Страница:
Сознание, сколь мало ему доверяли даже те, у кого было больше всего оснований ему доверять, до глубины души потрясло Кэсла.
— Извините, что я спрашиваю вас, сэр, но где сейчас ваша жена и ваш мальчик? Мне приказано…
— Утром, когда я услышал про вашего сына, я отослал их отсюда. К моей матери. Она считает, что мы поссорились.
— Ах, значит, одна трудность с пути устранена.
Достаточно согрев руки, мистер Холлидей-старший обошел комнату, оглядел полки с книгами. И сказал:
— Я дам вам за них меньше любого другого книготорговца. Двадцать пять фунтов задатку — это все, что дозволено вывозить из страны. Банкноты при мне. Ваши книги мне подойдут. Вся эта «Мировая классика» и «Для всех и каждого». Их не переиздают, хоть и следовало бы, а если переиздают, то цены!..
— Мне казалось, — заметил Кэсл, — что нам следует спешить.
— За последние пятьдесят лет, — сказал мистер Холлидей, — я научился делать все не торопясь. Стоит устроить спешку — и наверняка наделаешь ошибок. Если у вас есть полчаса, внушайте себе, что у вас их три. Вы что-то сказали, сэр, насчет виски?
— Если в нашем распоряжении есть время… — Кэсл налил виски в два стакана.
— Время у нас есть. Я полагаю, у вас приготовлен чемодан со всем необходимым?
— Да.
— А как вы намерены быть с собакой?
— Очевидно, оставлю пса здесь. Я об этом не думал… Может быть, вы могли бы отвезти его к ветеринару.
— Неразумно, сэр. Если начнут его искать, протянется ниточка между вами и мной, а этого делать не стоит. Так или иначе, надо, чтобы пес часа два-три посидел тихо. Он лает, когда остается один?
— Не знаю. Он не привык быть один.
— Я думаю сейчас о соседях — они могут пожаловаться. Кто-то из них может позвонить в полицию, а нам ни к чему, чтобы полицейские обнаружили, что в доме пусто.
— Так или иначе, они достаточно скоро это обнаружат.
— Это уже не будет иметь значения, когда вы благополучно переберетесь за границу. Жаль, что ваша жена не взяла с собой пса.
— Она не могла. У мамы есть кошка. А Буллер мгновенно кидается на кошек.
— Да, боксеры обычно дурно себя ведут, когда дело касается кошек. У меня самого есть кот. — Мистер Холлидей потрепал Буллера за уши, и Буллер завилял хвостом. — Так оно и выходит, как я сказал. Когда спешишь, непременно о чем-то забываешь. К примеру, о собаке. У вас есть погреб?
— Не звуконепроницаемый. Если вы думали запереть его там.
— Я заметил, сэр, что в правом кармане у вас, похоже, лежит оружие… или я ошибаюсь?
— Я подумал, если придет полиция… В нем всего одна пуля.
— Советчиком было отчаяние, сэр?
— Я еще не решил, воспользуюсь ли я им.
— Я бы предпочел, чтобы вы отдали его мне, сэр. Если нас остановят, у меня хоть есть разрешение на ношение оружия: магазины ведь нынче грабят. Как его зовут, сэр? Я имею в виду пса.
— Буллер.
— Иди сюда, Буллер, иди сюда. Вот умница. — Буллер положил морду на колено мистера Холлидея. — Умница, Буллер. Умница. Ты же не хочешь, верно, устроить неприятность такому хорошему хозяину. — Буллер помахал обрубком хвоста. — Они, похоже, понимают, когда их любят, — заметил мистер Холлидей. Он почесал Буллеру за ушами, и Буллер всем видом показал, что благодарен за это. — А теперь, сэр, если не возражаете, дайте-ка мне револьвер… Ах, ты, значит, убиваешь кошек… Ах, паршивец…
— Выстрел услышат, — сказал Кэсл. — А мы прогуляемся в погреб. Один выстрел — никто и внимания не обратит. Подумают, это выхлопные газы.
— Он с вами не пойдет.
— Посмотрим. Пошли. Буллер, мальчик мой. Пошли гулять, гулять, Буллер.
— Вот видите. Не идет.
— Пора нам двигаться, сэр. Придется вам спуститься со мной. Я-то хотел вас от этого избавить.
— Можете не избавлять.
Кэсл пошел впереди, показывая путь в погреб. Буллер следовал за ним, а мистер Холлидей завершал шествие.
— Я бы не зажигал света, сэр, а то сначала выстрел, потом гаснет свет. Вот это уже может вызвать любопытство.
Кэсл закрыл окно, где некогда был сброс для угля.
— А теперь, сэр, если вы дадите мне револьвер…
— Нет, я сам.
Он вынул револьвер и нацелил его на Буллера, а Буллер, решив поиграть и, по всей вероятности, приняв дуло за резиновую кость, вцепился в него зубами и потянул. Кэсл дважды нажал на спусковой крючок, зная, что в барабане всего одна пуля. Его затошнило.
— Я выпью еще виски, — сказал он, — прежде чем мы двинемся.
— Вы это заслужили, сэр. Странно, до чего привыкаешь к тупому животному. Вот моя кошка…
— Я не любил Буллера. Просто… видите ли, просто я никогда еще ничего живого не убивал.
— Трудно ехать в такой дождь, — заметил мистер Холлидей, нарушая долгое молчание. Смерть Буллера сковала им язык.
— Куда мы едем? В Хитроу? К этому времени паспортный контроль будет уже начеку.
— Я везу вас в отель. Откройте отделение для перчаток, сэр, вы там найдете ключ. Комната четыреста двадцать три. Вам надо только сразу сесть в лифт и подняться. К портье не подходите. Ждите в номере, пока за вами не придут.
— А если горничная…
— Повесьте на дверь бирку с надписью «Не тревожить».
— А потом…
— Этого я не знаю, сэр. Таковы инструкции, которые я получил.
Как воспримет весть о смерти Буллера Сэм, подумал Кэсл. Он знал, что Сэм никогда ему этого не простит. Он спросил:
— А как вы во все это ввязались?
— Я не ввязывался, сэр. Я с юности член партии — втихомолку, если можно так сказать. В семнадцать лет я пошел в армию — добровольцем. Прибавил себе лет. Думал, меня пошлют во Францию, а оказалось — в Архангельск. Четыре года пробыл в плену. Многое я видел и многое узнал за эти четыре года.
— И как там с вами обращались?
— Нелегко было, но в юности многое можно вынести, и потом, всегда был кто-то, кто относился по-дружески. Я научился немного по-русски — во всяком случае, мог служить переводчиком, и они давали мне книжки читать, когда не могли дать еды.
— Книжки коммунистического толка?
— Конечно, сэр. Миссионер ведь дает Библию, верно?
— Значит, вы из тех, кто верит.
— Жизнь у меня всегда была одинокая, должен признать. Понимаете, я ведь не мог ходить на митинги или участвовать в маршах. Даже мой мальчик ничего не знает. Меня используют для разных мелких дел — вроде вашего, сэр. Я не раз вынимал ваши донесения из тайника. О, это был счастливый для меня день, когда вы заходили в мой магазин. Я чувствовал себя менее одиноким.
