говорили, когда не целовались, я позабыла. Он, должно быть, много рассказывал о себе – мысли Ричарда редко занимало что-то другое, особенно в те годы, – и я создала себе образ рыжеволосого бунтаря, бросающего вызов любым авторитетам и ни в грош не ставящего должности и чины, смотрящего вдаль на бурный Атлантический океан с крутых уступов северного корнуэльского побережья, такого непохожего на наш южный берег с его долинами и бухтами.