Нельзя не признать, что первые шаги любителя игры на волынке мучительны до крайности. Я понял это, когда услышал игру моего юного друга. По-видимому, волынка необычайно трудный инструмент. С самого начала приходится запасаться воздухом на всю мелодию сразу, – во всяком случае, наблюдая за Джефферсоном, я пришел к такому заключению.
   Начинал он блистательно: душераздирающей, воинственной нотой, от которой слушатель вскакивал, как ошпаренный. Но вскоре музыкант переходил на пиано, потом на пианиссимо, а последние такты мелодии уже тонули в сплошном бульканий и шипении.
   Завидное нужно здоровье, чтобы играть на волынке!
   Юный Джефферсон сумел выучить только одну мелодию, но я никогда и ни от кого не слышал жалоб на бедность его репертуара – боже упаси! Это была, по его словам, мелодия: «То Кембеллы идут, ура, ура!» – хотя его отец уверял, что это «Колокольчики Шотландии». Что это было в действительности, никто не знал, но все соглашались, что в мелодии есть нечто шотландское.
   Гостям разрешалось отгадывать трижды, но почему-то они всегда попадали пальцем в небо…
   После ужина Гаррис стал невыносим; видимо, рагу повредило ему, – он не привык к роскошной жизни. Поэтому мы с Джорджем решили оставить его в лодке и побродить по Хенли. Гаррис сказал, что выпьет стакан виски, выкурит трубку и приготовит все для ночлега. Мы условились, что покричим, когда вернемся, а он подведет лодку к берегу и заберет нас.
   – Только не вздумай уснуть, старина, – сказали мы на прощанье.
   – Можете не волноваться: пока это рагу во мне, я не усну, – буркнул он, направляя лодку к острову.
   В Хенли царило оживление: шла подготовка к гребным гонкам. Мы встретили кучу знакомых, и в их приятном обществе время пролетело незаметно… Только в одиннадцать часов мы собрались в обратный путь. Нам предстояло пройти четыре мили до «дома», – так к этому времени мы стали называть наше суденышко.
   Стояла унылая холодная ночь, моросил дождь, и пока мы тащились по темным, молчаливым полям, тихонько переговариваясь и совещаясь, не заблудились ли мы, воображение рисовало нам уютную лодочку и яркий свет, пробивающийся сквозь плотно натянутый брезент, и Гарриса, и Монморанси, и виски, и нам ужасно хотелось дойти поскорее.
   Нам представлялось, как мы влезаем внутрь, усталые и проголодавшиеся, и как наша удобная, теплая, приветливая лодка, подобно гигантскому светляку, сверкает на угрюмой реке под скрытыми во мраке деревьями. Мы видели себя за ужином, поглощающими холодное мясо и передающими друг другу ломти хлеба, мы слышали бодрое звяканье ножей и веселые голоса, которые, заполнив наше жилище, вырываются наружу, в ночную тьму. И нам не терпелось превратить эти видения в действительность.
   Наконец мы выбрались на бечевник. Мы были совершенно счастливы, потому что до того не представляли себе, идем мы к реке или от реки, а когда человек голоден и хочет спать, такая неуверенность ему как нож в сердце. Пробило четверть двенадцатого, когда мы миновали Шиплейк, и тут Джордж задумчиво спросил:
   – Кстати, ты случайно не помнишь, что это был за остров?
   – Н-нет, – ответил я, также впадая в задумчивость, – не помню. А сколько их было вообще?
   – Только четыре, – утешил меня Джордж. – Если Гаррис не уснул, все будет в порядке.
   – А если уснул? – ужаснулся я. Впрочем, мы тут же отвергли это недостойное предположение.
   Поравнявшись с первым островом, мы закричали, но ответа не последовало; тогда мы пошли ко второму и повторили попытку с тем же результатом.
   – Ох, я вспомнил! – воскликнул Джордж. – Наша стоянка – у третьего острова.
   Мы преисполнились надежды, помчались к третьему острову и заорали.
   Никакого ответа!
   Дело принимало серьезный оборот. Было уже далеко за полночь. Гостиницы в Шиплейке и Хенли переполнены, а ломиться среди ночи в дома и коттеджи с вопросом, не сдадут ли нам комнату, было бы нелепо, Джордж выдвинул предложение вернуться в Хенли, поколотить полисмена и заручиться, таким образом, местами в каталажке. Но тут возникло сомнение: «А если он не захочет забрать нас и просто даст сдачи?» Не могли же мы всю ночь воевать с полисменами? Кроме того, тут была опасность пересолить и сесть за решетку месяцев на шесть.
