— Хочешь, выйдем посмотреть на уток? У лебедей в Мейплдерхеме в этом году опять птенцы.
   Лебеди! Как ясно она помнит шесть маленьких «миноносцев», плывших за старыми лебедями по зеленоватой воде, в лето ее любви шесть лет назад! Спускаясь по траве к Серпентайну, она ощутила сладостное волнение. Но никто, никто не узнает о том, что в ней творится. Что бы ни случилось а скорее всего вообще ничего не случится" — теперь-то она спасет свое лицо. Нет в мире сильней побуждения, как говорит Майкл.
   — Твой дедушка водил меня сюда, когда я был мальчишкой, — прозвучал около нее голос отца. Он не добавил; «А я водил сюда ту мою жену в первое время после свадьбы». Ирэн! Она любила деревья и воду. Она любила все красивое. И она не любила его.
   — Итонские курточки! Шестьдесят лет прошло, больше. Кто бы тогда подумал?
   — Кто бы что подумал, папа? Что итонские кусочки все еще будут искать?
   — Этот, как его... Теннисон, кажется: «Старый порядок меняется, новому место дает». Не могу себе представить тебя в стоячих воротничках и юбках до полу, не говоря о турнюрах. В то время не жалели материи на платья, но знали мы о женщинах ровно столько же, сколько и теперь, — то есть почти ничего.
   — Ну, не знаю. По-твоему, человеческие страсти те что были, папа?
   Сомс задумчиво потер подбородок. Почему она это спросила? Когда-то он сказал ей, что настоящая страсть бывала только в прошлом, а она ответила, что сама ее переживает. И в памяти у него мгновенно возникла картина, как в теплице Мейплдерхема, во влажной жаре, отдающей землей и геранью, он толкнул ногой трубу водяного отопления. Может, Флер и была права тогда: от человеческой природы не уйдешь.
   — Страсти! — сказал он. — Что ж, и сейчас иногда читаешь, что люди травятся газом. В прежнее время они обычно топились. Пойдем выпьем чаю, вон там есть какойто павильон.
   Когда они уселись и голуби весело принялись клевать его пирожное, он окинул дочь долгим взглядом. Она сидела, положив ногу на ногу — красивые ноги! И фигурой — от талии и выше — как-то отличалась от всех других молодых женщин, которых ему приходилось видеть. Она сидела не согнувшись, а чуть выгнув спину, отчего появлялась решительность в посадке головы. Она опять коротко остриглась — эта мода оказалась, против ожидания, живучей; но, надо признать, шея у нес на редкость белая и круглая. Лицо широкое, с твердым округлым подбородком; очень мало пудры, и губы не подкрашены, белые веки с темными ресницами, ясные светло-карие глаза, небольшой прямой нос, и широкий низкий лоб, и каштановые завитки над ушами; и рот, напрашивающийся на поцелуи, — право же, ему есть чем гордиться!
   — Я полагаю, — сказал он, — ты рада, что опять можешь уделять больше времени Киту? Он плутишка! Подумай, что он попросил у меня вчера, — молоток!
   — Да, он постоянно все крушит. Я стараюсь шлепать его как можно реже, но иногда без этого не обойтись — кроме меня, никому не разрешается. Мама приучила его к этому, пока нас не было, так что теперь он считает, что это в порядке вещей.
   — Дети — чудные создания, — сказал Сомс. — В моем детстве с нами так не носились.
   — Прости меня, папа, но, по-моему, больше всех с ним носишься ты.
   — Что? — сказал Сомс. — Я?
   — Ты исполняешь все его прихоти. Ты дал ему молоток?
   — У меня его не было — к чему мне носить с собой молотки?
   Флер рассмеялась.
   — Нет, но ты относишься к нему совершенно серьезно. Майкл относится к нему иронически.
   — Малыш не лишен чувства юмора.
   — К счастью. А меня ты не баловал, папа?
   Сомс уставился на голубя.
   — Трудно сказать, — ответил он. — Ты чувствуешь себя избалованной?
   — Когда я чего-нибудь хочу — кончено.
   Это он знал; но если она не хочет невозможного...
   — И если я этого не получаю, со мной не шути.
   — Это кто говорит?
   — Никто это не говорит, я сама знаю...