— И вы никогда не колебались, Холлидей? Я хочу сказать — Сталин, Венгрия, Чехословакия?
— Я достаточно повидал всего в России, когда был молод, да и в Англии в пору депрессии, когда вернулся домой, так что получил инъекцию, которая застраховала меня от подобных мелочей.
— Мелочей?
— Извините меня, сэр, но совесть у нас пробуждается по выбору. Я бы мог назвать вам Гамбург, Дрезден, Хиросиму. Они ведь не поколебали вашей веры в так называемую «демократию»? Наверное, все-таки поколебали, иначе вы бы не были со мной сейчас.
— Это же было во время войны.
— Мы воюем с семнадцатого года.
Кэсл вгляделся в мокрую тьму между «дворниками».
— А вы все-таки везете меня в Хитроу.
— Не совсем. — Мистер Холлидей легонько положил руку на колено Кэсла — так легко, будто в Эшриджском парке с дерева упал осенний лист. — Не волнуйтесь, сэр. Они пекутся о вас. Я вам завидую. Не удивлюсь, если вы увидите Москву.
— А вы никогда там не были?
— Никогда. Ближе всего я был к ней, когда сидел в лагере в Архангельске. Вы когда-нибудь видели «Три сестры»? Я видел только раз, но никогда не забуду, что сказала одна из них — я говорю это себе, когда не могу заснуть ночью: «Продать дом, со всем здесь покончить и — в Москву…»
— Вы бы увидели совсем другую Москву, чем у Чехова.
— А другая сестра вот что говорит: «Счастливые не замечают, зима сейчас или лето. Живи я в Москве, мне было бы все равно, какая погода на дворе». Так вот я говорю себе, когда на душе у меня скверно, что Маркс тоже ведь не знал Москвы, и я смотрю на Олд-Комптон-стрит и думаю, что Лондон по-прежнему город Маркса. И Сохо — это Сохо Маркса. Ведь это здесь был впервые напечатан «Коммунистический манифест». — Из дождя вдруг вынырнул грузовик, дернулся в сторону, чуть не задев их, и равнодушно умчался мимо. — Возмутительные есть люди среди шоферов, — заметил Холлидей, — знают, что с ними в таких катавасиях ничего не случится. Следовало бы нам ввести более суровые наказания за лихую езду. Знаете, сэр, что было нехорошо в Венгрии и Чехословакии — слишком они лихачили. Дубчек был лихачом — так что все очень просто.
— Только не для меня. Я никогда не хотел заканчивать свои дни в Москве.
— Я полагаю, жизнь там покажется вам несколько странной — вы ведь не из наших, — но волноваться не стоит. Я не знаю, что вы для нас сделали, но, должно быть, что-то важное, и уж они позаботятся о вас, можете не сомневаться. Да я не удивлюсь, если вас наградят орденом Ленина или выпустят марку с вашим портретом, как выпустили с портретом Зорге [Зорге Рихард (1895-1944) — выдающийся советский разведчик].
— Зорге был коммунистом.
— И я горжусь тем, что часть пути в Москву вы совершаете на этой моей старой машине.
— Даже если бы мы ехали целый век, Холлидей, вы все равно не обратили бы меня в свою веру.
— Не уверен. Вы же, в конце концов, много сделали, чтобы помочь нам.
— Я помог вам в отношении Африки — только и всего.
— Совершенно верно, сэр. Но вы уже на пути. Африка — это тезис, как сказал бы Гегель [Гегель Георг Вильгельм Фридрих (1770-1831) — крупнейший немецкий философ]. А вы — антитезис, но активная часть антитезиса, так что вы из тех, кто еще придет к синтезу.
— Все это для меня сплошная тарабарщина. Я не философ.
— Боец и не должен быть философом, а вы — боец.
— Не за коммунизм. Сейчас я всего лишь подбитый в бою.
— Они вас в Москве вылечат.
— В психиатрической больнице?
После этой фразы мистер Холлидей умолк. Обнаружил ли он трещинку в диалектике Гегеля, или же это было молчание, продиктованное болью и сомнением? Кэсл так этого и не узнает, ибо впереди, сквозь завесу дождя, засветились, расплываясь, огни отеля.
— Выходите здесь, — сказал мистер Холлидей. — Лучше, чтоб меня не видели. — Мимо них, когда они остановились, тотчас протянулась длинная светящаяся цепочка: передние фары машин зажигали задние фары ехавших впереди. В лондонском аэропорту с грохотом садился «Боинг-707». Мистер Холлидей что-то искал на заднем сиденье. — Я забыл кое-что. — Он выудил с сиденья полиэтиленовый мешок, какие дают в аэропортовских беспошлинных лавках. — Переложите вещи из чемодана сюда, — сказал он. — Портье может заметить, если вы пойдете к лифту с чемоданом.
— Мешок слишком маленький.
— Тогда оставьте то, что не войдет.
Кэсл повиновался. Он понимал: хотя он столько лет занимался секретной работой, в чрезвычайных обстоятельствах этот человек, завербованный в юности в Архангельске, был куда большим знатоком своего дела.
Кэсл нехотя расстался с пижамой, подумав, что в тюрьме ему что-нибудь дадут, и со свитером. «Если я до них доберусь, обеспечат же они меня чем-то теплым».
Мистер Холлидей сказал:
— У меня есть для вас маленький подарок. Книжка Троллопа, которую вы искали. Второй экземпляр вам теперь уже не нужен. Книга длинная, но вам предстоят долгие ожидания. На войне всегда так. Называется роман «Как мы нынче живем».
— Это книга, рекомендованная вашим сыном?
— О, я тут немножко вас обманул. Троллопа читаю я, а не сын. Его любимый автор некто Роббинс. Вы уж извините меня за этот маленький обман: мне хотелось, чтобы вы, несмотря на эту его лавку, немного лучше думали о нем. В общем-то он неплохой мальчик.
Кэсл пожал мистеру Холлидею руку.
— Уверен, что неплохой. Надеюсь, все будет с ним в порядке.
— Помните. Идите прямо в номер четыреста двадцать три и ждите.
С полиэтиленовым мешком в руке Кэсл зашагал к ярко освещенному отелю. У него было такое чувство, будто он уже отрезан от всего, с чем была связана его жизнь в Англии, — даже Сара и Сэм находились вне пределов досягаемости, в доме его матери, который никогда не был для него своим. Он подумал: «Я чувствовал себя в большей мере дома в Претории. Там у меня были дела. А сейчас никаких дел у меня не осталось». Сквозь дождь до него донеслось: «Счастливо, сэр. Самого большого вам счастья». И он услышал, как отъехала машина.
