Мне стало жалко солдата, я спросил повара:
   - Можно сказать ему про ложку?
   Он молча кивнул головой.
   Когда я объяснил солдату, над чем смеются, он быстро нащупал ложку, оторвал её, бросил на пол, раздавил ногой и - вцепился в мои волосы обеими руками; мы начали драться, к великому удовольствию публики, тотчас окружившей нас.
   Смурый расшвырял зрителей, рознял нас и, натрепав уши сначала мне, схватил за ухо солдата. Когда публика увидала, как этот маленький человек трясёт головой и танцует под рукою повара, она неистово заорала, засвистала, затопала ногами, раскалываясь от хохота.
   - Ура, гарнизон! Дай повару головой в брюхо!
   Эта дикая радость стада людей возбуждала у меня желание броситься на них и колотить по грязным башкам поленом.
   Смурый выпустил солдата и, спрятав руки за спину, пошёл на публику кабаном, ощетинившись, страшно оскалив зубы.
   - По местам - марш! Аз-зиаты...
   Солдат снова бросился на меня, но Смурый одной рукой схватил его в охапку, снёс на отвод и начал качать воду, поливая голову солдата, повёртывая его тщедушное тело, точно куклу из тряпок.
   Прибежали матросы, боцман, помощник капитана, снова собралась толпа людей; на голову выше всех стоял буфетчик, тихий и немой, как всегда.
   Солдат, присев на дрова около кухни, дрожащими руками снял сапоги и начал отжимать онучи, но они были сухи, а с его жиденьких волос капала вода, - это снова рассмешило публику.
   - Всё едино, - сказал солдат тонко и высоко, - убью мальчишку!
   Придерживая меня за плечо, Смурый что-то говорил помощнику капитана, матросы разгоняли публику, и, когда все разошлись, повар спросил солдата:
   - Что же с тобой делать?
   Тот промолчал, глядя на меня дикими глазами и весь странно дергаясь.
   - Смир-рно, кликуша! - сказал Смурый.
   Солдат ответил:
   - Дудочки, это тебе не в роте.
   Я видел, что повар сконфузился, его надутые щёки дрябло опустились, он плюнул и пошёл прочь, уводя меня с собою; ошалевший, я шагал за ним и всё оглядывался на солдата, а Смурый недоуменно бормотал:
   - Эт, цаца какая, а? Извольте вам...
   Нас догнал Сергей и почему-то шопотом сказал:
   - Он зарезаться хочет!
   - Где? - рявкнул Смурый и побежал.
   Солдат стоял в двери каюты для прислуги, с большим ножом в руках, этим ножом отрубали головы курам, кололи дрова на растопку, он был тупой и выщерблен, как пила. Перед каютой стояла публика, разглядывая маленького смешного человечка с мокрой головой; курносое лицо его дрожало, как студень, рот устало открылся, губы прыгали. Он мычал:
   - Мучители... му-учители...
   Вскочив на что-то, я смотрел через головы людей в их лица - люди улыбались, хихикали, говорили друг другу:
   - Гляди, гляди...
   Когда он стал сухонькой детской ручкой заправлять в штаны выбившуюся рубаху, благообразный мужчина рядом со мною сказал, вздохнув:
   - Умирать собрался, а штаны поправляет...
   Публика смеялась громче. Было ясно: никто не верит, что солдат может зарезаться, - не верил и я, а Смурый, мельком взглянув на него, стал толкать людей своим животом, приговаривая:
   - Пошёл прочь, дурак!
   Он называл дураком многих сразу, - подойдёт к целой кучке людей и кричит на них:
   - По местам, дурак!
   Это было тоже смешно, однако казалось верным: сегодня с утра все люди - один большой дурак.
   Разогнав публику, он подошёл к солдату, протянул руку.
   - Дай сюда нож...
   - Всё едино, - сказал солдат, протягивая нож острием; повар сунул нож мне и толкнул солдата в каюту.
   - Ляг и спи! Ты что такое, а?
   Солдат молча сел на койку.
   - Он тебе есть принесет и водки, - пьёшь водку?
   - Немножко пью...
   - Ты смотри, не трогай его - это не он посмеялся над тобой, слышишь? Я говорю - не он...