   Хм! Чего же она сейчас хочет? Спросить? И, делая вид, что смахивает с пиджака крошки, он взглянул на нее исподлобья. Лицо ее, глаза, которые на мгновение остались незащищенными, заволокла какая-то глубокая... как бы это сказать? Тайна! Вот оно что!

IX. СЛУЧАЙНАЯ ВСТРЕЧА

   Зажав в руке счета по столовой. Флер на мгновение задержалась у подъезда, между двумя лавровыми деревьями в кадках. Большой Бэн показывает без четверти девять. Пешком через Грин-парк она пройдет минут двадцать. Кофе она выпила в постели, чтобы избежать вопросов, — а папа, конечно, тут как тут — приклеился носом к окну столовой. Флер помахала счетами, и он отшатнулся от окна, как будто она его стегнула. Папа бесконечно добр, но напрасно он все время стирает с нее пыль — она не фарфоровая безделушка!
   Она шла быстрым шагом. Никаких ощущений, связанных с жимолостью, у нее сегодня не было, ум работал четко и живо. Если Джон вернулся в Англию окончательно, нужно добиться его. Чем скорее, тем лучше, без канители! На куртинах перед Букингемским дворцом только что расцвела герань, ярко-пунцовая; Флер стало жарко. Не нужно спешить, а то придешь вся потная. Деревья одевались по-летнему; в Грин-парке тянуло ветерком, и на солнце пахло травой и листьями. Много лет так хорошо не пахло весной. Флер неудержимо потянуло за город. Трава, и вода, и деревья — среди них протекли ее встречи с Джоном, один час в этом самом парке, перед тем как он повез ее в Робйн-Хилл! Робин-Хилл продали какому-то пэру. Ну и пусть наслаждается; она-то знает историю этого злосчастного дома — он точно корабль, над которым тяготеет проклятие! Дом сгубил ее отца, и отца Джона, и еще, кажется, его деда, не говоря уже о ней самой. Второй раз ее так легко не сломаешь! И, выйдя на Пикадилли, Флер мысленно посмеялась над своей детской наивностью. В окнах клуба, обязанного своим названием — «Айсиум» — Джорджу Форсайту, не было видно ни одного из его соратников, обычно созерцавших изменчивые настроения улицы, потягивая из стакана или чашки и обволакивая свои мнения клубами дыма. Флер очень смутно помнила его, своего старого родственника Джорджа Форсайта, который часто сиживал здесь, мясистый и язвительный, за выпуклыми стеклами окна. Джордж, бывший владелец «Белой обезьяны», что висит теперь наверху, у Майкла в кабинете. И дядя Монтегью Дарти, которого она видела всего один раз и хорошо запомнила, потому что он ущипнул ее за мягкое место и сказал: «Ну-ка, из чего делают маленьких девочек?» Узнав вскоре после этого, что он сломал себе шею, она захлопала в ладоши — препротивный был человек, толстолицый, темноусый, пахнувший духами и сигарами. На последнем повороте она запыхалась. На окнах дома тетки в ящиках цвела герань, фуксии еще не распустились. Не в ее ли бывшей комнате теперь поселили их? И, отняв руку от сердца, она позвонила.
   — А, Смизер! Встал уже кто-нибудь?
   — Пока только мистер Джон встал, мисс Флер.
   И зачем так колотится сердце? Идиотство — когда не чувствуешь никакого волнения.
   — Хватит и его, Смизер. Где он?
   — Пьет кофе, мисс Флер.
   — Хорошо, доложите. Я и сама не откажусь от второй чашки.
   Она стала еле слышно склонять скрипящую фамилию, которая плыла впереди нее в столовую: «Смизер, Смизера, Смизеру, Смизером». Глупо!
   — Миссис Майкл Монт, мистер Джон. Заварить вам свежего кофе, мисс Флер?
   — Нет, спасибо, Смизер. — Скрипнул корсет, дверь закрылась.
   Джон встал.
   — Флер!
   — Ну, Джон?
   Ей удалось пожать ему руку и не покраснеть, хотя его щеки, теперь уже не измазанные, залил густой румянец.
   — Хорошо я тебя кормила?
   — Замечательно. Как поживаешь. Флер? Не слишком устала?