Кэсл даже растерялся: войдя в дверь отеля, он словно попал на карибский курорт. Никакого дождя. У бассейна — пальмы, а наверху — небо, усеянное бесчисленными крошечными звездочками, воздух, который он вдыхал, был теплым, душным и влажным, — ему сразу вспомнились далекие дни, когда он ездил в отпуск вскоре после войны, ну и, конечно, вокруг — как всюду на карибских островах — звучала американская речь. Он мог не волноваться — никто не заметил его: портье за длинной стойкой были слишком заняты приезжими американцами, только что привезенными из какого же аэропорта — Кингстон? Бриджтаун? Мимо прошел черный официант, неся два ромовых пунша молодой паре, сидевшей у бассейна. Лифт был рядом — он стоял с открытой дверью, и однако же Кэсл медлил, не в силах прийти в себя… Молодая пара, сидевшая под звездами, опустила соломинки в бокалы и принялась накачиваться пуншем. Кэсл вытянул руку, чтобы убедиться, что нет дождя, и кто-то за его спиной произнес:
— Да никак это Морис! Ты-то что делаешь в этой забегаловке?
Кэсл дернулся было, намереваясь сунуть руку в карман, и оглянулся. Хорошо, что у него уже не было револьвера.
Говорившего звали Блит — Кэсл поддерживал с ним контакт несколько лет назад, когда Блит работал в американском посольстве в Претории, а потом его перевели в Мексику — наверно, потому, что он не говорил по-испански.
— Блит! — с наигранным восторгом воскликнул Кэсл. Между ними всегда было так. Блит с первой же встречи стал звать его Морисом, а для Кэсла он так и остался Блитом.
— Куда направляешься? — спросил его Блит, но ответа ждать не стал. Он всегда предпочитал говорить о себе. — Я вот направляюсь в Нью-Йорк, — сказал Блит. — А самолет не прилетел. Придется провести здесь ночь. Неплохо задумана эта забегаловка. Совсем как на Виргинских островах. Так и тянет надеть шорты, — жаль, их нет у меня с собой.
— А я думал, ты в Мексике.
— Это уже история. Я теперь снова в отделе Европы. А ты по-прежнему сидишь на самой черной Африке?
— Да.
— Ты тоже застрял?
— Да, вынужден тут болтаться, — сказал Кэсл, надеясь, что уклончивость ответа не вызовет дальнейших расспросов.
— А как насчет «Плантаторского пунша»? Мне сказали, они тут готовят его как надо.
— Давай встретимся через полчаса, — сказал Кэсл.
— О'кей. О'кей. Значит, у бассейна.
— У бассейна.
Кэсл вошел в лифт, Блит последовал за ним.
— Наверх? Я тоже. Какой этаж?
— Четвертый.
— Мне тоже. Прокачу тебя бесплатно.
Неужели американцы тоже следят за ним? В данных обстоятельствах не следовало относить что-либо за счет случая.
— Питаться будешь тут? — спросил Блит.
— Не уверен. Все, видишь ли, зависит…
— Что-то ты явно скрытничаешь, — сказал Блит. — Славный старина Морис.
Они зашагали рядом по коридору. Номер 423 был первым на их пути, и Кэсл долго возился с ключом, пока не проследил, что Блит прошел к номеру 427… нет, 429. Кэсл запер дверь, предварительно повесив бирку с надписью «Не тревожить», и почувствовал себя в большей безопасности.
Регулятор центрального отопления стоял на 75o [по Фаренгейту — 22oC]. Более чем высоко для островов Карибского моря. Кэсл подошел к окну и посмотрел, что там. Внизу был круглый бар, а наверху искусственное небо. Крупная женщина с подсиненными волосами двигалась зигзагами по краю бассейна — должно быть, перебрала ромовых пуншей. Кэсл внимательно оглядел комнату в надежде обнаружить какой-то намек на то, что ждет его в будущем, — вот так же он оглядывал свой дом, ища в нем намека на жизнь прошлую. Две односпальные кровли, кресло, гардероб, комод, письменный стол, на котором не было ничего, кроме бювара, телевизор, дверь в ванную. Стульчак в ванной был опоясан полоской бумаги, заверявшей, что все гигиенически чисто: стаканы для зубной щетки были закутаны в полиэтилен. Кэсл вернулся в спальню и раскрыл бювар — из герба на бумаге он узнал, что находится в отеле «Старфлайт». В перечне ресторанов и баров был один, где играл оркестр и танцевали, — назывался ресторан «Писарро» [Писарро Франсиско (1470/75-1541) — испанский конкистадор, участвовал в завоевании Панамы, Перу, уничтожил государство инков]. А гриль-бар — в противоположность ресторану — назывался «Диккенс», и был еще третий ресторан — самообслуживания, который именовался «Оливер Твист» [т.е. по названию романа английского писателя Чарлза Диккенса (1812-1870)]. «Набирайте на тарелку сколько хотите». На другой карточке ему сообщалось, что автобусы отходят в аэропорт Хитроу через каждые полчаса.
Под телевизором он обнаружил холодильник, в котором стояли миниатюрные бутылочки с виски, джином и бренди, а также тоник и содовая, два сорта пива и четвертушки с шампанским. Кэсл по привычке выбрал «Джи-энд-Би», сел и стал ждать. «Вам предстоят долгие ожидания», — сказал ему мистер Холлидей, вручая Троллопа, и, поскольку делать было нечего, Кэсл принялся читать: «Позвольте представить читателю леди Карбэри, от характера и деяний которой в значительной мере зависит, с каким интересом будут читаться эти страницы; сейчас она сидит за письменным столом в собственной комнате собственного дома на Уэлбек-стрит». Кэсл понял, что эта книга не способна отвлечь его от мыслей о том, чем он живет сейчас.
Он подошел к окну. Внизу, под ним, прошел черный официант, затем Кэсл увидел Влита — тот вышел из лифта и осмотрелся. Конечно же, полчаса еще не прошло, успокоил себя Кэсл, — самое большее — десять минут. Влит еще не мог задуматься над его отсутствием. Кэсл выключил свет в комнате, чтобы Блит, если посмотрит вверх, не увидел его. Блит сел у стойки круглого бара, что-то заказал. Да, конечно, «Плантаторский пунш». Бармен кладет в бокал кусочек апельсина и вишенку. Блит был без пиджака, в рубашке с короткими рукавами — соответственно иллюзии, создаваемой пальмами, бассейном и звездным небом. Кэсл увидел, как он придвинул к себе телефон и набрал номер. Показалось ли ему или Блит, разговаривая, действительно поднял взгляд на окно номера 423? Сообщая о чем? Кому?
Кэсл услышал позади себя звук открываемой двери, и зажегся свет. Быстро повернувшись, он увидел, как в зеркале гардероба промелькнуло отражение человека, — так стремительно двигаются люди, когда не хотят, чтобы их видели; человек был маленький, с черными усиками, на нем был темный костюм, в руке — черный чемоданчик.
— Задержался из-за движения на дорогах, — сказал он, правильно построив фразу, но нечетко произнеся ее по-английски. — Вы приехали за мной?