   - А зачем меня мучили? - тихонько спросил солдат.
   Смурый не сразу и угрюмо отозвался:
   - Ну, а я знаю?
   Идя со мною в кухню, он бормотал:
   - Н-на... действительно, привязались к убогому! Видишь - как? То-то! Люди, брат, могут с ума свести, могут... Привяжутся, как клопы, и - шабаш! Даже куда там - клопы! Злее клопов...
   Когда я принёс солдату хлеба, мяса и водки, он сидел на койке, покачивался взад и вперед и плакал тихонько всхлипывая, как баба. Поставив тарелку на столик, я сказал:
   - Ешь...
   - Затвори дверь.
   - Темно будет.
   - Затвори, а то они опять прилезут...
   Я ушёл. Солдат был неприятен мне, он не возбуждал сострадания и жалости у меня. Это было неловко, - бабушка многократно поучала меня:
   "Людей надо жалеть, все несчастны, всем трудно..."
   - Отнёс? - спросил меня повар. - Ну, что он там?
   - Плачет...
   - Эт... мешок! Какой он солдат?
   - Мне его жалко.
   - Ну? Что такое?
   - Людей -надо жалеть...
   Смурый взял меня за руку, подтянул к себе и внушительно сказал:
   - Насильно не пожалеешь, а врать не годится, - понял? Ты не привыкай кисели разводить, знай сам себя...
   И, оттолкнув, прибавил угрюмо:
   - Не место тебе здесь! На, покури...
   Я был глубоко взволнован, весь измят поведением пассажиров, чувствуя нечто невыразимо оскорбительное и подавляющее в том, как они травили солдата, как радостно хохотали, когда Смурый трепал его за ухо. Как могло нравиться им всё это противное, жалкое, что тут смешило их столь радостно?
   Вот они снова расселись, разлеглись под низким тентом, - пьют, жуют, играют в карты, мирно и солидно беседуя, смотрят на реку, точно это не они свистели и улюлюкали час тому назад. Все они такие же тихие, ленивые, как всегда; с утра до вечера они медленно толкутся на пароходе, как мошки или пылинки в лучах солнца. Вот десяток людей, толкаясь у сходен и крестясь, уходит с парохода на пристань, а с пристани прямо на них лезут ещё такие же люди, так же согнули спины под тяжестью котомок и сундуков, так же одеты...
   Эта постоянная смена людей ничего не изменяет в жизни парохода, новые пассажиры будут говорить о том же, о чём говорили ушедшие: о земле, о работе, о боге, о бабах, и теми же словами.
   - Положено господом богом терпеть, и - терпи, человек! Ничего не поделаешь, такая наша судьба...
   Эти слова скучно слушать, и они раздражают: я не терплю грязи, я не хочу терпеть злое, несправедливое, обидное отношение ко мне; я твердо знаю, чувствую, что не заслужил такого отношения. И солдат не заслужил. Может быть - он сам хочет быть смешным...
   Прогнали с парохода Максима - это был серьёзный, добрый парень, а Сергея, человека подлого, оставили. Всё это - не так. А почему эти люди, способные затравить человека, довести его почти до безумия, всегда покорно подчиняются сердитым окрикам матросов, безобидно выслушивают ругательства?
   - Чего навалились на борт? - кричит боцман, прищурив красивые, но злые глаза. - Пароход накренили, разойдись, черти драповые...
   Черти смиренно переваливаются на другой борт, а оттуда их снова гонят, как баранов.
   - А, окаянные...
   Жаркими ночами, под раскалённым за день железным тентом, - душно; пассажиры тараканами расползаются по всей палубе, ложатся где попало; перед пристанью матросы будят их пинками.
   - Эй, чего растянулись на дороге! Пошли прочь, на места...
   Они встают и сонно двигаются туда, куда их толкают.
   Матросы такие же, как они, только иначе одеты, но командуют ими, как полицейские.
   Тихое, робкое и грустно-покорное заметно в людях прежде всего, и так странно, страшно, когда сквозь эту кору покорности вдруг прорвётся жестокое, бессмысленное и почти всегда невесёлое озорство. Мне кажется, что люди не знают, куда их везут, им всё равно, где их высадят с парохода. Где бы они ни сошли на берег, посидев на нём недолго, они снова придут на этот или другой пароход, снова куда-то поедут. Все они какие-то заплутавшиеся, безродные, вся земля чужая для них. И все они до безумия трусливы.