   В полном отчаянии мы побрели сквозь мрак туда, где, как нам казалось, находится четвертый остров. Но все было бесполезно. Дождь полил сильнее и, видимо, не собирался перестать. Мы вымокли до костей, продрогли и пали духом. Мы начали гадать, было ли там всего четыре острова или больше и вышли ли мы действительно к этим островам или куда-нибудь за целую милю от них, или, наконец, вообще забрели невесть куда? В темноте все выглядит так странно и непривычно! Мы начали понимать ужас маленьких детей, покинутых в лесу.
   И вот, когда мы уже потеряли всякую надежду… да, я знаю, что во всех романах и повестях самые захватывающие события совершаются именно в этот момент, но у меня нет другого выхода. Начиная писать эту книгу, я решил строго придерживаться истины, и я намерен не отступать от этого правила, даже если некоторые выражения покажутся избитыми.
   Итак, я вынужден сказать, что это случилось в тот момент, когда мы потеряли всякую надежду. Как раз когда мы потеряли всякую надежду, я внезапно заметил странный, таинственный свет, мерцавший откуда-то снизу, сквозь деревья на противоположном берегу. Свет был такой слабый и призрачный, что сперва я подумал о привидениях. Но уже в следующий миг меня осенила мысль, что это наша лодка, и я заорал так, что сама ночь, вероятно, вздрогнула на своем ложе.
   С минуту мы подождали, затаив дыхание, и вот – о, божественная музыка во мраке! – до нас донесся ответный лай Монморанси. Мы подняли дикий рев, от которого проснулся бы и мертвый (кстати, я никогда не мог понять, почему люди не употребляют этот способ для оживления утопленников), и через час, как нам показалось, а на самом деле минут через пять, мы увидели освещенную лодку, медленно плывущую к нам, и услышали сонный голос Гарриса, спрашивающий, где мы.
   В поведении Гарриса было что-то неуловимо странное, что-то непохожее на обыкновенную усталость. Он подвел лодку к берегу в таком месте, где мы никак не могли до нее добраться, и тут же уснул. Потребовалась чудовищная порция воплей и проклятий, чтобы снова разбудить его и вправить ему мозги. Однако в конце концов нам это удалось и мы благополучно взобрались на борт.
   Вид у Гарриса был совершенно убитый, – это бросилось нам в глаза, как только мы очутились в лодке. Он производил впечатление человека, который пережил тяжкое потрясение. Мы спросили у него, что случилось. Он сказал: «Лебеди!»
   По-видимому, мы устроили свою стоянку вблизи гнезда лебедей; вскоре после того, как мы с Джорджем отправились в Хенли, самка вернулась и подняла страшный шум. Гаррис прогнал ее, и она удалилась, но потом вернулась вместе со своим муженьком. Гаррис сказал, что ему пришлось выдержать форменное сражение с этой четой, но в конце концов мужество и искусство одержали победу и лебеди были разбиты в пух и прах.
   Через полчаса они вернулись и привели с собой еще восемнадцать лебедей. Насколько можно было понять из рассказа Гарриса, это было настоящее побоище. Лебеди пытались вытащить его и Монморанси из лодки и утопить, он сражался как лев целых четыре часа, и убил великое множество, и все они куда-то отправились умирать.
   – Сколько, ты сказал, было лебедей?
   – Тридцать два, – сонно ответил Гаррис.
   – Ты ведь только что сказал – восемнадцать? – удивился Джордж.
   – Ничего подобного, – проворчал Гаррис, – я сказал двенадцать. Что я, считать не умею?
   Мы так никогда и не выяснили эту историю с лебедями. Когда наутро мы стали расспрашивать Гарриса, он сказал: «Какие лебеди?» – и, видимо, решил, что нам с Джорджем все это приснилось.
   Ах, как восхитительно было снова очутиться в нашей надежной лодке после всех пережитых ужасов и треволнений! Мы с аппетитом поужинали – Джордж и я
   – и были не прочь выпить пунша, только для пунша нужно виски, а найти его нам не удалось. Мы допытывались у Гарриса, что он с ним сделал, но Гаррис вдруг перестал понимать, что такое виски и вообще о чем идет речь. Монморанси же явно понимал, в чем дело, но хранил молчание.