— У нас маловато времени. Вам надо успеть на ближайший автобус, который отходит в аэропорт. — Он положил на письменный стол чемоданчик и извлек из него сначала авиабилет, затем паспорт, бутылочку с какой-то жидкостью вроде клея, пухлый полиэтиленовый мешок, щетку для волос и гребенку, бритву.
— У меня есть все, что требуется, — сказал Кэсл, сразу сумев найти нужный тон.
Мужчина будто не слышал.
— Как видите, билет у вас только до Парижа, — сказал он. — Это я вам сейчас объясню.
— Но они же наверняка следят за всеми вылетающими самолетами.
— Особенно тщательно они будут следить за тем, который вылетает в Прагу одновременно с самолетом, вылетающим в Москву, — он задержался из-за неполадки с моторами. Случай необычный. Возможно, Аэрофлот ждал какого-то важного пассажира. Так что полиция все внимание нацелит на самолеты, вылетающие в Прагу и в Москву.
— Следить они будут не за самолетами, а за теми, кто проходит паспортный контроль. У выхода на поле они стоять не будут.
— Тут все предусмотрено. Вы должны подойти к паспортному контролю — дайте-ка взглянуть на ваши часы — минут через пятьдесят. Автобус отходит через тридцать минут. Вот ваш паспорт.
— А что я делаю в Париже, если я туда доберусь?
— Вас встретят у выхода из аэровокзала и дадут другой билет. Времени у вас будет ровно столько, чтобы успеть на другой самолет.
— Направляющийся куда?
— Понятия не имею. Все это вы узнаете в Париже.
— К тому времени Интерпол уже оповестит тамошнюю полицию.
— Нет. Интерпол никогда не вмешивается в политические дела. Это против их правил.
Кэсл раскрыл паспорт.
— Партридж, — произнес он, — вы выбрали удачную фамилию. Сезон охоты еще не кончился [Партридж (от англ. Partridge) означает «куропатка»]. — Он взглянул на фотографию. — А вот фотография не сойдет. Я не похож на этого человека.
— Верно. Но мы сейчас подгоним вас под фотографию.
Незнакомец перенес свои орудия производства в ванную. Между стаканами для зубных щеток поставил увеличенную фотографию с паспорта.
— Сядьте, пожалуйста, на этот стул.
Он принялся выщипывать Кэслу брови, затем взялся за волосы: у человека на паспорте была стрижка бобриком. Кэсл наблюдал в зеркале за движением ножниц — он был поражен, увидев, как стрижка бобриком меняет лицо, увеличивает лоб; даже выражение глаз, казалось, изменилось.
— Вы мне сбросили лет десять, — сказал Кэсл.
— Сидите, пожалуйста, спокойно.
Затем незнакомец начал наклеивать ему усики — волосок за волоском; такие усики носит человек застенчивый, не уверенный в себе. Он сказал:
— Борода или густые усы всегда наводят на подозрение. — На Кэсла из зеркала смотрел незнакомец. — Ну вот. Все. По-моему, вполне прилично. — Он сходил к своему чемоданчику и, достав оттуда белую палку, вытянул ее и превратил в трость. Он сказал: — Вы слепой. Предмет всеобщего сочувствия, мистер Партридж. Стюардесса «Эр-Франс» встретит вас у автобуса, который привозит пассажиров из отеля, и проведет через паспортный контроль к вашему самолету. В Париже из аэропорта Руасси вас перевезут на Орли — там у самолета тоже будут неполадки с мотором. Возможно, вы будете уже не мистер Партридж: в машине вам сделают другой грим, дадут другой паспорт. Человеческое лицо можно ведь до бесконечности изменять. Хороший довод против роли наследственности. Рождаются-то люди почти все с одинаковым лицом — представьте себе новорожденного младенца, — а потом под влиянием окружения лицо меняется.
— Представляется все это просто, — сказал Кэсл, — но вот сработает ли?
— Думаем, что сработает, — сказал маленький человечек, упаковывая свой чемоданчик. — А теперь выходите и не забудьте пользоваться тростью. И не двигайте глазами — поворачивайте всю голову, если кто-то с вами заговорит. Старайтесь, чтобы глаза ничего не выражали.
Кэсл, не думая, взял «Как мы нынче живем».
— Нет, нет, мистер Партридж. Слепой вряд ли повезет с собой книгу. И мешок этот тоже оставьте.
— Но у меня там всего лишь чистая рубашка, бритва…
— На чистой рубашке есть метка прачечной.
— А не странно это будет выглядеть, что у меня нет багажа?
— Откуда же это знать паспортному контролю, разве что он попросит у вас билет.
— По всей вероятности, попросит.
— Ну и что? Вы же возвращаетесь домой. Живете вы в Париже. В паспорте есть ваш адрес.
— А кто я по профессии?
— Вы в отставке.
— Вот это, по крайней мере, верно, — сказал Кэсл.
Он вышел из лифта и, постукивая палкой, направился к выходу, возле которого ждал автобус. Проходя мимо дверей, ведущих в бар и к бассейну, он увидел Блита. Блит с нетерпеливым видом поглядывал на свои часы. В этот момент пожилая женщина взяла Кэсла под руку и спросила:
— Вы на автобус?
— Да.
— Я тоже. Позвольте вам помочь.
Он услышал позади себя голос:
— Морис! — Он был вынужден идти медленно из-за женщины, потому что она медленно шла.
— Эй! Морис!
— По-моему, кто-то вас зовет, — сказала женщина.
— Ошиблись.
Он услышал за собой шаги. Выпростал локоть из руки женщины и, повернув, как было сказано, голову, уставился не на Блита, а чуть в сторону. Блит в изумлении смотрел на него.
— Извините, — сказал он. — Мне подумалось…
Женщина сказала:
— Шофер сигналит нам. Поторопимся.
Когда они уже сидели в автобусе, она посмотрела в окно. И сказала:
— Должно быть, вы очень похожи на его знакомого. Он все еще стоит и смотрит нам вслед.
— У каждого, говорят, есть в мире свой двойник, — заметил Кэсл.
Часть шестая
1
— Извините, что я спрашиваю вас, сэр, но где сейчас ваша жена и ваш мальчик? Мне приказано…
— Утром, когда я услышал про вашего сына, я отослал их отсюда. К моей матери. Она считает, что мы поссорились.
— Ах, значит, одна трудность с пути устранена.
Достаточно согрев руки, мистер Холлидей-старший обошел комнату, оглядел полки с книгами. И сказал:
— Я дам вам за них меньше любого другого книготорговца. Двадцать пять фунтов задатку — это все, что дозволено вывозить из страны. Банкноты при мне. Ваши книги мне подойдут. Вся эта «Мировая классика» и «Для всех и каждого». Их не переиздают, хоть и следовало бы, а если переиздают, то цены!..
— Мне казалось, — заметил Кэсл, — что нам следует спешить.
— За последние пятьдесят лет, — сказал мистер Холлидей, — я научился делать все не торопясь. Стоит устроить спешку — и наверняка наделаешь ошибок. Если у вас есть полчаса, внушайте себе, что у вас их три. Вы что-то сказали, сэр, насчет виски?