   Однажды за полночь что-то лопнуло в машине, выстрелив, как из пушки. Палуба сразу заволоклась белым облаком пара, он густо поднимался из машинного трюма, курился во всех щелях; кто-то невидимый кричал оглушительно:
   - Гаврило, сурик, войлок...
   Я спал около машинного трюма, на столе, на котором мыл посуду, и когда проснулся от выстрела и сотрясения, на палубе было тихо, в машине горячо шипел пар, часто стучали молотки. Но через минуту все палубные пассажиры разноголосно завыли, заорали, и сразу стало жутко.
   В белом тумане - он быстро редел - метались, сшибая друг друга с ног, простоволосые бабы, встрёпанные мужики с круглыми рыбьими глазами, все тащили куда-то узлы, мешки, сундуки, спотыкаясь и падая, призывая бога, Николу Угодника, били друг друга; это было очень страшно, но в то же время интересно; я бегал за людьми и всё смотрел - что они делают?
   Первый раз я видел ночную тревогу и как-то сразу понял, что люди делали её по ошибке: пароход шёл не замедляя движения, за правым бортом, очень близко, горели костры косарей, ночь была светлая, высоко стояла полная луна.
   А люди носились по палубе всё быстрее, выскочили классные пассажиры, кто-то прыгнул за борт, за ним - другой, и ещё; двое мужиков и монах отбивали поленьями скамью, привинченную к палубе; с кормы бросили в воду большую клетку с курами; среди палубы, около лестницы на капитанский мостик, стоял на коленях мужик и, кланяясь бежавшим мимо него, выл волком:
   - Православные, грешен...
   - Лодку, дьяволы! - кричал толстый барин, в одних брюках, без рубашки, и бил себя в грудь кулаком.
   Бегали матросы, хватая людей за шиворот, колотили их по головам, бросали на палубу. Тяжело ходил Смурый, в пальто, надетом на ночное бельё, и гулким голосом уговаривал всех:
   - Да постыдитесь! Чего вы, рехнулись? Пароход же стоит, встал, ну! Вот - берег! Дураков, что попрыгали в воду, косари переловили, повытаскивали, вон они, - видите две лодки?
   А людей третьего класса он бил кулаками по головам, сверху вниз, и они мешками, молча, валились на палубу.
   Ещё суматоха не утихла, как на Смурого налетела дама в тальме, со столовой ложкой в руке, и, размахивая ложкой под носом у него, закричала:
   - Как ты смеешь?
   Мокрый господин, удерживая её, обсасывал усы и с досадой говорил:
   - Оставь его, болвана...
   Смурый, разводя руками, сконфуженно мигал и спрашивал меня:
   - Что такое, а? За что она меня? Здравствуйте! Да я же её в первый раз вижу!..
   А какой-то мужичок, сморкаясь кровью, вскрикивал:
   - Ну, люди! Ну, разбойники!..
   За лето я дважды видел панику на пароходе, и оба раза она была вызвана не прямой опасностью, а страхом перед возможностью её. Третий раз пассажиры поймали двух воров, - один из них был одет странником, - били их почти целый час потихоньку от матросов, а когда матросы отняли воров, публика стала ругать их:
   - Вор вора кроет, известно!
   - Сами вы жульё, вот и мирволите жуликам...
   Жулики были забиты до бесчувствия, они не могли стоять на ногах, когда их сдавали полиции на какой-то пристани...
   И много было такого, что, горячо волнуя, не позволяло понять людей злые они или добрые? смирные или озорники? И почему именно так жестоко, жадно злы, так постыдно смирны?
   Я спрашивал об этом повара, но он, окружая лицо своё дымом папиросы, говорил нередко с досадой:
   - Эх, что тебя щекотит! Люди, ну, и люди... Один - умный, другой дурак. Ты читай книжки, а не бормочи. В книжках, когда они правильные, должно быть всё сказано...
   Церковных (Духовных - в ред. 1960 г.) книг и житий он не любил.