   Я хорошо спал в эту ночь и мог бы спать еще лучше, если бы не Гаррис. Смутно припоминаю, что раз десять просыпался ночью, так как Гаррис путешествовал по лодке с фонарем в руке, разыскивая принадлежности своего туалета. По-видимому, он провел всю ночь в тревоге за их сохранность.
   Дважды он будил нас с Джорджем, чтобы выяснить, не лежим ли мы на его штанах. Во второй раз Джордж совершенно взбесился.
   – На кой черт тебе среди ночи понадобились штаны? – возмущался он. – Почему ты не ложишься спать?
   Когда я проснулся в следующий раз, Гаррис оплакивал пропажу своих носков. У меня сохранилось еще неясное воспоминание о том, как Гаррис ворочал меня с боку на бок, бормоча что-то о своем зонтике, который совершенно непостижимым образом запропастился неведомо куда.
 

ГЛАВА XV

   Хозяйственные хлопоты. – Я люблю работать. – Ветеран весла; как он работает руками и как работает языком. – Скептицизм молодого поколения. – Воспоминания о первых шагах в гребном спорте. – Катанье на плотах. – Джордж демонстрирует образец стиля. – Старый лодочник и его повадки. – Так спокойно, так умиротворенно! – Новичок. – Плоскодонка. – Прискорбное происшествие. – Радости дружбы. – Мой первый опыт плавания под парусом. – Почему мы не утонули
   На следующее утро мы проснулись поздно и по настоянию Гарриса позавтракали скромно, «без излишеств». После этого мы вымыли посуду, все прибрали (нескончаемое занятие, которое внесло некоторую ясность в нередко занимавший меня вопрос: куда девает время женщина, не имеющая других дел, кроме своего домашнего хозяйства) и часам к десяти были полны решимости начать длинный трудовой день.
   Для разнообразия мы постановили не тянуть в это утро лодку бечевой, а идти на веслах; при этом Гаррис считал, что наилучшее распределение сил получится, если я и Джордж возьмемся за весла, а он сядет у руля. Я был в корне не согласен с таким предложением; я сказал, что, по-моему, Гаррис проявил бы куда больше здравого смысла, если б выразил желание поработать вместе с Джорджем, а мне дал передышку. Мне казалось, что в этом путешествии львиная доля всей работы падает на меня. Такое положение меня не устраивало.
   Мне всегда кажется, что я работаю больше чем следует. Это не значит, что я отлыниваю от работы, боже упаси! Работа мне нравится. Она меня зачаровывает. Я способен сидеть и смотреть на нее часами. Я люблю копить ее у себя: мысль о том, что с ней придется когда-нибудь разделаться, надрывает мне душу.
   Перегрузить меня работой невозможно: набирать ее стало моей страстью. Мой кабинет так набит работой, что в нем не осталось ни дюйма свободного места. Придется пристроить к дому новое крыло.
   К тому же, я обращаюсь со своей работой очень бережно. В самом деле: иная работа лежит у меня годами, а я даже пальцем ее не тронул. И я горжусь своей работой; то и дело я перекладываю ее с места на место и стираю с нее пыль. Нет человека, у которого работа была бы в большей сохранности, чем у меня.
   Но хотя я и пылаю страстью к работе, справедливость мне еще дороже. Я не прошу больше, чем мне причитается.
   А она валится на меня, хоть я и не прошу, – так по крайней мере мне кажется, – и это меня убивает.
   Джордж говорит, что на моем месте он не стал бы из-за этого расстраиваться. Он полагает, что только чрезмерная щепетильность моей натуры заставляет меня бояться получить лишнее, тогда как на самом деле я не получаю и половины того, что следует. Но, боюсь, он так говорит, только чтобы меня утешить.
   По моим наблюдениям, любой член любой лодочной команды обязательно страдает навязчивой идеей, что он трудится за всех.
   Гаррис был убежден, что работает он один, а мы с Джорджем на нем выезжаем. Джордж, со своей стороны, считал смехотворной самую мысль о том, будто Гаррис способен к какой-либо деятельности (если не считать еды и сна), и пребывал в несокрушимой уверенности, что всю стоящую упоминания работу выполняет именно он, Джордж.
   Он сказал, что ему еще никогда не приходилось путешествовать в обществе таких отъявленных бездельников, как я и Гаррис.
   Гарриса это позабавило.
   – Подумать только, старина Джордж рассуждает о работе! – рассмеялся он.