— Если в нашем распоряжении есть время… — Кэсл налил виски в два стакана.
— Время у нас есть. Я полагаю, у вас приготовлен чемодан со всем необходимым?
— Да.
— А как вы намерены быть с собакой?
— Очевидно, оставлю пса здесь. Я об этом не думал… Может быть, вы могли бы отвезти его к ветеринару.
— Неразумно, сэр. Если начнут его искать, протянется ниточка между вами и мной, а этого делать не стоит. Так или иначе, надо, чтобы пес часа два-три посидел тихо. Он лает, когда остается один?
— Не знаю. Он не привык быть один.
— Я думаю сейчас о соседях — они могут пожаловаться. Кто-то из них может позвонить в полицию, а нам ни к чему, чтобы полицейские обнаружили, что в доме пусто.
— Так или иначе, они достаточно скоро это обнаружат.
— Это уже не будет иметь значения, когда вы благополучно переберетесь за границу. Жаль, что ваша жена не взяла с собой пса.
— Она не могла. У мамы есть кошка. А Буллер мгновенно кидается на кошек.
— Да, боксеры обычно дурно себя ведут, когда дело касается кошек. У меня самого есть кот. — Мистер Холлидей потрепал Буллера за уши, и Буллер завилял хвостом. — Так оно и выходит, как я сказал. Когда спешишь, непременно о чем-то забываешь. К примеру, о собаке. У вас есть погреб?
— Не звуконепроницаемый. Если вы думали запереть его там.
— Я заметил, сэр, что в правом кармане у вас, похоже, лежит оружие… или я ошибаюсь?
— Я подумал, если придет полиция… В нем всего одна пуля.
— Советчиком было отчаяние, сэр?
— Я еще не решил, воспользуюсь ли я им.
— Я бы предпочел, чтобы вы отдали его мне, сэр. Если нас остановят, у меня хоть есть разрешение на ношение оружия: магазины ведь нынче грабят. Как его зовут, сэр? Я имею в виду пса.
— Буллер.
— Иди сюда, Буллер, иди сюда. Вот умница. — Буллер положил морду на колено мистера Холлидея. — Умница, Буллер. Умница. Ты же не хочешь, верно, устроить неприятность такому хорошему хозяину. — Буллер помахал обрубком хвоста. — Они, похоже, понимают, когда их любят, — заметил мистер Холлидей. Он почесал Буллеру за ушами, и Буллер всем видом показал, что благодарен за это. — А теперь, сэр, если не возражаете, дайте-ка мне револьвер… Ах, ты, значит, убиваешь кошек… Ах, паршивец…
— Выстрел услышат, — сказал Кэсл. — А мы прогуляемся в погреб. Один выстрел — никто и внимания не обратит. Подумают, это выхлопные газы.
— Он с вами не пойдет.
— Посмотрим. Пошли. Буллер, мальчик мой. Пошли гулять, гулять, Буллер.
— Вот видите. Не идет.
— Пора нам двигаться, сэр. Придется вам спуститься со мной. Я-то хотел вас от этого избавить.
— Можете не избавлять.
Кэсл пошел впереди, показывая путь в погреб. Буллер следовал за ним, а мистер Холлидей завершал шествие.
— Я бы не зажигал света, сэр, а то сначала выстрел, потом гаснет свет. Вот это уже может вызвать любопытство.
Кэсл закрыл окно, где некогда был сброс для угля.
— А теперь, сэр, если вы дадите мне револьвер…
— Нет, я сам.
Он вынул револьвер и нацелил его на Буллера, а Буллер, решив поиграть и, по всей вероятности, приняв дуло за резиновую кость, вцепился в него зубами и потянул. Кэсл дважды нажал на спусковой крючок, зная, что в барабане всего одна пуля. Его затошнило.
— Я выпью еще виски, — сказал он, — прежде чем мы двинемся.
— Вы это заслужили, сэр. Странно, до чего привыкаешь к тупому животному. Вот моя кошка…
— Я не любил Буллера. Просто… видите ли, просто я никогда еще ничего живого не убивал.
— Трудно ехать в такой дождь, — заметил мистер Холлидей, нарушая долгое молчание. Смерть Буллера сковала им язык.
— Куда мы едем? В Хитроу? К этому времени паспортный контроль будет уже начеку.
— Я везу вас в отель. Откройте отделение для перчаток, сэр, вы там найдете ключ. Комната четыреста двадцать три. Вам надо только сразу сесть в лифт и подняться. К портье не подходите. Ждите в номере, пока за вами не придут.
— А если горничная…
— Повесьте на дверь бирку с надписью «Не тревожить».
— А потом…
— Этого я не знаю, сэр. Таковы инструкции, которые я получил.
Как воспримет весть о смерти Буллера Сэм, подумал Кэсл. Он знал, что Сэм никогда ему этого не простит. Он спросил:
— А как вы во все это ввязались?
— Я не ввязывался, сэр. Я с юности член партии — втихомолку, если можно так сказать. В семнадцать лет я пошел в армию — добровольцем. Прибавил себе лет. Думал, меня пошлют во Францию, а оказалось — в Архангельск. Четыре года пробыл в плену. Многое я видел и многое узнал за эти четыре года.
— И как там с вами обращались?
— Нелегко было, но в юности многое можно вынести, и потом, всегда был кто-то, кто относился по-дружески. Я научился немного по-русски — во всяком случае, мог служить переводчиком, и они давали мне книжки читать, когда не могли дать еды.
— Книжки коммунистического толка?
— Конечно, сэр. Миссионер ведь дает Библию, верно?
— Значит, вы из тех, кто верит.
— Жизнь у меня всегда была одинокая, должен признать. Понимаете, я ведь не мог ходить на митинги или участвовать в маршах. Даже мой мальчик ничего не знает. Меня используют для разных мелких дел — вроде вашего, сэр. Я не раз вынимал ваши донесения из тайника. О, это был счастливый для меня день, когда вы заходили в мой магазин. Я чувствовал себя менее одиноким.
— И вы никогда не колебались, Холлидей? Я хочу сказать — Сталин, Венгрия, Чехословакия?
— Я достаточно повидал всего в России, когда был молод, да и в Англии в пору депрессии, когда вернулся домой, так что получил инъекцию, которая застраховала меня от подобных мелочей.
— Мелочей?
— Извините меня, сэр, но совесть у нас пробуждается по выбору. Я бы мог назвать вам Гамбург, Дрезден, Хиросиму. Они ведь не поколебали вашей веры в так называемую «демократию»? Наверное, все-таки поколебали, иначе вы бы не были со мной сейчас.
— Это же было во время войны.
— Мы воюем с семнадцатого года.
Кэсл вгляделся в мокрую тьму между «дворниками».
— А вы все-таки везете меня в Хитроу.
— Не совсем. — Мистер Холлидей легонько положил руку на колено Кэсла — так легко, будто в Эшриджском парке с дерева упал осенний лист. — Не волнуйтесь, сэр. Они пекутся о вас. Я вам завидую. Не удивлюсь, если вы увидите Москву.