   - Ну, это для попов, для поповых сынов...
   Мне захотелось сделать ему приятное - подарить книгу. В Казани на пристани я купил за пятачок "Предание о том, как солдат спас Петра Великого", но в тот час повар был пьян, сердит, и я не решился отдать ему подарок и сначала сам прочитал "Предание". Оно мне очень понравилось, - всё так просто, понятно, интересно и кратко. Я был уверен, что эта книга доставит удовольствие моему учителю.
   Но, когда я поднёс ему книгу, он молча смял её ладонями в круглый ком и швырнул за борт.
   - Вот как твою книгу, дурень! - сказал он угрюмо. - Я ж тебя учу, как собаку, а ты всё хочешь дичь жрать, а?
   Топнул ногой и заорал:
   - Это - какая книга? Я глупости все уж читал! Что в ней написано правда? Ну, говори!
   - Не знаю.
   - Так я знаю! Когда человеку отрубить голову, он упадёт с лестницы вниз, и другие уж не полезут на сеновал - солдаты не дураки! Они бы подожгли сено и - шабаш! Понял?
   - Понял.
   - То-то ж! Я знаю про царя Петра - этого с ним не было! Пошёл прочь...
   Я понимал, что повар прав, но книжка всё-таки нравилась мне: купив ещё раз "Предание", я прочитал его вторично и с удивлением убедился, что книжка действительно плохая. Это смутило меня, и я стал относиться к повару ещё более внимательно и доверчиво, а он почему-то всё чаще, с большей досадой говорил:
   - Эх, как бы надо учить тебя! Не место тебе здесь...
   Я тоже чувствовал - не место. Сергей относился ко мне отвратительно; я несколько раз замечал, что он таскает у меня со стола чайные приборы и продаёт их пассажирам потихоньку от буфетчика. Я знал, что это считается воровством, - Смурый не однажды предупреждал меня:
   - Смотри, не давай официантам чайной посуды со своего стола!
   Было и ещё много плохого для меня, часто мне хотелось убежать с парохода на первой же пристани, уйти в лес. Но удерживал Смурый: он относился ко мне всё мягче, - и меня страшно пленяло непрерывное движение парохода. Было неприятно, когда он останавливался у пристани, и я всё ждал - вот случится что-то, и мы поплывем из Камы в Белую, в Вятку, а то - по Волге, я увижу новые берега, города, новых людей.
   Но этого не случилось - моя жизнь на пароходе оборвалась неожиданно и постыдно для меня. Вечером, когда мы ехали из Казани к Нижнему, буфетчик позвал меня к себе, я вошёл, он притворил дверь за мною и сказал Смурому, который угрюмо сидел на ковровой табуретке:
   - Вот.
   Смурый грубо спросил меня:
   - Ты даёшь Серёжке приборы?
   - Он сам берёт, когда я не вижу.
   Буфетчик тихонько сказал:
   - Не видит, а - знает.
   Смурый ударил себя по колену кулаком, потом почесал колено, говоря:
   - Постойте, успеете...
   И задумался. Я смотрел на буфетчика, он - на меня, но казалось, что за очками у него нет глаз.
   Он жил тихо, ходил бесшумно, говорил пониженным голосом. Иногда его выцветшая борода и пустые глаза высовывались откуда-то из-за угла и тотчас исчезали. Перед сном он долго стоял в буфете на коленях у образа с неугасимой лампадой, - я видел его сквозь глазок двери, похожей на червонного туза, но мне не удалось видеть, как молится буфетчик: он просто стоял и смотрел на икону и лампаду, вздыхая, поглаживая бороду.
   Помолчав, Смурый спросил:
   - Серёжка давал тебе денег?
   - Нет.
   - Никогда?
   - Никогда.
   - Он не соврёт, - сказал Смурый буфетчику, а тот негромко ответил:
   - Всё равно. Пожалуйста.
   - Идём! - крикнул мне повар, подошел к моему столу и легонько щёлкнул меня пальцем в темя. - Дурак! И я - дурак! Мне надо было следить за тобой...
   В Нижнем буфетчик рассчитал меня: я получил около восьми рублей первые крупные деньги, заработанные мною.
   Смурый, прощаясь со мною, угрюмо говорил:
   - Н-ну, вот... Теперь гляди в оба - понимаешь? Рот разевать нельзя...
   Он сунул мне в руку пёстрый бисерный кисет.
   - На-ка, вот тебе! Это хорошее рукоделье, это мне крестница вышила... Ну, прощай! Читай книги - это самое лучшее!
   Взял меня под мышки, приподнял, поцеловал и крепко поставил на палубу пристани. Мне было жалко и его и себя; я едва не заревел, глядя, как он возвращается на пароход, расталкивая крючников, большой, тяжёлый, одинокий...
   Сколько потом встретил я подобных ему добрых, одиноких, отломившихся от жизни людей!..
   VII
   Дед и бабушка снова переехали в город. Я пришёл к ним, настроенный сердито и воинственно, на сердце было тяжело, - за что меня сочли вором?
   Бабушка встретила меня ласково и тотчас ушла ставить самовар; дед насмешливо, как всегда, спросил:
   - Много ли золота накопил?
   - Сколько есть - всё моё, - ответил я, садясь у окна. Торжественно вынул из кармана коробку папирос и важно закурил.
   - Та-ак, - сказал дед, пристально всматриваясь в мои действия, - вот оно что. Чортово зелье куришь? Не рано ли?
   - Мне вот даже кисет подарили, - похвастал я.
   - Кисет! - завизжал дедушка. - Ты что, дразнишь меня?
   Он бросился ко мне, вытянув тонкие, крепкие руки, сверкая зелёными глазами; я вскочил, ткнул ему головой в живот, - старик сел на пол и несколько тяжёлых секунд смотрел на меня, изумлённо мигая, открыв тёмный рот, потом спросил спокойно:
   - Это ты меня толкнул, деда? Матери твоей родного отца?
   - Довольно уж вы меня били, - пробормотал я, поняв, что сделал отвратительно.
   Сухонький и лёгкий, дед встал с пола, сел рядом со мною, ловко вырвал папиросу у меня, бросил её за окно и сказал испуганным голосом:
   - Дикая башка, понимаешь ли ты, что это тебе никогда богом не простится, во всю твою жизнь? Мать, - обратился он к бабушке, - ты гляди-ка, он меня ударил ведь? Он! Ударил. Спроси-ка его!
   Она не стала спрашивать, а просто подошла ко мне и схватила за волосы, начала трепать, приговаривая.
   - А за это - вот как его, вот как...
   Было не больно, но нестерпимо обидно, и особенно обижал ехидный смех деда, - он подпрыгивал на стуле, хлопая себя ладонями по коленям, и каркал сквозь смех:
   - Та-ак, та-ак...
   Я вырвался, выскочил в сени, лёг там в углу, подавленный, опустошённый, слушая, как гудит самовар.
   Подошла бабушка, наклонилась надо мной и чуть слышно шепнула:
   - Ты меня прости, ведь я не больно потрепала тебя, я ведь нарочно! Иначе нельзя, - дедушка-то старик, его надо уважить, у него тоже косточки наломаны, ведь он тоже горя хлебнул полным сердцем, - обижать его не надо. Ты не маленький, ты поймешь это... Надо понимать, Олёша! Он - тот же ребёнок, не боле того...
   Слова её омывали меня, точно горячей водой, от этого дружеского шопота становилось и стыдно и легко, я крепко обнял её, мы поцеловались.
   - Иди к нему, иди, ничего! Только не кури при нём сразу-то, дай привыкнуть...
   Я вошёл в комнату, взглянул на деда и едва удержался от смеха - он действительно был доволен, как ребёнок, весь сиял, сучил ногами и колотил лапками в рыжей шерсти по столу.
   - Что, козёл? Опять бодаться пришёл? Ах ты, разбойник! Весь в отца! Фармазон, вошёл в дом - не перекрестился, сейчас табак курить, ах ты, Бонапарт, цена-копейка!
   Я молчал. Он истёк словами и тоже замолчал устало, но за чаем начал поучать меня:
   - Страх перед богом человеку нужен, как узда коню. Нет у нас друга, кроме господа! Человек человеку - лютый враг!
   Что люди - враги, в этом я чувствовал какую-то правду, а всё остальное не трогало меня.
   - Теперь опять иди к тётке Матрёне, а весной - на пароход. Зиму-то проживи у них. А не сказывай, что весной уйдёшь от них...
   - Ну, зачем же обманывать людей? - сказала бабушка, только что обманув деда притворной трёпкой, данной мне.
   - Без обмана не проживёшь, - настаивал дед, - ну-ка скажи - кто живёт без обмана?
   Вечером, когда дед сел читать псалтырь, я с бабушкой вышел за ворота, в поле; маленькая, в два окна, хибарка, в которой жил дед, стояла на окраине города, "на задах" Канатной улицы, где когда-то у деда был свой дом.
   - Вот куда заехали! - посмеиваясь, говорила бабушка. - Не может старик места по душе себе найти, всё переезжает. И здесь нехорошо ему, а мне хорошо!
   Перед нами раскинулось версты на три скудное дёрновое поле, изрезанное оврагами, ограниченное гребнем леса, линией берёз казанского тракта. Из оврагов высунулись розгами ветки кустарника, лучи холодного заката окрасили их кровью. Тихий вечерний ветер качал серые былинки; за ближним оврагом тоже, как былинки, - маячили тёмные фигуры мещанских парней и девиц. Вдали, направо, стояла красная стена старообрядческого кладбища, его звали "Бугровский скит", налево, над оврагом, поднималась с поля тёмная группа деревьев, там - еврейское кладбище. Всё вокруг бедно, всё безмолвно прижималось к израненной земле. Маленькие домики окраины города робко смотрели окнами на пыльную дорогу, по дороге бродят мелкие, плохо кормленные куры. У Девичьего монастыря идёт стадо, мычат коровы; из лагеря доносится военная музыка - ревут и ухают медные трубы.
   Идёт пьяный, жестоко растягивая гармонику, спотыкается и бормочет:
   - Я дойду до тебя... обязательно...
   - Дурачок, - щурясь на красное солнце, говорит бабушка, - куда тебе дойти? Упадёшь скоро, уснёшь, а во сне тебя оберут... И гармония, утеха твоя, пропадёт...
   Я рассказываю ей, как жил на пароходе, и смотрю вокруг. После того, что я видел, здесь мне грустно, я чувствую себя ершом на сковороде. Бабушка слушает молча и внимательно, так же, как я люблю слушать её, и, когда я рассказал о Смуром, она, истово перекрестясь, говорит:
   - Хороший человек, помоги ему богородица, хороший! Ты, гляди, не забывай про него! Ты всегда хорошее крепко помни, а что плохо - просто забывай...
   Мне очень трудно было рассказать ей, почему меня рассчитали, но, скрепя сердце, я рассказал. Это не произвело на неё никакого впечатления, она только заметила равнодушно:
   - Мал ты ещё, не умеешь жить...
   - Вот все говорят друг другу: не умеешь жить, - мужики, матросы, тётка Матрёна - сыну, а что надо уметь?
   Поджав губы, она покачала головой.
   - Уж этого я не знаю!
   - А тоже говоришь!
   - Отчего не сказать? - спокойно молвила бабушка. - Ты не обижайся, ты еще маленький, тебе и не должно уметь. Да и кто умеет? Одни жулики. Вон дедушка-то и умён и грамотен, а тоже ничего не сумел...
   - Ты сама-то хорошо жила?..
   - Я? Хорошо. И плохо жила - всяко...
   Мимо нас не спеша проходили люди, влача за собою длинные тени, дымом вставала пыль из-под ног, хороня эти тени. Вечерняя грусть становилась всё тяжелей, из окон изливался ворчливый голос деда:
   - "Господи, да не яростию твоею обличиши мене, ниже гневом твоим накажеши мене..."
   Бабушка сказала, улыбаясь:
   - Надоел же он богу-то, поди! Каждый вечер скулит, а о чём? Ведь уж старенький, ничего не надо, а всё жалуется, всё топорщится... Бог-от, чай, прислушается к вечерним голосам да и усмехнётся: опять Василий Каширин бубнит!.. Пойдём-ка спать...
   Я решил заняться ловлей певчих птиц; мне казалось, что это хорошо прокормит: я буду ловить, а бабушка - продавать. Купил сеть, круг, западни, наделал клеток, и вот, на рассвете, я сижу в овраге, в кустах, а бабушка с корзиной и мешком ходит по лесу, собирая последние грибы, калину, орехи.
   Только что поднялось усталое сентябрьское солнце; его белые лучи то гаснут в облаках, то серебряным веером падают в овраг ко мне. На дне оврага ещё сумрачно, оттуда поднимается белёсый туман; крутой глинистый бок оврага тёмен и гол, а другая сторона, более пологая, прикрыта жухлой травой, густым кустарником в жёлтых, рыжих и красных листьях; свежий ветер срывает их и мечет по оврагу.
   На дне, в репьях, кричат щеглята, я вижу в серых отрепьях бурьяна алые чепчики на бойких головках птиц. Вокруг меня щёлкают любопытные синицы; смешно надувая белые щеки, они шумят и суетятся, точно молодые кунавинские мещанки в праздник; быстрые, умненькие, злые, они хотят всё знать, всё потрогать - и попадают в западню одна за другою. Жалко видеть, как они бьются, но моё дело торговое, суровое; я пересаживаю птиц в запасные клетки и прячу в мешок, - во тьме они сидят смирно.
   На куст боярышника опустилась стая чижей, куст облит солнцем, чижи рады солнцу и щебечут ещё веселей; по ухваткам они похожи на мальчишек-школьников. Жадный, домовитый сорокопут запоздал улететь в тёплые края, сидит на гибкой ветке шиповника, чистит носом перья крыла и зорко высматривает добычу чёрными глазами. Вспорхнул вверх жаворонком, поймал шмеля, заботливо насадил его на шип и снова сидит, вращая серой, вороватой головкой. Бесшумно пролетела вещая птица щур, предмет жадных мечтаний моих, - вот бы поймать! Снегирь, отбившийся от стаи, сидит на ольхе, красный, важный, как генерал, и сердито поскрипывает, качая чёрным носом.
   Чем выше солнце, тем больше птиц и веселее их щебет. Весь овраг наполняется музыкой, её основной тон - непрерывный шелест кустарника под ветром; задорные голоса птиц не могут заглушить этот тихий, сладко-грустный шум, - я слышу в нём прощальную песнь лета, он нашёптывает мне какие-то особенные слова, они сами собою складываются в песню. А в то же время память, помимо воли моей, восстановляет картины прожитого.
   Откуда-то сверху кричит бабушка:
   - Ты - где?
   Она сидит на краю оврага, разостлала платок, разложила на нём хлеб, огурцы, репу, яблоки; среди всей этой благостыни стоит, блестя на солнце, маленький, очень красивый гранёный графин, с хрустальной пробкой - головой Наполеона, в графине - шкалик водки, настоянной на зверобое.
   - Хорошо-то как, господи! ~ благодарно говорит бабушка.
   - А я песню сложил!
   - Да ну?
   Я говорю ей что-то, похожее на стихи:
   Всё ближе зима, всё заметнее,
   Прощай, моё солнышко летнее!..
   Но она, не дослушав меня, перебивает:
   - Такая песня - есть, только она - лучше! И нараспев говорит:
   Ой, уходит солнце летнее
   В тёмные ночи, за далёкие леса!
   Эх, осталася я, девушка,
   Без весенней моей радости, одна...
   Выйду ль утром за околицу,
   Вспомню майские гулянки мои,
   Поле чистое нерадостно глядит,
   Потеряла я в нём молодость свою.
   Ой, подруженьки, любезные мои!
   Уж как выпадет да первый лёгкий снег,
   Выньте сердце из белой моей груди,
   Схороните моё сердце во снегу!..
   Мое авторское самолюбие нимало не страдает, мне очень нравится песня и очень жалко девушку.
   А бабушка говорит:
   - Вот как горе поется! Это, видишь, девица сложила: погуляла она с весны-то, а к зиме мил любовник бросил её, может, к другой отошёл, и восплакала она от сердечной обиды... Чего сам не испытаешь - про то хорошо-верно не скажешь, а она, видишь, как хорошо составила песню!