— Ты уже полдела сделал, — сказал дядюшка Хосе. — Принял решение и, кажется, не собираешься отступать.
   — Ни за что!.. Не исключено, что я тоже стану вначале учителем. Хочу знать, как человек воспринимает слово правды и что нужно сделать, чтобы он воспринимал это слово и действовал, как оно велит. Люди часто увлекаются мелочами. Я, например, жалею, что уйму времени проторчал на стадионе… На стадионе люди кричат вместе и хлопают в ладоши. Кажется, это единство. Нет, это лишь собранное в одно место одиночество… Единство — это общая борьба за справедливость. Помните, как сказано у Че Гевары: «Я понял главное: отдельные, индивидуальные усилия, высокие устремления, желание пожертвовать жизнью во имя самых благородных идеалов ничего не стоят, если человек действует в одиночку, если он один противостоит враждебным правительствам и социальным условиям, препятствующим прогрессу». Хорошо сказано, а? Вдумайтесь в каждое слово: индивидуальные усилия ничего не стоят. Разве мы могли бы с успехом отбиваться от Босса и его наемников, если бы мы не были связаны единой волей?.. Настоящая жизнь теперь — это понимание людей. Люди ведь делятся не на добрых и злых, как внушают. Я убедился в другом: люди делятся на тех, кто готов трудиться, и тех, кто желает ехать на чужой спине… Помнишь, дядюшка, рыжего Хайме?.. Да, он живет этажом ниже. «Кем хочешь быть, Хайме?» — «Начальником…» Из этого человека не выйдет, конечно, толка, потому что он на чужое рассчитывает и убедил себя, что выше всех остальных. Он будет давить каждого, кто оспорит его амбиции. Он знать не знает, что такое правда. Правдой считает свои желания.
   — Таким опасно поддаваться и уступать, — сказал дядюшка Хосе. — Но, слава богу, есть и другие люди… В вашем дворе мне нравится Паоло, голопузый бедняга. Он честен и никогда не обманет, но никогда не позволит сесть себе на шею: горд и независим… Знает сотни стихов, шуток и прибауток, легко различает птиц и бабочек. А есть убеленные сединами старики, богатые, ухоженные, которые не отличают канарейки от клетки… Человек живет так, как способен любоваться жизнью. Ну, и словом, конечно, если оно выражает жизнь. Назовем ли мы счастливым того, кто смотрит на мир через щель темницы? А ведь слова — те же окна. Иной пользуется сотней грязных слов, другой — тысячами самых светлых… Всякий человек, осознающий нужду народа, — это одновременно и его главная надежда… От слов к понятиям, от понятий — к истине. От истины — к вере в главные ценности. Наша вера — вот волшебный фонарь, который освещает путь… Хочу повторить то, что сказал однажды Портокарреро, человек, которого я всегда любил: «Только картины родины утешают сердце…» Помнишь, Педро, набережную Гаваны в июле? Три недели карнавал. Смех, танцы… По субботам и воскресеньям… Ты знаешь, что такое карнавал, компаньеро? Это признание нашего первородного братства. Призыв, чтобы человек не замыкался в себе, помнил, что его продолжение — соотечественники. Пока вечны солнце, земля, небо и труд, человек должен нести радость другому человеку. Да это и гарантирует вечность…

СТРАШНАЯ НОЧЬ

   Вот так мирно текла беседа, и вдруг раздался взрыв, обе половины двустворчатой двери, объятые огнем, упали на лестницу.
   Дядюшка Хосе тотчас начал палить в черноту ночи, оттуда вместе с гарью и дымом повеяло дождем и ветром.
   Появился Мануэль:
   — Что тут у вас происходит?
   Педро, тоже стрелявший в дверной проем, обернулся. На его лице обозначилась какая-то страшная мысль.