   — Ничуть. Как тебе понравилось быть кочегаром?
   — Хорошо! Машинист у меня был молодчина. Энн будет жалеть — она еще отлеживается.
   — Она очень помогла нам. Почти шесть лет прошло, Джон; ты мало изменился.
   — Ты тоже.
   — О, я-то? До ужаса.
   — Ну, мне это не видно. Ты завтракала?
   — Да. Садись и продолжай есть. Я зашла к Холли, надо поговорить о счетах. Она тоже не вставала?
   — Кажется.
   — Сейчас пройду к ней. Как тебе живется в Англии, Джон?
   — Чудесно. Больше не уеду. Энн согласна.
   — Где думаешь поселиться?
   — Где-нибудь поближе к Валу и Холли, если найдем участок; буду заниматься хозяйством.
   — Все увлекаешься хозяйством?
   — Больше чем когда-либо.
   — Как поэзия?
   — Что-то заглохла.
   Флер напомнила:
   — «Голос, в ночи звенящий, в сонном и старом испанском городе, потемневшем в свете бледнеющих звезд».
   — Боже мой! Ты это помнишь?
   — Да.
   Взгляд у него был такой же прямой, как прежде, ресницы такие же темные.
   — Хочешь познакомиться с Майклом, Джон, и посмотреть моего младенца?
   — Очень.
   — Когда вы уезжаете в Уонсдон?
   — Завтра или послезавтра.
   — Так, может быть, завтра вы оба придете к завтраку?
   — С удовольствием.
   — В половине второго. И Холли, и тетя Уинифрид. Твоя мама еще в Париже?
   — Да. Она думает там и остаться.
   — Видишь. Джон, все улаживается, правда?
   — Правда.
   — Налить тебе еще кофе? Тетя Уинифрид гордится своим кофе.
   — Флер, у тебя прекрасный вид.
   — Благодарю. Ты в Робин-Хилле побывал?
   — Нет еще. Там теперь обосновался какой-то вельможа.
   — Как твоей, как Энн, здесь интересно показалось?
   — Впечатление колоссальное. Говорят, мы благородная нация. Ты когда-нибудь это находила?
   — Абсолютно — нет; относительно — может быть.
   — Тут так хорошо пахнет.
   — Нюх поэта. Помнишь нашу прогулку в Уонсдоне?
   — Я все помню, Флер.
   — Вот это честно. Я тоже. Мне не так-то скоро удалось запомнить, что я забыла. Ты сколько времени помнил?
   — Наверно, еще дольше.
   — Ну, Майкл — лучший из всех мужчин.
   — Энн — лучшая из женщин.
   — Как удачно, правда? Сколько ей лет?
   — Двадцать один.
   — Как раз тебе подходит. Даже если б нас не разлучили, я всегда была слишком стара для тебя. Ой, какие мы были глупые, правда?
   — Не нахожу. Это было так естественно, так красиво.
   — Ты по-прежнему идеалист. Хочешь варенья? Оксфордское.
   — Да. Только в Оксфорде и умеют варить варенье.
   — Джон, у тебя волосы лежат совсем как раньше. Ты мои заметил?
   — Все старался.
   — Тебе не нравится?
   — Раньше, пожалуй, было лучше; хотя...
   — Ты хочешь сказать, что мне не к лицу отставать от моды. Очень тонко! Что она стриженая, ты, по-видимому, одобряешь.
   — Энн стрижка к лицу.
   — Ее брат много тебе рассказывал обо мне?
   — Он говорил, что у тебя прелестный дом, что ты ухаживала за ним, как ангел.
   — Не как ангел, а как светская молодая женщина. Это пока еще не одно и то же.
   — Энн была так благодарна. Она тебе говорила?
   — Да. Но по секрету скажу тебе, что мы, кажется, отправили Фрэнсиса домой циником. Цинизм у нас в моде. Ты заметил ею во мне?
   — По-моему, ты его напускаешь на себя.
   — Ну, что ты? Я его отбрасываю, когда говорю с тобой. Ты всегда был невинным младенцем. Не улыбайся — был! Поэтому тебе и удалось от меня отделаться. Ну, не думала я, что мы еще увидимся.
   — И я не думал. Жаль, что Энн еще не встала.