— А вы никогда там не были?
— Никогда. Ближе всего я был к ней, когда сидел в лагере в Архангельске. Вы когда-нибудь видели «Три сестры»? Я видел только раз, но никогда не забуду, что сказала одна из них — я говорю это себе, когда не могу заснуть ночью: «Продать дом, со всем здесь покончить и — в Москву…»
— Вы бы увидели совсем другую Москву, чем у Чехова.
— А другая сестра вот что говорит: «Счастливые не замечают, зима сейчас или лето. Живи я в Москве, мне было бы все равно, какая погода на дворе». Так вот я говорю себе, когда на душе у меня скверно, что Маркс тоже ведь не знал Москвы, и я смотрю на Олд-Комптон-стрит и думаю, что Лондон по-прежнему город Маркса. И Сохо — это Сохо Маркса. Ведь это здесь был впервые напечатан «Коммунистический манифест». — Из дождя вдруг вынырнул грузовик, дернулся в сторону, чуть не задев их, и равнодушно умчался мимо. — Возмутительные есть люди среди шоферов, — заметил Холлидей, — знают, что с ними в таких катавасиях ничего не случится. Следовало бы нам ввести более суровые наказания за лихую езду. Знаете, сэр, что было нехорошо в Венгрии и Чехословакии — слишком они лихачили. Дубчек был лихачом — так что все очень просто.
— Только не для меня. Я никогда не хотел заканчивать свои дни в Москве.
— Я полагаю, жизнь там покажется вам несколько странной — вы ведь не из наших, — но волноваться не стоит. Я не знаю, что вы для нас сделали, но, должно быть, что-то важное, и уж они позаботятся о вас, можете не сомневаться. Да я не удивлюсь, если вас наградят орденом Ленина или выпустят марку с вашим портретом, как выпустили с портретом Зорге [Зорге Рихард (1895-1944) — выдающийся советский разведчик].
— Зорге был коммунистом.
— И я горжусь тем, что часть пути в Москву вы совершаете на этой моей старой машине.
— Даже если бы мы ехали целый век, Холлидей, вы все равно не обратили бы меня в свою веру.
— Не уверен. Вы же, в конце концов, много сделали, чтобы помочь нам.
— Я помог вам в отношении Африки — только и всего.
— Совершенно верно, сэр. Но вы уже на пути. Африка — это тезис, как сказал бы Гегель [Гегель Георг Вильгельм Фридрих (1770-1831) — крупнейший немецкий философ]. А вы — антитезис, но активная часть антитезиса, так что вы из тех, кто еще придет к синтезу.
— Все это для меня сплошная тарабарщина. Я не философ.
— Боец и не должен быть философом, а вы — боец.
— Не за коммунизм. Сейчас я всего лишь подбитый в бою.
— Они вас в Москве вылечат.
— В психиатрической больнице?
После этой фразы мистер Холлидей умолк. Обнаружил ли он трещинку в диалектике Гегеля, или же это было молчание, продиктованное болью и сомнением? Кэсл так этого и не узнает, ибо впереди, сквозь завесу дождя, засветились, расплываясь, огни отеля.
— Выходите здесь, — сказал мистер Холлидей. — Лучше, чтоб меня не видели. — Мимо них, когда они остановились, тотчас протянулась длинная светящаяся цепочка: передние фары машин зажигали задние фары ехавших впереди. В лондонском аэропорту с грохотом садился «Боинг-707». Мистер Холлидей что-то искал на заднем сиденье. — Я забыл кое-что. — Он выудил с сиденья полиэтиленовый мешок, какие дают в аэропортовских беспошлинных лавках. — Переложите вещи из чемодана сюда, — сказал он. — Портье может заметить, если вы пойдете к лифту с чемоданом.
— Мешок слишком маленький.
— Тогда оставьте то, что не войдет.
Кэсл повиновался. Он понимал: хотя он столько лет занимался секретной работой, в чрезвычайных обстоятельствах этот человек, завербованный в юности в Архангельске, был куда большим знатоком своего дела.
Кэсл нехотя расстался с пижамой, подумав, что в тюрьме ему что-нибудь дадут, и со свитером. «Если я до них доберусь, обеспечат же они меня чем-то теплым».
Мистер Холлидей сказал:
— У меня есть для вас маленький подарок. Книжка Троллопа, которую вы искали. Второй экземпляр вам теперь уже не нужен. Книга длинная, но вам предстоят долгие ожидания. На войне всегда так. Называется роман «Как мы нынче живем».
— Это книга, рекомендованная вашим сыном?
— О, я тут немножко вас обманул. Троллопа читаю я, а не сын. Его любимый автор некто Роббинс. Вы уж извините меня за этот маленький обман: мне хотелось, чтобы вы, несмотря на эту его лавку, немного лучше думали о нем. В общем-то он неплохой мальчик.
Кэсл пожал мистеру Холлидею руку.
— Уверен, что неплохой. Надеюсь, все будет с ним в порядке.
— Помните. Идите прямо в номер четыреста двадцать три и ждите.
С полиэтиленовым мешком в руке Кэсл зашагал к ярко освещенному отелю. У него было такое чувство, будто он уже отрезан от всего, с чем была связана его жизнь в Англии, — даже Сара и Сэм находились вне пределов досягаемости, в доме его матери, который никогда не был для него своим. Он подумал: «Я чувствовал себя в большей мере дома в Претории. Там у меня были дела. А сейчас никаких дел у меня не осталось». Сквозь дождь до него донеслось: «Счастливо, сэр. Самого большого вам счастья». И он услышал, как отъехала машина.
Кэсл даже растерялся: войдя в дверь отеля, он словно попал на карибский курорт. Никакого дождя. У бассейна — пальмы, а наверху — небо, усеянное бесчисленными крошечными звездочками, воздух, который он вдыхал, был теплым, душным и влажным, — ему сразу вспомнились далекие дни, когда он ездил в отпуск вскоре после войны, ну и, конечно, вокруг — как всюду на карибских островах — звучала американская речь. Он мог не волноваться — никто не заметил его: портье за длинной стойкой были слишком заняты приезжими американцами, только что привезенными из какого же аэропорта — Кингстон? Бриджтаун? Мимо прошел черный официант, неся два ромовых пунша молодой паре, сидевшей у бассейна. Лифт был рядом — он стоял с открытой дверью, и однако же Кэсл медлил, не в силах прийти в себя… Молодая пара, сидевшая под звездами, опустила соломинки в бокалы и принялась накачиваться пуншем. Кэсл вытянул руку, чтобы убедиться, что нет дождя, и кто-то за его спиной произнес:
— Да никак это Морис! Ты-то что делаешь в этой забегаловке?
Кэсл дернулся было, намереваясь сунуть руку в карман, и оглянулся. Хорошо, что у него уже не было револьвера.
Говорившего звали Блит — Кэсл поддерживал с ним контакт несколько лет назад, когда Блит работал в американском посольстве в Претории, а потом его перевели в Мексику — наверно, потому, что он не говорил по-испански.