   — Мануэль, — крикнул он. — Это они все нарочно устроили! Разыщи поскорей Антонио. Бенито поднял весь этот шум, чтобы вернее ударить с тылу… Постой, я с тобою!..
   Охранники атаковали резиденцию Босса со всех сторон. Как догадался Педро, это был маневр, рассчитанный на то, чтобы распылить силы обороняющихся.
   Это понимал и Антонио. Он был уверен, что главной целью нападения будет радиостанция на крыше, а также, возможно, та часть здания, которая не принадлежала Боссу: попасть в нее можно было только из спальни Босса на втором этаже, но стальная дверь, которую Антонио обнаружил под гобеленовым ковром, была блокирована целой системой хитроумных приспособлений. Не было никакой уверенности в том, что за этой дверью не находится другая дверь.
   После начала атаки Антонио перевел Босса и его повара Альваро в карцер, а сам поспешил наверх. Рядом с ним находился Агостино, вооруженный охотничьим ружьем, поскольку пулемет с самого начала был поврежден пулей.
   — Увидишь, Агостино, пользуясь суматохой, они непременно полезут сюда.
   — Для чего?
   — Ну, уж не знаю точно. Может, для того, чтобы мы ничего лишнего не передали в эфир.
   — Сомневаюсь. В таком случае они бы вырубили свет, прекратив подачу электроэнергии…
   Несколько охранников, действительно, взобрались на крышу здания, намереваясь захватить помещение радиостанции. Антонио и Агостино встретили их огнем, вынудив отступить и залечь.
   Но не таков был Антонио, чтобы оставлять инициативу в руках своих противников. Он выскочил на крышу и… заметил Бенито. Ах, вот оно что! Пользуясь перестрелкой, злодей пытался незаметно проникнуть в здание через балкон. В руках у него была веревочная лестница, которую он закрепил за большую каминную трубу.
   При густом дожде во мраке, разрезаемом лишь по временам прожектором, автоматически вертевшимся на крыше, было очень трудно сразить врага, и Антонио стал подбираться к нему поближе.
   Вот уже немногие метры разделяли их.
   Антонио выстрелил, но промахнулся.
   Бенито открыл ответный огонь — пули прошли у самого виска Антонио. Яростная перестрелка из-за труб продолжалась довольно долго, пока у Антонио не кончились патроны.
   Бенито заметил это и, подкравшись, выпустил в него длинную автоматную очередь.
   — А-а-а! — вскрикнул Антонио, упал на крышу и, гулко прокатившись по крутому скату, исчез в темноте.
   Но он не свалился с крыши вниз, как предположил Бенито. Раненный в грудь, он уцепился руками за карниз. Вот-вот должны были разжаться пальцы, и тогда Антонио неминуемо упал бы в глубокий бетонированный ров, которым было обнесено все здание: стенки рва, утыканные вмурованными железными шипами, не оставляли никаких надежд…
   Отстреливаясь и наблюдая одновременно за поединком, Агостино заметил, как упал Антонио. Желая отомстить за товарища, он тоже выскочил на крышу.
   Бенито, маневрируя за трубами, вскинул автомат. Клацнул затвор — кончились патроны.
   Не раздумывая ни секунды, Бенито спустился по лестнице на балкон, разбил окно и проник внутрь дома, расположение комнат в котором знал превосходно.
   Между тем Агостино добежал до края крыши.
   — Антонио, — в отчаянии позвал он.
   — Скорей, Агостино, — послышалось в ответ, — я теряю последние силы.
   Агостино беспомощно озирался, не зная, как помочь товарищу.
   — Агостино, — донесся голос. — Беги в дом, перейми Бенито. Если он убьет Босса, тогда уже никто не спасется.
   И тут — озарило Агостино.
   — Держись, — закричал он. — Ради всех святых, еще только минуту!
   Он бросился к каминной трубе, схватил веревочную лестницу и спустился к тому месту, где висел Антонио.