   — Ты не говорил ей обо мне.
   — Почему ты знаешь?
   — По тому, как она смотрит на меня.
   — К чему было говорить ей?
   — Совершенно не к чему. Что прошло... А забавно всетаки с тобой встретиться. Ну, руку. Пойду к Колли.
   Их руки встретились над его тарелкой с вареньем.
   — Теперь мы не дети, Джон. Так до завтра. Мой дом тебе понравится. A rivederci!
   Поднимаясь по лестнице, она упорно ни о чем не думала.
   — Можно войти, Холли?
   — Флер! Милая!
   На фоне подушки смуглело тонкое лицо, такое милое и умное. Флер подумалось, что нет человека, от которого труднее скрыть свои мысли, чем от Холли.
   — Вот счета, — сказала она. — В десять мне предстоит разговор с этим ослом-чиновником. Это вы заказали столько окороков?
   Тонкая смуглая рука взяла счета, и на лбу между большими серыми глазами появилась морщинка.
   — Девять? Нет... да. Правильно. Вы видели Джона?
   — Да. Единственная ранняя птица. Приходите все к нам завтра к завтраку.
   — А вы думаете, что это будет разумно. Флер?
   — Я думаю, что это будет приятно.
   Она встретила пытливый взгляд серых глаз твердо и с тайной злостью. Никто не посмеет прочесть у нее в мыслях, никто не посмеет вмешаться!
   — Ну отлично, значит, ждем вас всех в час тридцать. А теперь мне надо бежать.
   И она побежала, но так как ни с каким «ослом-чиновником» ей встретиться не предстояло, она вернулась в Гринпарк и села на скамейку.
   Так вот какой Джон теперь! Ужасно похож на Джона — тогда! Глаза глубже, подбородок упрямей — вот, собственно, и вся разница. Он все еще сияет, он все еще верит во что-то. Он все еще восхищается ею. Д-да!
   В листьях над ее головой зашумел ветерок. День выдался на редкость теплый — первый по-настоящему теплый день с самой пасхи! Что им дать на завтрак? Как поступить с папой? Он не должен здесь оставаться! Одно дело в совершенстве владеть собой; в совершенстве владеть собственным отцом куда труднее. На ее короткую юбку лег узор из листьев, солнце грело ей колени; она положила ногу на ногу и откинулась на спинку скамьи. Первый наряд Евы — узор из листьев... «Разумно?» — сказала Холли. Как знать?.. Омары? Нет, что-нибудь английское. Блинчики непременно. Чтобы отделаться от папы, нужно напроситься к нему в Мейплдерхем, вместе с Китом, на послезавтра; тогда он уедет, чтобы все для них приготовить. Мама еще не вернулась из Франции. Эти уедут в Уонсдон. Делать в городе нечего. Солнце пригревает затылок — хорошо! Пахнет травой... жимолостью! Ой-ой-ой!

Х. ПОСЛЕ ЗАВТРАКА

   Что из всех человеческих отправлений самое многозначительное — это принятие пищи, подтвердит всякий, кто участвует в этих регулярных пытках. Невозможность выйти из-за стола превращает еду в самый страшный вид человеческой деятельности в обществе, члены которого настолько культурны, что способны проглатывать не только пищу, но и собственные чувства.
   Такое представление, во всяком случае, сложилось у Флер во время этого завтрака. Испанский стиль ее комнаты напоминал ей, что не с Джоном она провела в Испании свой медовый месяц. Один курьез произошел еще до завтрака. Увидев Майкла, Джон воскликнул:
   — Алло! Вот эго интересно! Флер тоже была в тот день в Маунт-Вернон?
   Это что такое? От нее что-то скрыли?
   Тогда Майкл сказал:
   — Помнишь, Флер? Молодой англичанин, которого я встретил в Маунт-Вернон?
   — «Корабли, проходящие ночью», — сказала Флер.
   Маунт-Вернон! Так это они там встретились! А она нет!
   — Маунт-Вернон — прелестное место, Но вам нужно показать Ричмонд, Энн. Можно бы поехать после завтрака. Тетя Уинифрпд, вы, наверно, целый век не были в Ричмонде. На обратном пути можно заглянуть в Робин-Хилл, Джон.