— Блит! — с наигранным восторгом воскликнул Кэсл. Между ними всегда было так. Блит с первой же встречи стал звать его Морисом, а для Кэсла он так и остался Блитом.
— Куда направляешься? — спросил его Блит, но ответа ждать не стал. Он всегда предпочитал говорить о себе. — Я вот направляюсь в Нью-Йорк, — сказал Блит. — А самолет не прилетел. Придется провести здесь ночь. Неплохо задумана эта забегаловка. Совсем как на Виргинских островах. Так и тянет надеть шорты, — жаль, их нет у меня с собой.
— А я думал, ты в Мексике.
— Это уже история. Я теперь снова в отделе Европы. А ты по-прежнему сидишь на самой черной Африке?
— Да.
— Ты тоже застрял?
— Да, вынужден тут болтаться, — сказал Кэсл, надеясь, что уклончивость ответа не вызовет дальнейших расспросов.
— А как насчет «Плантаторского пунша»? Мне сказали, они тут готовят его как надо.
— Давай встретимся через полчаса, — сказал Кэсл.
— О'кей. О'кей. Значит, у бассейна.
— У бассейна.
Кэсл вошел в лифт, Блит последовал за ним.
— Наверх? Я тоже. Какой этаж?
— Четвертый.
— Мне тоже. Прокачу тебя бесплатно.
Неужели американцы тоже следят за ним? В данных обстоятельствах не следовало относить что-либо за счет случая.
— Питаться будешь тут? — спросил Блит.
— Не уверен. Все, видишь ли, зависит…
— Что-то ты явно скрытничаешь, — сказал Блит. — Славный старина Морис.
Они зашагали рядом по коридору. Номер 423 был первым на их пути, и Кэсл долго возился с ключом, пока не проследил, что Блит прошел к номеру 427… нет, 429. Кэсл запер дверь, предварительно повесив бирку с надписью «Не тревожить», и почувствовал себя в большей безопасности.
Регулятор центрального отопления стоял на 75o [по Фаренгейту — 22oC]. Более чем высоко для островов Карибского моря. Кэсл подошел к окну и посмотрел, что там. Внизу был круглый бар, а наверху искусственное небо. Крупная женщина с подсиненными волосами двигалась зигзагами по краю бассейна — должно быть, перебрала ромовых пуншей. Кэсл внимательно оглядел комнату в надежде обнаружить какой-то намек на то, что ждет его в будущем, — вот так же он оглядывал свой дом, ища в нем намека на жизнь прошлую. Две односпальные кровли, кресло, гардероб, комод, письменный стол, на котором не было ничего, кроме бювара, телевизор, дверь в ванную. Стульчак в ванной был опоясан полоской бумаги, заверявшей, что все гигиенически чисто: стаканы для зубной щетки были закутаны в полиэтилен. Кэсл вернулся в спальню и раскрыл бювар — из герба на бумаге он узнал, что находится в отеле «Старфлайт». В перечне ресторанов и баров был один, где играл оркестр и танцевали, — назывался ресторан «Писарро» [Писарро Франсиско (1470/75-1541) — испанский конкистадор, участвовал в завоевании Панамы, Перу, уничтожил государство инков]. А гриль-бар — в противоположность ресторану — назывался «Диккенс», и был еще третий ресторан — самообслуживания, который именовался «Оливер Твист» [т.е. по названию романа английского писателя Чарлза Диккенса (1812-1870)]. «Набирайте на тарелку сколько хотите». На другой карточке ему сообщалось, что автобусы отходят в аэропорт Хитроу через каждые полчаса.
Под телевизором он обнаружил холодильник, в котором стояли миниатюрные бутылочки с виски, джином и бренди, а также тоник и содовая, два сорта пива и четвертушки с шампанским. Кэсл по привычке выбрал «Джи-энд-Би», сел и стал ждать. «Вам предстоят долгие ожидания», — сказал ему мистер Холлидей, вручая Троллопа, и, поскольку делать было нечего, Кэсл принялся читать: «Позвольте представить читателю леди Карбэри, от характера и деяний которой в значительной мере зависит, с каким интересом будут читаться эти страницы; сейчас она сидит за письменным столом в собственной комнате собственного дома на Уэлбек-стрит». Кэсл понял, что эта книга не способна отвлечь его от мыслей о том, чем он живет сейчас.
Он подошел к окну. Внизу, под ним, прошел черный официант, затем Кэсл увидел Влита — тот вышел из лифта и осмотрелся. Конечно же, полчаса еще не прошло, успокоил себя Кэсл, — самое большее — десять минут. Влит еще не мог задуматься над его отсутствием. Кэсл выключил свет в комнате, чтобы Блит, если посмотрит вверх, не увидел его. Блит сел у стойки круглого бара, что-то заказал. Да, конечно, «Плантаторский пунш». Бармен кладет в бокал кусочек апельсина и вишенку. Блит был без пиджака, в рубашке с короткими рукавами — соответственно иллюзии, создаваемой пальмами, бассейном и звездным небом. Кэсл увидел, как он придвинул к себе телефон и набрал номер. Показалось ли ему или Блит, разговаривая, действительно поднял взгляд на окно номера 423? Сообщая о чем? Кому?
Кэсл услышал позади себя звук открываемой двери, и зажегся свет. Быстро повернувшись, он увидел, как в зеркале гардероба промелькнуло отражение человека, — так стремительно двигаются люди, когда не хотят, чтобы их видели; человек был маленький, с черными усиками, на нем был темный костюм, в руке — черный чемоданчик.
— Задержался из-за движения на дорогах, — сказал он, правильно построив фразу, но нечетко произнеся ее по-английски. — Вы приехали за мной?
— У нас маловато времени. Вам надо успеть на ближайший автобус, который отходит в аэропорт. — Он положил на письменный стол чемоданчик и извлек из него сначала авиабилет, затем паспорт, бутылочку с какой-то жидкостью вроде клея, пухлый полиэтиленовый мешок, щетку для волос и гребенку, бритву.
— У меня есть все, что требуется, — сказал Кэсл, сразу сумев найти нужный тон.
Мужчина будто не слышал.
— Как видите, билет у вас только до Парижа, — сказал он. — Это я вам сейчас объясню.
— Но они же наверняка следят за всеми вылетающими самолетами.
— Особенно тщательно они будут следить за тем, который вылетает в Прагу одновременно с самолетом, вылетающим в Москву, — он задержался из-за неполадки с моторами. Случай необычный. Возможно, Аэрофлот ждал какого-то важного пассажира. Так что полиция все внимание нацелит на самолеты, вылетающие в Прагу и в Москву.
— Следить они будут не за самолетами, а за теми, кто проходит паспортный контроль. У выхода на поле они стоять не будут.
— Тут все предусмотрено. Вы должны подойти к паспортному контролю — дайте-ка взглянуть на ваши часы — минут через пятьдесят. Автобус отходит через тридцать минут. Вот ваш паспорт.