   — Не могу больше, — прохрипел Антонио, — руки не держат… Черт побери, прощай…
   Но Агостино, свесившись с крыши, сам рискуя жизнью, подсунул лестницу под ноги Антонио. Получив опору, тот ухватился за веревку сначала одной, а потом и второй рукой.
   Поднявшись к трубе и уцепившись за нее. Агостино стал втаскивать товарища на крышу…
   Антонио верно разгадал замысел Бенито. Если бы негодяю удалось убить Босса, он не только стал бы единственным претендентом на его место, но охранники уже не могли бы выпустить на волю дядюшку Хосе и его друзей.
   Бенито знал, чего хочет, и потому действовал в одиночку — ему не нужны были свидетели.
   Проникнув в комнаты и убедившись, что Босса в них нет, он догадался, что тот посажен в карцер.
   Спускаясь по лестнице к тюремным камерам, Бенито чуть не столкнулся с Мануэлем и Педро, бежавшими на помощь Антонио. Негодяй затаился за колонной. В его руках сверкнуло отточенное лезвие мачете, тяжелого ножа, которым рубят сахарный тростник.
   Мальчики поднялись на второй этаж, а Бенито юркнул в коридор и быстро пробрался к карцеру.
   Злорадная улыбка озарила лицо убийцы: Антонио, торопясь, закрыл дверь на засов — ключ торчал тут же.
   Бенито рванул дверь. В ярком свете камеры на него подняли глаза два узника — Босс и Альваро.
   — Пришел час рассчитаться, — прорычал Бенито. — Думаешь, я простил тебе издевательства? О нет, Бенито никому ничего не прощает!..
   — Ты негодяй, Бенито, — вскричал Босс. — Теперь я убедился, что тебя мало повесить и мало четвертовать! Если ты немедля не уберешься отсюда, горе тебе и всем твоим сородичам до шестого колена!
   — Никто никогда не узнает, как была зарезана эта мерзкая свинья! — Бенито поднял мачете и шагнул вперед.
   Трусливый Босс заорал и бросился в угол камеры, пытаясь забраться под нары.
   Альваро, верный раб Босса, неожиданно бросился на Бенито, пытаясь предотвратить убийство, но тут же, окровавленный, рухнул на пол — Бенито смертельно ранил его в грудь и живот.
   — Пощади, пощади, Бенито, ты получишь от меня столько золота, сколько тебе не снилось в самом пьяном сне! — визжал Босс, прижимаясь к стене.
   — О нет, теперь ты заплатишь за все. Мне мало золота, мало, я хочу занять и займу твое место!..
   Бенито вновь вскинул тяжелый, окровавленный нож.
   И в этот миг из распахнутой двери прогрохотала гулкая автоматная очередь — Бенито выронил свое страшное оружие и, повернув к противнику искаженное от ярости и боли лицо, повалился навзничь.
   На пороге камеры стоял бледный как полотно Алеша.
   Когда убежали Мануэль и Педро, дядюшка Хосе долго сидел без движения, прислушиваясь к шуму дождя, а потом сказал, обращаясь к Алеше:
   — Слушай, компаньеро, ноет и ноет мое сердце, верно, там, наверху, что-то происходит. Будь любезен, отправляйся им на помощь, а я уж здесь один постреляю. Да не бойся за дядюшку — он скорее умрет, чем отступит со своей позиции.
   Алеша побежал к лестнице. В коридоре он услышал душераздирающий вопль: то закричал смертельно раненный Альваро.
   Подскочив к раскрытой двери камеры и увидев то, что происходило там, Алеша сразил Бенито из автомата. Промедли он секунду, судьба Босса была бы решена.
   — Спасибо, парень, — Босс, шатаясь, дошел до трупа Бенито, пнул его ногой и поднял с пола мачете. — Бежим отсюда! Скорее, скорее!
   И вдруг — бросился на Алешу, занес нож над его головой.