   – Да ведь полчаса работы доконают его! Видел ли ты Джорджа хоть раз за работой? – обратился он ко мне.
   Я подтвердил, что ни разу, – во всяком случае, с той минуты, как мы сели в лодку.
   – Будь я проклят, если я понимаю, откуда у тебя такие сведения! – накинулся Джордж на Гарриса. – Ведь ты почти все время спишь… Видел ли ты хоть раз Гарриса вполне проснувшимся, – если не считать тех случаев, когда он ест? – спросил меня Джордж.
   Любовь к истине заставила меня поддержать Джорджа. В лодке от Гарриса с самого начала было очень мало проку.
   – Ну, уж если на то пошло, так я потрудился больше, чем старина Джей, – огрызнулся Гаррис.
   – Потому что меньше невозможно, как ни старайся, – добавил Джордж.
   – По-видимому, Джей считает себя пассажиром, – продолжал Гаррис.
   Такова была их благодарность за то, что я тащил их и эту несчастную старую посудину от самого Кингстона, и за всем присматривал, и все устраивал, и заботился о них, и расшибался для них в лепешку. Так устроен мир!
   В конце концов нам удалось поладить на том, что Джордж и Гаррис будут грести до Рэдинга, а дальше я потяну лодку бечевой. Выгребать на тяжелой лодке против быстрого течения кажется мне весьма сомнительным удовольствием. Давно прошли те времена, когда я выискивал себе работу потяжелее; теперь я считаю своим долгом дать дорогу молодежи.
   Я заметил, что почти все умудренные опытом «старички»-гребцы моментально стушевываются, едва лишь возникает необходимость приналечь на весла. Вы всегда узнаете такого «старичка» по тому, как он располагается на дне лодки, обложившись подушками, и ободряет гребцов рассказами о потрясающих подвигах, которые он совершил прошлым летом.
   «И это вы называете работать веслами? – тянет он в нос, блаженно выпуская колечки дыма и обращаясь к двум взмокшим новичкам, которые добрых полтора часа усердно гребут против течения. – Вот прошлым летом мы с Джимом Бифлзом и Джеком гребли полдня без единой передышки и поднялись от Марло до самого Горинга. Помнишь, Джек?»
   Джек, который устроил на носу постель из всех имевшихся в наличии пиджаков и пледов и вот уже два часа спит как убитый, открывает при этом обращении один глаз и, тут же все припомнив, добавляет, что всю дорогу приходилось грести против сильного ветра и необычайно быстрого течения.
   «По-моему, мы прошли тогда добрых тридцать четыре мили», – продолжает рассказчик, подкладывая себе под голову еще одну подушку.
   «Ну, ну, Том, не преувеличивай, – укоризненно бормочет Джек. – От силы тридцать три».
   После чего Джек и Том, истощив свою энергию в этой изнурительной беседе, снова погружаются в сон, а два простодушных молокососа, страшно гордые тем, что им выпала честь везти таких замечательных чемпионов, как Джек и Том, еще усерднее наваливаются на весла.
   Когда я был молод, я не раз слышал такие истории от старших; я разжевывал их, и проглатывал, и переваривал каждое слово, и еще просил добавки. Однако новое поколение, по-видимому, утратило бескорыстную веру прежних времен. Как-то прошлым летом мы – Джордж, Гаррис и я – взяли с собой новичка и насели на него с обычными небылицами о чудесах, которые мы совершали, поднимаясь вверх по реке.
   Мы преподнесли ему все положенные, обросшие бородой басни, которые с незапамятных времен верой и правдой служат всем «старичкам», и в дополнение сочинили семь совершенно оригинальных историй. Одна из них была вполне правдоподобной и основана, до некоторой степени, на подлинном происшествии, которое в самом деле случилось, хотя и в несколько ином виде, с нашими приятелями лет пять тому назад. Любой двухлетний младенец проглотил бы этот рассказ, не поморщившись. Почти не поморщившись.
   А этот новичок только потешался над нами, требовал, чтобы мы тут же продемонстрировали свою удаль, и ставил десять против одного, что ничего у нас не выйдет.
   Покончив с распределением обязанностей, мы пустились в воспоминания о наших спортивных похождениях, и каждый припомнил свои первые шаги в гребном спорте. Я лично познакомился с лодкой на озере в Риджентс-парке, где мы, впятером, собрали по три пенса с каждого, наняли посудину удивительной конструкции, а потом обсыхали в сторожке смотрителя.