   — Твой старый дом, Джон? О, поедемте!
   В эту минуту она ненавидела оживленное лицо Энн, на которое смотрел Джон.
   — А вельможа? — сказал он.
   — О, — быстро вставила Флер, — он в Монте-Карло. Я только вчера прочла. А ты, Майкл, поедешь?
   — Боюсь, что не смогу. У меня заседание комитета. Да и в автомобиле места только на пять человек.
   — Ах, как было бы замечательно! Уж эта американская восторженность!
   Утешением прозвучал невозмутимый голос Уинифрид, изрекший, что это будет приятная поездка, — в парке, вероятно, расцвели каштаны.
   Правда, что у Майкла заседание? Флер часто знала, где он бывает, обычно знала более или менее, что он думает, но сейчас она была как-то не уверена. Накануне вечером, сообщая ему об этом приглашении к завтраку, она позаботилась сгладить впечатление более страстным, чем обычно, поцелуем — нечего ему забивать себе голову всякими глупостями относительно Джона. И еще, когда она сказала отцу: «Можно нам с Китом приехать к тебе послезавтра? Но ты, пожалуй, захочешь попасть туда днем раньше, раз мамы нет дома», как внимательно она вслушивалась в тон его ответа.
   — Хм! Х-хорошо! Я поеду завтра утром.
   Он что-нибудь почуял? Майкл что-нибудь почуял? Она повернулась к Джону.
   — Ну, Джон, что ты скажешь про мой дом?
   — Он очень похож на тебя.
   — Это комплимент?
   — Дому? Конечно.
   — Значит, Фрэнсис не преувеличил?
   — Нисколько.
   — Ты еще не видел Ккта. Сейчас позовем его. Кокер, попросите, пожалуйста, няню привести Кита, если он не спит... Ему в июле будет три года; уже ходит на большие прогулки. До чего мы постарели!
   Появление Кита и его серебристой собаки вызвало звук вроде воркования, спешно, впрочем, заглушенного, так как три из женщин были Форсайты, а Форсайты не воркуют. Он стоял в синем костюмчике, чем-то напоминая маленького голландца, и, слегка хмурясь из-под светлых волос, оглядывал всю компанию.
   — Подойди сюда, сын мой. Вот это — Джон, твой троюродный дядя.
   Кит шагнул вперед.
   — А лошадку привести?
   — Лошадку, Кит. Нет, не надо. Дай ручку.
   Ручонка потянулась кверху. Рука Джона потянулась вниз.
   — У тебя ногти грязные.
   Она увидела, что Джон вспыхнул, услышала слова Энн: «Ну не прелесть ли!» — и сказала:
   — Кит, не дерзи. У тебя были бы такие же, если бы ты поработал кочегаром.
   — Да, дружок, я их мою, мою, никак не отмою дочиста.
   — Почему?
   — Въелось в кожу.
   — Покажи.
   — Кит, поздоровайся с бабушкой Уинифрид.
   — Нет.
   — Милый мальчик! — сказала Уинифрид. — Ужасно скучно здороваться. Правда, Кит?
   — Ну, теперь уходи; станешь вежливым мальчиком — тогда возвращайся.
   — Хорошо.
   Когда он скрылся, сопровождаемый серебристой собакой, все рассмеялись; Флер сказала тихонько:
   — Вот дрянцо — бедный Джон! — и сквозь ресницы поймала на себе благодарный взгляд Джона.
   В этот погожий день середины мая с Ричмонд-Хилла во всей красе открывался широкий вид на море зелени, привлекавший сюда с незапамятных времен, или, вернее, с времен Георга IV, столько Форсайтов в ландо и фаэтонах, в наемных каретах и автомобилях. Далеко внизу поблескивали излучины реки; только листва дубов отливала весенним золотом, остальная зелень уже потемнела, хоть и не было еще в ней июльской тяжести и синевы. До странности мало построек было видно среди полей и деревьев; в двенадцати милях от Лондона — и такие скудные признаки присутствия человека. Дух старой Англии, казалось, отгонял нетерпеливых застройщиков от этого места, освященного восторженными восклицаниями четырех поколений.
   Из пяти человек, стоящих на высокой террасе, Уинифрид лучше других сумела выразить словами этот охраняющий дух. Она сказала:
   — Какой красивый вид!