   Алеша чудом увернулся и, отскочив, вскинул автомат:
   — Стоять на месте!
   — Да я пошутил, пошутил, — нервно захохотал Босс, бросая мачете на цементный пол. Лязгнув, оно упало в лужу крови, вытекающую из-под Альваро.
   Пятясь, Алеша вышел из камеры, закрыл дверь на засов, потом на ключ и побежал в помещение радиостанции — к Антонио.
   Страшная ночь кончалась. Уже известны были ее потери: ранен Агостино, ранен Антонио.
   Забинтованный Антонио, над которым хлопотала Мария, выслушав Алешу, сказал:
   — Ты правильно поступил. Ты был на волосок от смерти, но счастливо уцелел. Да и всех нас уберег от мести негодяя…

НА РАССВЕТЕ

   Наступало утро, но никто не просил отдыха, все были возбуждены и ждали новых действий.
   Вскоре после восхода солнца Мануэль, который вел с помощью бинокля круговое наблюдение, обнаружил на морском берегу какой-то странный предмет.
   Вызванный на пост Педро, присмотревшись, заявил, что это человек, привязанный то ли к доскам, то ли к мачте.
   — Надо проверить, жив ли человек, — озабоченно сказала Мария. — Если жив, наш долг — помочь ему. Мы сами натерпелись беды и знаем, что это такое.
   — Пожалуй, — заключил дядюшка Хосе. — Предприятие рискованное, но что значит риск, когда говорит совесть?
   К берегу отправились трое: Мануэль, Педро и Алеша. Алеша тащил носилки.
   Охранников поблизости не было. Выбравшись через окно с тыльной стороны здания, мальчики пробежали вдоль высокой стены тюремного двора и вскоре достигли берега, где росли редкие пальмы.
   — Вон там мы выбрались из трубы, — сказал Педро, показывая на отмель. — Как вспомню, млеет сердце. Теперь нам легче — в руках оружие. Если и суждено умереть, то умрем, глядя в свободное небо.
   Алеша промолчал, вспомнив об авиационной катастрофе…
   На песке лежал юноша лет восемнадцати — двадцати. Он был без сознания, но, судя по всему, еще жив. Видимо, не надеясь на свои силы, он привязался веревкой к деревянному трапу — это его и спасло.
   — Счастье, что он не захлебнулся, — сказал Педро.
   — Возможно, он потерял сознание совсем недавно, — предположил Мануэль. — Тело холодное, но все же я ощущаю тепло.
   Педро и Алеша положили юношу на носилки и понесли к дому. Мануэль, следуя на некотором расстоянии, прикрывал их. Тюремная стена была уже близко, когда ребят обстреляли из миномета. Но, видно, поздно спохватились: стрельба была беспорядочной — несколько мин разорвалось далеко в стороне.
   Юноше немедленно оказали помощь: сделали массаж и дали чашку куриного бульона.
   К полудню юноша, его звали Сальваторе, уже улыбался и говорил, говорил, говорил — рассказывал свою историю.
   Сальваторе был сыном богатого испанского коммерсанта, который приехал навестить своих родственников в США. Для испанских гостей была приготовлена яхта, три дня назад она вышла из Майами, держа курс на Багамы, но была застигнута штормом.
   — Я не знаю, что стало с моими родственниками, — печально повторял юноша. — Погибли? Или спаслись? Если у вас есть возможность связаться с береговой охраной США или морской патрульной службой Багамских островов, то сообщите, пожалуйста, координаты, где мы потерпели аварию. — И он назвал координаты.
   Просьбу передали Антонио.
   Он покачал головой:
   — Ни в коем случае. Мы не знаем наверняка, что это за человек. Да и три дня — срок, после которого обычно уже некого и нечего искать в открытом море.
   — Как вам не стыдно, — возмутилась Мария, пылая от гнева. — Мы сами столько пережили, разве разумно поступили люди Босса, отказав нам в самой элементарной помощи?
   Антонио молчал, кусая губы.
   — Ты не права, Мария, — примирительно сказал дядюшка Хосе. — Это совсем разные вещи: то, как поступили с нами люди Босса, и то, как мы поступаем с Сальваторе. В нашем положении необходима бдительность. Мы поможем юноше, когда освободимся… В самом деле, что значат координаты по прошествии нескольких дней? Тут повсюду мощнейшие течения…
   Мария расплакалась и убежала.
   Несмотря на ранение, Антонио поднялся с постели и пошел поговорить с Сальваторе.
   Вернувшись обратно, подозвал к себе Педро и Алешу.
   — Ребята, — сказал он хмуро. — Я кое-что повидал на своем веку и знаю, что самое пагубное — отбрасывать чужой опыт жизни, не считаться с ним, полагая, что он устарел. Люди во все века ели, пили, любили, болели и трудились, добывали славу или покрывали себя позором. Это было и будет, и потому всякий опыт борьбы, опыт страданий наших предшественников должен быть свят.
   — Странное предисловие, — удивился Педро, — но я согласен. Не напрасно у всех народов, известных великими деяниями, всегда был высок авторитет предков. Это была первая и главная святыня — закон предков, предостережение предков, обычай предков. Человек не может переменить истину, он может только прибавить к ней или отнять от нее по своей глупости.
   — Не думай, Антонио, что я считаю иначе, — сказал Алеша. — Все мы убедились: в мире есть силы, которым ненавистно сильное, здоровое, культурное, развивающееся общество. Они хотели бы разложить его с помощью самого наглого обмана: науськивая детей на родителей, молодое поколение — на старшее, чтобы те и другие иссякли во взаимной борьбе, а негодяи легко и беспрепятственно сели бы на шею тем и другим… И мне шептали не раз: «Не слушай родителей, их взгляды допотопны, вкусы устарели, они не понимают детей!» Но я никогда не был так глуп, чтобы поверить, что именно родители — мои первые враги. Как можно было заподозрить отца, деда, мать? Они могут быть не правы в споре, но они правы в своих заботах.
   — Все верно, — кивнул Антонио. — Это великое сокровище для каждого — духовный багаж предков. Чтобы иметь покорных холуев, эксплуататоры, подобные нашему Боссу, выбивают из сознания людей прежде всего мудрые наставления отцов и дедов, поощряя эгоизм, погоню за наживой и развлечениями. Они пытаются вытеснить высокий дух прозаическими вещами, используя нищету, бедность или жадность в своих корыстных интересах. Они знают о роковой роли культа вещей. В пору созревания личности, когда даже самая небольшая лишняя порция энергии может внезапно разбудить спящий в человеке гений и направить его по пути к величайшим открытиям, они похищают, ловко крадут у молодежи запасы жизненных сил, склоняя ее к выпивкам, ссорам, пустому времяпрепровождению, раннему разврату. Все это исключает развитие самостоятельного тонкого духовного мира. Управляя людьми с помощью моды и молвы, они побуждают миллионы глупцов тратить время, предназначенное природой для самосовершенствования и творчества, на приобретение штанов, курток и прочего хлама, сбивающего молодых с истинного пути — с пути познания сущностей мира и облагораживания собственных чувств. Сколько людей тратит драгоценное время на добывание записей примитивнейших групп, ничего общего не имеющих с подлинной музыкой — ею боссы пользуются в своих закрытых компаниях, повторяя, что Бетховен, Бах, Чайковский, Моцарт «не для быдла»…
   — Антонио, — воззвал Педро, — заклинаю тебя: поскорее скажи то, ради чего ты позвал нас! Мы верим тебе! Не нужно никаких предисловий!
   Антонио вздохнул:
   — Друзья мои, мне показалось, что я где-то видел уже раньше человека по имени Сальваторе.
   Педро и Алеша переглянулись.
   — Не может быть, — удивился Педро. — Нам известна вся его история.
   — Его ли? — усмехнулся Антонио. — И вся ли?
   — Я не могу не верить тому, кто потерял отца и других близких, кто сам побывал на волосок от смерти, — сказал Алеша.
   — Вот отчего было столь долгим мое предисловие, — нахмурясь, сказал Антонио. — Я боялся показаться назойливым и недобрым. Может быть, я ошибаюсь, но мой опыт жизни предупреждает: берегись этого человека.
   — Ты наверняка ошибаешься, — неуверенно возразил Педро. — Но я не осуждаю тебя.
   — Пусть никто не узнает о нашем разговоре, — добавил Алеша. — Так легко оскорбить человека недоверием. Потом это ничем не исправишь.
   — Милые, благородные друзья, — сказал Антонио. — Если вы немного верите мне, человеку, вместе с которым сражались и могли умереть, учтите, по крайней мере, такую просьбу: не спускайте с Сальваторе глаз, подмечайте все противоречия в его словах и поступках — это сослужит всем нам позднее добрую службу…

САЛЬВАТОРЕ РАССКАЗЫВАЕТ О СЕБЕ

   В тот же день как бы невзначай Педро побудил Сальваторе подробнее рассказать о себе.
   — Понятно, отчего вы так интересуетесь моей персоной, — Сальваторе подмигнул Марии, которая на правах медицинской сестры сидела подле его кровати. — Как же, парень из богатой семьи. Как живут богатые? Извольте, я расскажу. В ваших социалистических странах об этом не говорят, потому что рабочие и крестьяне не могут позволить себе шикарной жизни.
   — Если и говорят о «шикарной жизни» в ваших буржуазных странах, — сказал Алеша, — это не значит, что ваши рабочие и крестьяне живут шикарно. Всякое богатство не возникает из воздуха.
   — Разумеется, — засмеялся Сальваторе, сверкнув белыми зубами. — Чтобы шикарно жить, нужно иметь большие деньги, а для этого нужны не только ясная голова и сильные бицепсы, но и те же деньги. «Настоящие деньги делаются из денег», — повторял мой отец. Я согласен с ним.
   — Богатство — это кража, пока существует бедность. И бедность — это насилие, пока существует богатство, — сказал Алеша.
   — Не всегда так, — возразила Мария, — ведь есть же еще трудолюбие, удача и, наконец, расчет.
   — А разве вор или насильник не ловят удачу и не рассчитывают свои действия? Разве не считают это за труд?
   — Не перебивай их, красавица, — сказал Сальваторе, взглянув на Марию. — Мне ужас как интересно послушать коммунистические речи из уст тех, кого я хотел бы считать своими друзьями… Не знаю, может быть, у коммунистов другое детство, но мое было довольно жестоким и, я считаю, суровым. Я учился в специальной школе.
   — Что такое специальная школа?
   — Педро, не перебивай, пожалуйста, — попросила Мария.
   — Нет, отчего же, пусть спрашивают. Специальная школа — это школа, в которой нет шантрапы из низших слоев. Где труха и навоз, нет и не может быть высоких побуждений. Если отцы пьяницы или наркоманы, дети их, как правило, тоже становятся пьяницами и наркоманами… Другое дело — дети в спецшколе. Там каждый — наследник знаменитости. Отцы, деды и прадеды — дипломаты, министры, писатели, крупные бизнесмены, короче, есть кем гордиться, есть кому подражать… Дома у нас в гостиной постоянно висел портрет прадеда — он был крупным чиновником в одной испанской колонии, увы, ныне уже утраченной… Испании когда-то принадлежало полмира, товарищи господа, и то, что все вы говорите по-испански, — заслуга испанского меча и испанского проповедника, но прежде того мореплавателя и политика… Мой дед по матери — президент банка, по отцу — командир пехотной дивизии, любимец каудильо… Да, да, я не оговорился, каудильо — это Франко, которого вы называете фашистом… Я обязан был знать биографии всех своих знаменитых родственников, а их насчитывалось не менее трех десятков. Если я кого-то забывал или путал, отец порол меня толстым ремнем.
   — Ужасно! — всплеснула руками Мария. — Какой деспотизм!
   — Ну, это ты напрасно, Мария, — Сальваторе тронул рукой плечо девушки. — Истинно благородный человек тем и отличается от заурядности, что за ним стоят предки. Простолюдины, ничтожные люди с улицы не помнят биографии даже своих отцов. Впрочем, не удивительно: у ничтожеств не бывает биографии, у них — только одна анкета, предназначенная для работодателя или полиции… Признак хорошего тона, примета богатой и знатной семьи — музыка, но не эта — шали-вали, которой засоряет мозги чернь, а подлинная — возвышенная, умная, приобщающая к сложнейшим структурам мира, зовущая предчувствовать и предвидеть, иначе говоря, руководить другими людьми. Я ненавидел музыку, но отвязаться от отца было непросто. Мне платили за каждый урок, начисляя на мой счет. За пропущенный или невыученный урок списывали тройную сумму… И так как некоторые удовольствия можно было получать только за собственные деньги, я освоил и фортепиано, и немного скрипку… Не выдающийся музыкант, но фальшью и низкопробщиной меня не проведешь, всяким там примитивом не купишь… Родители учили меня считать каждую денежку и многие решения обязывали принимать самостоятельно. Если я принимал верные решения, поощряли, а если неверные — наказывали. У меня была персональная ЭВМ, где я мог просчитать все варианты своих действий, это уже не глупенькие расчеты с помощью магических цифр, которые практиковались во времена наших дедов. Например, «любит — не любит»: против имени понравившейся девочки ставили черточки, а затем зачеркивалась каждая седьмая черточка. До тех пор, пока не приходилось вычеркнуть букву «Л» или «Н»… Примитив, шаманство. ЭВМ приобщила меня к совершенно другому уровню оценок. Тут можно было сравнивать сразу десяток объектов, учитывая и звучность фамилий, и вес родителей, и форму носа, и красоту прически. Забава превращала эти занятия в умение трезво мыслить и сопоставлять в существенном…
   — Вы любили, Сальваторе? — вдруг спросила Мария.
   Сальваторе метнул на нее цепкий взгляд.
   — Когда я увидел вас, о прекрасная Мария, я понял, что никогда и никого не любил. — Сальваторе сопроводил свои слова театральными жестами. Мария покраснела до ушей и опустила голову.
   — Продолжайте рассказ, — прошептала она.
   — Это не рассказ, это быль, мой друг… Отец внушал ежедневно: Сальваторе, ты должен стать министром финансов или командовать кортесами, то бишь парламентом… Честно говоря, я твердо убежден, что без меня финансы Испании или парламент придут просто в упадок.
   — Короче говоря, ты собрался править народом, нисколько не сомневаясь в том, что народ будет осчастливлен, — сказал Педро, пробуя придать своему голосу бесстрастный оттенок, но насмешка сквозила в нем. — Как можно лезть в поводыри народа, не интересуясь даже его жизнью и желаниями?
   — А что в этом плохого? Неужели командовать государством должны кухарки и дворники?.. То, что хорошо мне, должно быть хорошо народу.
   — У нас в России после Октябрьской революции на важные посты были поставлены рабочие и крестьяне, — сказал Алеша, не поднимая головы.
   Сальваторе захохотал, не дав ему окончить мысль.
   — Поставлены — да, но правили не они, правили люди, которые их поставили. Это обычный трюк, им пользуются так называемые революционеры. Но страна, которая не хочет крови, потрясений и разрушения собственной культуры, не нуждается ни в революционерах, ни в рабочих-министрах… Все цели развития осуществляет благородное общество.