   После этого меня стало тянуть к воде, и я немало поплавал на плотах, которые сам же и сколачивал возле пригородных лесопильных заводов, – развлечение, сопряженное с массой увлекательных и волнующих переживаний, особенно когда вы находитесь на середине пруда, а владелец досок, из которых вы соорудили плот, внезапно появляется на берегу, размахивая здоровенной палкой.
   При виде этого джентльмена вы сразу же начинаете ощущать полное отсутствие склонности к дружеской беседе и непреодолимое стремление избежать встречи с ним, не показавшись, однако, невежливым. Вам нужно только одно: выбраться на берег по ту сторону пруда, чтобы тихо и мирно убраться восвояси, притворяясь, будто вы его не заметили. Он же, наоборот, горит желанием схватить вас за руку и потолковать с вами.
   Оказывается, он знаком с вашим отцом и хорошо знает вас самих; но и это не побуждает вас к сближению с ним.
   Он говорит, что покажет вам, как таскать у него доски и сколачивать из них плоты. Но, поскольку вы и без него отлично знаете, как это делается, его весьма любезное предложение кажется вам несколько запоздалым, так что вы предпочитаете никого не затруднять и ретироваться.
   Невзирая на вашу холодность, он настойчиво продолжает искать встречи и метаться по берегу пруда, чтобы вовремя поспеть к месту вашей высадки и приветствовать вас, а энергия, которую он при этом проявляет, кажется вам весьма лестной.
   Если он толст и страдает одышкой, вам будет нетрудно отклонить его авансы; но если он человек молодой и длинноногий, – свидание неизбежно. Впрочем, беседа отнюдь не затягивается, так как ведущая роль в ней принадлежит ему, а ваши реплики носят по большей части восклицательный и односложный характер, и вы стараетесь вырваться из его рук при первой возможности.
   Посвятив около трех месяцев плаванию на плотах и досконально изучив эту область искусства, я решил перейти к настоящей гребле и вступил в один из лодочных клубов на реке Ли.
   Катаясь по реке Ли, особенно в субботние вечера, вы скоро приучаетесь ловко орудовать веслами и увертываться от волн, поднимаемых буксирами, и от озорников, норовящих пустить вас ко дну. Кроме того, перед вами открывается блестящая перспектива овладеть искусством быстро и изящно распластываться на дне лодки, чтобы чья-нибудь бечева не смахнула вас в воду.
   Но стиля вы так не выработаете. Стиль я приобрел только на Темзе. Теперь все им восхищаются. Говорят, у меня прямо невиданный стиль.
   Джордж до шестнадцати лет близко не подходил к реке. И вот однажды, в субботу, он и еще восемь джентльменов, его сверстников, явились всей компанией в Кью с твердым намерением нанять лодку и пройти на веслах до Ричмонда и обратно. Один из них, лохматый юнец по имени Джоскинз, раза два катался в лодке по Серпентайну и уверял, что это здорово весело – кататься в лодке.
   Когда они добрались до лодочной станции, течение было очень быстрое и дул сильный боковой ветер, но их это нисколько не смутило, и они приступили к выбору лодки.
   На пристани лежала гоночная восьмерка; она сразу пленила их воображение. Они спросили, нельзя ли получить эту лодку. Лодочника не было, и его заменял мальчик. Мальчик попытался охладить их влечение к восьмерке и показал им несколько премиленьких лодок для семейных прогулок, но это было совсем не то. Они считали, что в восьмерке будут выглядеть куда шикарнее.
   Тогда мальчик спустил восьмерку на воду, а они сняли пиджаки и приготовились занять места. Мальчик посоветовал им посадить четвертым номером Джорджа, который уже тогда был чемпионом-тяжеловесом в любой компании. Джордж сказал, что он будет счастлив сесть четвертым номером, и быстренько уселся на носовую скамью, спиной к корме. Кое-как им удалось водворить его на место, и тогда расселись остальные.
   Какого-то особенно слабонервного юнца определили в рулевые, и Джоскинз преподал ему основные принципы управления лодкой. Сам Джоскинз сел загребным. Остальным он сказал, что робеть нечего: пусть они просто повторяют в точности все, что будет делать он сам. Они объявили, что готовы, и тогда мальчик взял багор и оттолкнул лодку.