   Вид, вид! А все-таки вид теперь понимали иначе, чем раньше, когда старый Джолион лазил по Альпам с квадратным ранцем коричневой кожи, который до сих пор служил его внуку; или когда Суизин, правя парой серых и важно поворачивая шею к сидящей рядом с ним даме, указывал хлыстом на реку и цедил: «Недурной видик!» Или когда Джемс, подобрав под подбородок длинные колени в какой-нибудь гондоле, недоверчиво поглядывал на каналы в Венеции и бормотал: «Никогда мне не говорили, что вода такого цвета». Или когда Николае, прогуливаясь для моциона в Мэтлоке, заявлял, что нет в Англии более красивого ущелья. Да, вид стал не тем, чем был. Все началось с Джорджа Форсайта и Монтегью Дарти, которые, поворачиваясь к виду спиной, с веселым любопытством разглядывали привезенных на пикник молоденьких хористок; а теперь молодежь и вовсе обходится без этого слова и просто восклицает: «Черт!» — или что-нибудь в том же роде.
   Но Энн, как истая американка, конечно, всплеснула руками и стала ахать:
   — Ну какая прелесть, Джон! Как романтично!
   Потом был парк, где Уинифрид, как заведенная, нараспев восторгалась каштанами и где каждая тропинка, и поляна с папоротником, и упавшее дерево наводили Джона или Холли на воспоминания о какой-нибудь поездке верхом.
   — Посмотри, Энн, вот тут я мальчишкой соскочил на полном ходу с лошади, когда потерял стремя и разозлился, что меня подкидывает.
   Или:
   — Посмотри, Джок! По этой просеке мы с Вэлом скакали наперегонки. О! А вот упавшее дерево, мы через него прыгали. Все на старом месте.
   И Энн добросовестно восхищалась при виде оленей и травы, столь не похожих на их американские разновидности.
   Сердцу Флер парк не говорил ничего.
   — Джон, — сказала она вдруг, — как ты думаешь попасть в Робин-Хилл?
   — Скажу дворецкому, что хочу показать моей жене, где я провел детство; и дам ему парочку веских оснований. В дом идти мне не хочется, мебель вся новая, все не то.
   — Нельзя ли пройти снизу, через рощу? — и глаза ее добавили: «Как тогда».
   — Рискуем встретить кого-нибудь, и нас выставят.
   «Парочка веских оснований» дала им доступ в имение с верхнего шоссе; владельцы находились в отъезде.
   Шедевр Босини купался в своих самых теплых тонах. Шторы были спущены, так как солнце ударяло с фасада, где качелей у старого дуба теперь не было. В розарии Ирэн, который сменил папоротники старого Джолиона, завязывались бутоны, но распустилась только одна роза.
   — «О роза, испанская гостья!»
   У Флер сжалось сердце. Что подумал Джон, что вспомнил, говоря эти слова, нахмурив лоб? Вот здесь она сидела, между его отцом и его матерью, и думала, что когданибудь они с Джоном будут здесь жить; вместе будут смотреть, как цветут розы, как осыпаются листья старого дуба, вместе говорить своим гостям: «Посмотрите! Вон Эпсомский ипподром. Видите, за теми вон тополями!»
   А теперь ей нельзя даже идти с ним рядом, он, как гид, все показывает этой девчонке, своей жене! Вместо этого она шла рядом с теткой. Уинифрид была чрезвычайно заинтригована. Она еще никогда не видела этого дома, который Сомс выстроил трудами Босини, который Ирэн разорила «этой своей несчастной историей», дом, где умерли старый дядя Джолион и кузен Джолион и где, точно в насмешку, жила Ирэн и родила этого молодого человека Джона, очень, кстати сказать, симпатичного! Дом, занимающий такие большое место в форсайтских анналах. Он очень аристократичен и теперь принадлежит пэру Англии; и раз уж он ушел из владения семьи — это, пожалуй, не плохо. В фруктовом саду она сказала Флер:
   — Твой дедушка однажды приезжал сюда посмотреть, как идет постройка. Я помню, он тогда сказал: «Недешево станет содержать такой дом». И он, наверно, был прав, Но все-таки жаль, что его продали. Все Ирэн, конечно. Она никогда не ценила семью. Вот если бы... — но она удержалась и не сказала: «Вы с Джоном поженились».