— А что я делаю в Париже, если я туда доберусь?
— Вас встретят у выхода из аэровокзала и дадут другой билет. Времени у вас будет ровно столько, чтобы успеть на другой самолет.
— Направляющийся куда?
— Понятия не имею. Все это вы узнаете в Париже.
— К тому времени Интерпол уже оповестит тамошнюю полицию.
— Нет. Интерпол никогда не вмешивается в политические дела. Это против их правил.
Кэсл раскрыл паспорт.
— Партридж, — произнес он, — вы выбрали удачную фамилию. Сезон охоты еще не кончился [Партридж (от англ. Partridge) означает «куропатка»]. — Он взглянул на фотографию. — А вот фотография не сойдет. Я не похож на этого человека.
— Верно. Но мы сейчас подгоним вас под фотографию.
Незнакомец перенес свои орудия производства в ванную. Между стаканами для зубных щеток поставил увеличенную фотографию с паспорта.
— Сядьте, пожалуйста, на этот стул.
Он принялся выщипывать Кэслу брови, затем взялся за волосы: у человека на паспорте была стрижка бобриком. Кэсл наблюдал в зеркале за движением ножниц — он был поражен, увидев, как стрижка бобриком меняет лицо, увеличивает лоб; даже выражение глаз, казалось, изменилось.
— Вы мне сбросили лет десять, — сказал Кэсл.
— Сидите, пожалуйста, спокойно.
Затем незнакомец начал наклеивать ему усики — волосок за волоском; такие усики носит человек застенчивый, не уверенный в себе. Он сказал:
— Борода или густые усы всегда наводят на подозрение. — На Кэсла из зеркала смотрел незнакомец. — Ну вот. Все. По-моему, вполне прилично. — Он сходил к своему чемоданчику и, достав оттуда белую палку, вытянул ее и превратил в трость. Он сказал: — Вы слепой. Предмет всеобщего сочувствия, мистер Партридж. Стюардесса «Эр-Франс» встретит вас у автобуса, который привозит пассажиров из отеля, и проведет через паспортный контроль к вашему самолету. В Париже из аэропорта Руасси вас перевезут на Орли — там у самолета тоже будут неполадки с мотором. Возможно, вы будете уже не мистер Партридж: в машине вам сделают другой грим, дадут другой паспорт. Человеческое лицо можно ведь до бесконечности изменять. Хороший довод против роли наследственности. Рождаются-то люди почти все с одинаковым лицом — представьте себе новорожденного младенца, — а потом под влиянием окружения лицо меняется.
— Представляется все это просто, — сказал Кэсл, — но вот сработает ли?
— Думаем, что сработает, — сказал маленький человечек, упаковывая свой чемоданчик. — А теперь выходите и не забудьте пользоваться тростью. И не двигайте глазами — поворачивайте всю голову, если кто-то с вами заговорит. Старайтесь, чтобы глаза ничего не выражали.
Кэсл, не думая, взял «Как мы нынче живем».
— Нет, нет, мистер Партридж. Слепой вряд ли повезет с собой книгу. И мешок этот тоже оставьте.
— Но у меня там всего лишь чистая рубашка, бритва…
— На чистой рубашке есть метка прачечной.
— А не странно это будет выглядеть, что у меня нет багажа?
— Откуда же это знать паспортному контролю, разве что он попросит у вас билет.
— По всей вероятности, попросит.
— Ну и что? Вы же возвращаетесь домой. Живете вы в Париже. В паспорте есть ваш адрес.
— А кто я по профессии?
— Вы в отставке.
— Вот это, по крайней мере, верно, — сказал Кэсл.
Он вышел из лифта и, постукивая палкой, направился к выходу, возле которого ждал автобус. Проходя мимо дверей, ведущих в бар и к бассейну, он увидел Блита. Блит с нетерпеливым видом поглядывал на свои часы. В этот момент пожилая женщина взяла Кэсла под руку и спросила:
— Вы на автобус?
— Да.
— Я тоже. Позвольте вам помочь.
Он услышал позади себя голос:
— Морис! — Он был вынужден идти медленно из-за женщины, потому что она медленно шла.
— Эй! Морис!
— По-моему, кто-то вас зовет, — сказала женщина.
— Ошиблись.
Он услышал за собой шаги. Выпростал локоть из руки женщины и, повернув, как было сказано, голову, уставился не на Блита, а чуть в сторону. Блит в изумлении смотрел на него.
— Извините, — сказал он. — Мне подумалось…
Женщина сказала:
— Шофер сигналит нам. Поторопимся.
Когда они уже сидели в автобусе, она посмотрела в окно. И сказала:
— Должно быть, вы очень похожи на его знакомого. Он все еще стоит и смотрит нам вслед.
— У каждого, говорят, есть в мире свой двойник, — заметил Кэсл.
Часть шестая
1
Она обернулась и ничего не увидела сквозь серое, будто затянутое дымом, окно такси — Морис, казалось, нырнул в воды стального озера и без единого крика пошел ко дну. У нее украли — без всякой надежды когда-либо получить назад — единственное, что ей хотелось увидеть и услышать, и она с возмущением принимала милостивую подачку, — так мясник предлагает жалкий кусок мяса вместо хорошего окорока, который он приберег для более солидного покупателя.
Обед в доме среди лавров был пыткой. Свекровь пригласила гостя — священника с малопривлекательным именем Боттомли [Боттомли (от англ. bottom) — «задница»], которого она звала Эзра, — вернувшегося из Африки, где он занимался миссионерской деятельностью: отменить его визит было никак нельзя. Сара чувствовала себя чем-то вроде экспоната на лекции с диапозитивами, с какими он, по всей вероятности, там, в Африке, выступал. Миссис Кэсл ее не представила. Она просто сказала: «Это Сара», будто Сара была приютской сироткой, что отвечало действительности. Мистер Боттомли до приторности слащаво сюсюкал с Сэмом, к ней же проявлял взвешенный интерес, словно к одной из своих цветных прихожанок. Дили-бом, умчавшаяся при виде их из страха перед Буллером, выказывала теперь усиленное дружелюбие и царапала юбку Сары.
Обед в доме среди лавров был пыткой. Свекровь пригласила гостя — священника с малопривлекательным именем Боттомли [Боттомли (от англ. bottom) — «задница»], которого она звала Эзра, — вернувшегося из Африки, где он занимался миссионерской деятельностью: отменить его визит было никак нельзя. Сара чувствовала себя чем-то вроде экспоната на лекции с диапозитивами, с какими он, по всей вероятности, там, в Африке, выступал. Миссис Кэсл ее не представила. Она просто сказала: «Это Сара», будто Сара была приютской сироткой, что отвечало действительности. Мистер Боттомли до приторности слащаво сюсюкал с Сэмом, к ней же проявлял взвешенный интерес, словно к одной из своих цветных прихожанок. Дили-бом, умчавшаяся при виде их из страха перед Буллером, выказывала теперь усиленное дружелюбие и царапала юбку Сары.