   Джордж не мог подробно описать развернувшиеся вслед за этим события. У него сохранилось лишь смутное воспоминание о том, что едва они отошли от пристани, как рукоять весла номера пятого въехала ему в поясницу, и в тот же миг из-под него мистическим образом выкатилась скамейка и он шлепнулся на дно. Он также отметил следующее любопытное обстоятельство: номер второй в это время лежал на спине, задрав кверху обе ноги: по-видимому, с ним случился какой-то припадок.
   Под кьюзским мостом лодка прошла боком, со скоростью восьми миль в час, имея на борту единственного гребца в лице Джоскинза. Потом Джордж снова взобрался на свою скамью и попытался помочь Джоскинзу, но не успел опустить весло в воду, как оно, к его величайшему удивлению, ушло под лодку и едва не утащило его за собой.
   Тем временем рулевой бросил за борт оба рулевых шнурка и разразился слезами.
   – Каким образом им удалось вернуться к пристани, Джордж так и не выяснил; он помнил только, что на это потребовалось сорок минут. С моста большая толпа самозабвенно любовалась увлекательным зрелищем; все выкрикивали самые противоречивые указания. Три раза лодку удавалось вывести из-под арки, и три раза ее затягивало обратно, и стоило рулевому увидеть мост у себя над головой, как он снова начинал неудержимо рыдать.
   По словам Джорджа, он сильно сомневался в тот день, что когда-нибудь полюбит гребной спорт.
   Гаррис больше привык кататься по морю, чем по реке; он твердит, что предпочитает гребной спорт на море. Я – нет. Помнится, прошлым летом, в Истборне, я нанял маленькую лодочку: когда-то я немало упражнялся в гребле на море и поэтому считал, что не ударю лицом в грязь. Оказалось, однако, что я начисто разучился грести. Стоило одному веслу погрузиться в воду, как другое описывало какую-то фантастическую кривую и выскакивало на поверхность. Грести обоими веслами я мог только стоя. На набережной собралось изысканное светское общество, и мне предстояло продефилировать перед ним в этой нелепой позе. На середине пути я не выдержал, пристал к берегу и заручился услугами старого лодочника, который доставил меня обратно.
   До чего приятно следить, как гребет старый лодочник, – особенно если он нанят по часам. Какое восхитительное спокойствие, какая умиротворенность в каждом его движении! Ни малейшего намека на суетливую поспешность, на лихорадочное стремление вперед, которое становится сущим проклятием девятнадцатого века. Старый лодочник никогда не утруждает себя попытками обогнать другие лодки. Он нисколько не тревожится, когда какая-нибудь из них обгоняет его, – собственно говоря, они все его обгоняют, если только плывут в ту же сторону. Есть люди, которых это раздражает и выводит из себя; великолепная невозмутимость наемного лодочника во время этого испытания может послужить нам прекрасным уроком и предостережением против честолюбия и гордыни.
   Научиться обыкновенной, непритязательной гребле, основанной на принципе «тише едешь – дальше будешь», не так уж трудно. Но, чтобы чувствовать себя в своей тарелке, когда проплываешь мимо девушек, требуется изрядная сноровка. Кроме того, новичкам никак не удается попадать в такт. «Странная вещь, – жалуется начинающий, в двадцатый раз на протяжении пяти минут выпутывая свои весла из ваших, – я отлично справляюсь, когда я один!»
   Наблюдать двух новичков, пытающихся попасть друг другу в такт, забавно до чрезвычайности. Второй номер считает, что загребной машет веслами самым нелепым образом и попасть ему в такт нет никакой возможности. Загребной безумно возмущен этим заявлением и объясняет, что вот уже десять минут, как он пытается приспособить свой стиль к жалким способностям номера второго. Второй номер, в свою очередь, обижается и советует загребному не утруждать себя заботами о нем (втором номере), а сосредоточить умственные усилия на том, чтобы сколько-нибудь разумно действовать веслами.
   «А может, мне сесть загребным?» – добавляет он, считая, по-видимому, что это будет радикальным решением вопроса.
   Следующую сотню ярдов они продолжают барахтаться с переменным успехом, после чего загребной в порыве вдохновения вдруг постигает тайну их неудач.
   «Теперь я знаю, в чем дело! – кричит он второму номеру. – У тебя мои весла! Давай-ка их сюда!»
   «В самом деле! А я-то ломаю себе голову, почему мне с ними никак не управиться! – отвечает второй, просияв и тотчас же приступая к обмену. – Теперь дело пойдет на лад».