   — Ну к чему Джону такое имение, тетя, и так близко от Лондона? Он поэт.
   — Да, — проговорила Уинифрид не очень быстро, потому что в ее молодости быстрота была не в моде, — стекла, пожалуй, слишком много.
   И они пошли вниз по лугу.
   Роща! Вот и она, на том конце поля, И Флер задержалась, постояла около упавшего дерева, подождала, пока смогла сказать:
   — Слышишь, Джон? Кукушка!
   Крик кукушки и синие колокольчики под лиственницами! Рядом с ней неподвижно замер Джон. Да, и весна замерла. Опять кукушка, еще, еще!
   — Вот тут мы набрели на твою маму, Джон, и кончилось наше счастье. О Джон!
   Неужели такой короткий звук мог так много значить, столько сказать, так поразить? Его лицо! Она сейчас же вскочила на упавшее дерево.
   — Не верь в привидения, милый!
   И Джон вздрогнул и посмотрел на нее.
   Она положила руки ему на плечи и соскочила на землю. Они пошли дальше по колокольчикам. И вслед им закуковала кукушка.
   — Повторяется эта птица, — сказала Флер.

XI. БЛУЖДАНИЯ

   Инстинкт в отношении к дочери, ставший уже привычной защитной окраской, под которой Сомс укрывался от козней судьбы, еще накануне, когда Флер ушла из дому, пока он пил кофе, подсказал ему, что она что-то замышляет. Когда она с улицы помахала ему в окно бумагами, вид у нее был неестественный или, во всяком случае, такой, точно она что-то от него скрыла. Как не вполне искренний оттенок голоса дает собаке почуять, что от нее сейчас уйдут, так Сомс почуял неладное в слишком показном жесте этой руки с бумагами. Поэтому он допил кофе быстрее, чем полагалось бы человеку, с детства привязанному к варенью, и отправился на Грин-стрит. Поскольку там остановился этот молодой человек Джон, именно в этом фешенебельном квартале следовало искать причин всякого беспокойства. А кроме того, если было еще в мире место, где Сомс мог отвести душу, то это была гостиная его сестры Уинифрид, комната, в которую он сам в 1879 году так прочно внедрил личность Людовика XV, что, несмотря на джаз и на стремление Уинифрид идти в ногу с более строгой модой, неисправимое легкомыслие этого монарха все еще давало себя чувствовать.
   Сомс сделал порядочный крюк, заглянул по пути в «Клуб знатоков» и пришел на Грин-стрит, когда Флер уже ушла. Первое же замечание Смизер усилило тревогу, которая выгнала его из дому.
   — Мистер Сомс! Ах, какая жалость! Мисс Флер только что ушла. И никто еще не вставал, только мистер Джон.
   — О, — сказал Сомс, — она его видела?
   — Да, сэр. Он в столовой; может, пройдете?
   Сомс покачал головой.
   — Сколько времени они еще здесь пробудут, Смизер?
   — Я как раз слышала, как миссис Вэл говорила, что они все уезжают в Уонсдон послезавтра. Мы останемся опять совсем одни; может, надумаете погостить у нас, мистер Сомс?
   Сомс опять покачал головой.
   — Я очень занят, — сказал он.
   — И красавица же стала мисс Флер; такая она была сегодня румяная!
   Сомс издал какой-то нечленораздельный звук. Новость пришлась ему не по душе, но он не мог сказать это вслух, когда перед ним был не человек, а целое учреждение. Трудно было установить, что известно Смизер. В свое время она проскрипела себе дорогу почти ко всем домашним тайнам, начиная с той поры, когда его собственные семейные дела снабжали дом Тимоти более чем достаточным материалом для сплетен. Да, а теперь не его ли семейные дела, да еще в двух изданиях, продолжают поставлять сырье? В эту минуту для него было что-то зловещее в том, что сын узурпатора Джолиона находится здесь, в этом доме, наиболее близко напоминающем прежнее средоточие Форсайтов, дом Тимоти на Бэйсуотер-Род. Какая превратность во всем! И вторично издав тот же нечленораздельный звук, он сказал: