В центре группы скакал, как всегда мрачный, Томас де Ла Плата. Но истинное потрясение я испытал, увидав справа от него на лошади его родную сестру.

Глава 11

   Он специально взял ее с собой, чтобы она наблюдала, как будут измываться над священником. Другой причины ее присутствия я не видел. Лицо Челы было белым, чувствовалось, что она напряжена. Томас, первым спрыгнув на землю, протянул сестре руки. Та с большой неохотой слезла с коня. Взяв Челу под руку, Томас направился к входу в церковь. Шесть или семь человек последовали за ними.
   — Что теперь будет? — шепотом спросил Янош.
   Я бросился к щели в стене и припал к ней. Ван Хорн все также неподвижно сидел на табурете, только на этот раз «томпсон» лежал у него на коленях. Раздался звон шпор, взрыв хохота, и де Ла Плата, обнимая одной рукой сестру за плечи, появился в церкви.
   — Сегодня дела у вас идут неважно, святой отец? — обратился он к Ван Хорну.
   Ван Хорн аккуратно положил автомат обратно на полку и поднялся с табурета.
   — Похоже, что да. Вы довольны?
   — Тем, что не ошибся в этих свиньях? Нет, не особенно, — ответил де Ла Плата и посмотрел на сестру, которую все еще крепко прижимал к себе. — А тебе это принесло хоть какое-то удовлетворение, любовь моя?
   Чувствовалось, что за этой его фразой скрывалось что-то омерзительное. Он явно затеял какую-то гадость. Чела попыталась высвободиться, но он еще крепче прижал ее к себе.
   — Вы должны ее простить, святой отец. Удивительно, но сестра совсем не горела желанием посетить вас. Только по моей настоятельной просьбе она приехала сюда.
   Люди Томаса с винтовками, свисающими с плеч, встав в линию позади своего предводителя, представляли собой отличную мишень, но я знал, что из-за девушки Ван Хорн стрелять не будет. Если я не послушаю Ван Хорна и попытаюсь сам подстрелить Томаса, бандиты в ответ откроют огонь, и Чела окажется в самом центре перестрелки.
   Я не мог видеть выражения лица Ван Хорна, но голос его прозвучал спокойно:
   — Что вы от меня хотите, сеньор? Моей смерти?
   — Не обязательно, — качнув головой, ответил де Ла Плата. — Вы, священник, отсюда уедете. Завтра по той же дороге, по которой вы прибыли, и с теми же, кто вас сюда доставил. Я бы с удовольствием вас повесил, но, к сожалению, я дал сестре слово, и, если она выполнит то, что обещала, я его сдержу.
   Он повернулся и, крепко прижимая к себе сестру, величаво зашагал к выходу. Члены банды гурьбой последовали за ними. Бандит, выходивший последним, презрительно сплюнул на пол. Ван Хорн, спустившись с кафедры, бросился им вдогонку.
   Я подскочил к окну в тот момент, когда Томас вскакивал в седло. Рядом верхом на своей лошади уже сидела Чела. Люди из банды объехали их и отряд был уже готов тронуться в путь, как в дверях церкви появился Ван Хорн и закричал:
   — Сеньор де Ла Плата! Я хочу вам кое-что сказать.
   Дон Томас придержал лошадь, остальные сделали то же самое.
   — Что вам нужно?
   И Ван Хорн громко, чтобы все слышали, произнес:
   — У меня есть образ Святого Мартина из Порреса, который в революцию исчез из церкви. Перед водружением его на прежнее место люди должны пройти с ним по всему селению.
   Все замерли в ожидании, что за этим последует, и только нервный топот копыт нарушал воцарившуюся тишину.
   — Я намереваюсь устроить ход завтра утром. Мы двинемся от церкви в половине десятого.
   Послышался сдавленный крик Челы, но Томас тут же ее успокоил:
   — В этом городке вы не найдете ни единого человека, который примет участие в вашей процессии.
   — Тогда я пойду один.
   Быстрым движением руки Томас де Ла Плата выхватил из-под куртки пистолет. В тот же миг я вырвал у Яноша автомат «томпсон» и, больше не считаясь с присутствием Челы, приготовился в случае необходимости открыть огонь. Правда, на этот раз в опасной близи от Томаса был Ван Хорн.
   Чела, отчаянно закричав, схватила брата за руку. Все приготовились к худшему. Но Томас, помедлив, сунул пистолет обратно в висевшую у него под курткой кобуру.
   — Священник, я сдержу слово, — сказал он. — Чтобы завтра после полудня вас здесь не было. А что касается вашего шествия, только попробуйте его устроить, и я самолично вас прикончу.
   — Один или возьмете в помощь своих людей?
   Глаза Томаса де Ла Плата засверкали огнем. Его лицо побелело, словно раскаленные угли. Но он промолчал, подал знак вооруженным всадникам, и вся банда тронулась в путь.
   Воспользовавшись моментом, я выглянул из окна звонницы, чтобы увидеть их отход, и, заметив в двадцати ярдах от площади разрозненную группу местных жителей, быстро отпрянул назад.
   — Похоже, у Ван Хорна появились прихожане, — заметил я.
   — Боже, сэр, теперь я во все готов поверить, — ответил Янош.
   В сопровождении едва передвигающегося Яноша я спустился по винтовой лестнице и, с опаской поглядывая сквозь разбитые окна, поспешил к выходу.
   Толпа уже стала расходиться, и сквозь нее я увидел выезжающих из селения всадников Томаса де Ла Плата. Ван Хорн, второпях поднявшись на крыльцо церкви, ненароком задел меня и прошмыгнул внутрь, не удостоив даже взглядом. В этот момент я для него как будто не существовал. Войдя в церковь, он снял с головы убор католического священника и, швырнув его на ближайшую скамью, принялся стягивать с себя стихарь.
   — Отлично сработано, — сказал я, когда к нам подошел Янош.
   Ван Хорн бросил на меня яростный взгляд.
   — А что ты от меня хотел, Киф? Чтобы я застрелил женщину?
   — Совсем нет, — ответил я, избегая прямого ответа. — А как объяснить эту блажь, в очередной раз нашедшую на тебя? Я имею в виду твой ход с этой чертовой реликвией. Де Ла Плата был прав. Ни один мужчина, ни женщина, ни даже ребенок Мойяды не рискнет принять участие в этой процессии.
   — В таком случае я пойду один.
   — В расчете посрамить де Ла Плата? Он этого не поймет.
   Ван Хорн ничего не отвечал, и только желвак ходил у него на щеке. Он периодически судорожно сжимал ладони. В тот момент отношения между нами приобрели новые оттенки, которые невозможно выразить словами. Я отлично это почувствовал. Уверен, что и Ван Хорн тоже.
   Подойдя к нему ближе, я тихо, но настойчиво спросил его:
   — Зачем это, Ван Хорн? Ради чего?
   — Да будь ты проклят, Киф! Сам не знаю, для чего, — резко ответил он и, откинув стихарь в сторону, повернулся и зашагал в ризницу.
* * *
   После таких слов говорить было уже не о чем, и мы с Яношем, оставив Ван Хорна в церкви одного, отправились в гостиницу. Морено в баре мы не застали, и я, зайдя за стойку, сам налил нам виски.
   — Ну и что теперь? — спросил Янош.
   — Не спрашивай меня, спроси лучше его самого.
   Он тяжело вздохнул:
   — Знаешь, друг мой, мне это не нравится. Совсем не нравится.
   Янош взял бутылку и налил себе еще виски, а я, оставив его в баре одного, вышел из гостиницы, обогнул ее, сел в «мерседес» и поехал обратно к церкви.
   Я вспомнил, что в звоннице мы оставили оружие. В том состоянии, в котором находился сейчас Ван Хорн, он мог позабыть о нем. Оружие лучше было бы перепрятать в более надежное место, решил я. Хотя это был лишь только повод, чтобы еще раз попытаться расколоть Ван Хорна. Но плану моему не суждено было свершиться: по дороге, взъехав на холм, я встретил священника в компании Морено.
   Поднявшись в звонницу, я перенес все оружие вниз и уложил его обратно в металлический ящик. Затем перенес ящик в машину и поставил в тайник под задним сиденьем «мерседеса».
   Вернувшись в церковь, я сел на скамью и посмотрел на алтарь. Да, подумал я, всю жизнь я обходился без Бога, но все же здесь, в церковном полумраке, при мерцающем свете горящих на алтаре свечей, мне было хорошо и спокойно.
   Неожиданно в дверях показалась Виктория Балбуенас. Еще не переступив порога, она внимательно посмотрела на меня, машинально накинула на голову платок и повязала его под подбородком.
   Я взял девушку за руки и, улыбаясь, усадил ее рядом с собой.
   — Вот видишь, я, несмотря ни на что, жив.
   Это все, что успел сказать я Виктории. На улице послышался крик, затем шум торопливых шагов по лестнице. В дверном проеме появился встревоженный Ван Хорн. Я мгновенно схватился за «томпсон».
   — Он тебе не потребуется, — успокоил меня Ван Хорн. — Жена Морено, она совсем плоха. Никак не может разродиться, а местная повитуха не знает, что делать.
   Я продолжал сидеть, тупо уставившись на него глазами. Он схватил меня за грудь и в мгновение ока поставил на ноги.
   — Боже милостивый, — быстро сказал он. — Парень, ты же четыре года учился медицине. Не так ли?
* * *
   У гостиницы уже собралась толпа из тридцати — сорока местных жителей. У плохих вестей длинные ноги, подумал я. Ван Хорн, осторожно раздвигая толпу, поспешно зашагал к входу. Мы с Викторией последовали за ним.
   Жуткая сцена предстала перед нашими глазами, когда мы вошли в спальню. В ней было человек двенадцать, не меньше.
   Все близкие родственники. Женщины уже вовсю рыдали, громко причитая. Морено, сам со слезами на глазах, был не в состоянии навести в спальне порядок.
   На кровати под простыней, испытывая страшные муки, корчилась в схватках несчастная женщина. Древняя старуха, вероятнее всего повитуха, с лицом словно высушенное яблоко, грязней которой я еще не встречал, склонилась над роженицей.
   — Пусть все убираются, — скомандовал я Ван Хорну. — Все до одного. Повитуха может остаться, только пусть сначала хорошенько вымоет руки. Пусть скорее принесут из кухни горячей воды и мыло.
   Родственники все до одного, протестуя, неохотно покинули спальню. Морено, уже не рассчитывая больше увидеть жену живой, о чем он сам сказал у двери, тоже вышел из комнаты.
   — Молитесь за нее, — тихо сказал им Ван Хорн. — Молитесь, чтобы Святой Мартин из Порреса помог ей.
   Закрыв за ними дверь, он быстро подошел к окну, распахнутому на террасу, и что-то крикнул шумевшей на улице толпе. Я не расслышал, что именно, но думаю, то же самое, что и родственникам Морено. Затем Ван Хорн плотно закрыл в спальне все окна.
   Послышался легкий стук в дверь, и, когда я ее открыл, на пороге с тазом горячей воды и куском дешевого хозяйственного мыла появилась Виктория. Я принялся мыть руки и приказал повитухе сделать то же самое. В ответ старуха, всплеснув руками, выбежала из спальни.
   Стянув с живота роженицы простыню, я согнул ей в коленях ноги и осмотрел. Мне сразу стало понятно, почему повитуха пришла в отчаяние.
   — Ты еще не забыл, как это делается? — спросил Ван Хорн. Чтобы женщина ничего не поняла, мы перешли на английский.
   — При нормальных родах ребенок появляется на свет головой вперед. А в этом случае — ягодицами. Ситуация чертовски сложная.
   — Ты можешь ей помочь? — с надеждой в голосе спросил Ван Хорн.
   — У меня почти не было практики. Но с теорией я знаком.
   Женщина вновь завыла, и я ее, повернув на бок, попытался успокоить. Мне это не удалось. Тогда Ван Хорн, обойдя кровать, взял жену Морено за руку.
   — Не волнуйтесь, все хорошо, уверяю вас, — сказал он. — Мучения ваши скоро закончатся, и у вас будет здоровый сын.
   Голос Ван Хорна вновь изменился. Я уловил в нем сострадание, любовь, можно назвать это как угодно, и абсолютную уверенность в своих словах. Крики женщины перешли в прерывистый стон. Не отнимая руки, она с верой и надеждой смотрела на священника.
   Я отвел Викторию в угол спальни, быстро, но не громко объяснил, что от нее потребуется, и приступил к работе.
   Для удобства мне требовалось подвинуть роженицу к самому краю кровати. Подхватив женщину с обеих сторон, мы с Ван Хорном, продолжавшим успокаивать несчастную, придали ей нужное положение.
   Во время учебы в медицинском колледже я присутствовал при нескольких родах. Но все они проходили по классической схеме и без осложнений. Всего лишь раз мне довелось увидеть роды, аналогичные этим. Но это происходило в больнице. Как я сказал Ван Хорну, теоретически я был подкован. Словно на экзамене перед лицом суровых преподавателей, я сделал глубокий вдох, вспоминая последовательность действий акушера в подобной ситуации.
   Прежде всего нужно было развернуть плод ножками вперед. Все зависело от того, удастся ли мне повернуть его в утробе матери. Осторожно введя руку между ног матери, я понял, что добиться этого вполне возможно, так как ножки у плода разгибались. Действовать надо было крайне осторожно, и я, нащупав пальцем коленку ребенка, слегка надавил на нее. Ножка распрямилась. То же произошло и с другой, когда я повторил манипуляцию.
   В этот миг сеньора Морена жутко закричала и забилась в конвульсиях. Я попросил ее, чтобы она тужилась, и вскоре обе ножки ребенка вышли из утробы матери.
   Виктория, разорвав хлопчатобумажную простыню на несколько частей, стояла рядом наготове. Я протянул ей руки, и она быстро вытерла их насухо. Теперь мне предстояло провести следующий этап.
   Просунув руку между ног младенца и уперевшись большим пальцем ему в крестец, я стал тянуть его на себя до тех пор, пока не показались плечи. Я хорошо помнил, что делать дальше, и осторожно повернул ребенка против часовой стрелки. Затем, подцепив пальцем левый локоть, я вытянул ему всю ручку. Повернув ребенка в противоположном направлении, я проделал то же самое с его правой рукой.
   Прервавшись на секунду, я перевел дух.
   — Как дела? — спросил Ван Хорн по-английски.
   — Пока все хорошо, но сейчас предстоит самое опасное. Извлечь ему голову. Это очень сложно, даже при наличии медицинского инструмента. Если допустить оплошность, то шанс нанести ему черепно-мозговую травму велик.
   Вся сложность заключалась в том, что голова должна была медленно и непрерывно выходить из чрева матери. Об этом я хорошо помнил. Подхватив младенца снизу ладонью правой руки, я просунул ее под ним в матку и ввел средний палец ему в рот. Теперь ребенок всем телом лежал у меня на руке. Затем, положив большой палец левой руки ему на голову и зацепив указательным и безымянным его плечи, я принялся медленно, даже очень медленно, тащить младенца на себя. Чтобы ослабить напряжение матки, я прилагал такие усилия, что у меня на лбу выступили крупные капли пота.
   Наконец мне удалось извлечь ребенка, но я тут же обнаружил, что он не дышит. Тело младенца было отвратительного, почти фиолетового цвета.
   В попытке вернуть младенца к жизни я похлопал его ладонями, но это не помогло. Тогда, взяв у Виктории лоскут ткани и сделав из него жгутики, я очистил от слизи рот и ноздри новорожденного. По отчетливому биению сердца я определил, что ребенок еще жив.
   Осторожно припав к его маленькому ротику, я сделал ему искусственное дыхание. Неожиданно ребенок сделал резкий вдох и залился пронзительным криком. О, это был гимн жизни — самый величественный на земле.
   Виктория почему-то тоже заплакала. Она приняла от меня младенца, и, пока я осматривал плаценту и проверял состояние роженицы, достаточно умело держала его на руках. Теперь все позади, с облегчением подумал я.
   — Мальчик, — объявил я, — если кого интересует.
   Взяв у Виктории завернутого в пеленки новорожденного, Ван Хорн подошел к кровати. Я не слышал, что он сказал матери, но та вновь зарыдала.
   — Все, как вы сказали, святой отец! — выкрикивала она сквозь слезы. — Все, как вы обещали.
   Положив дитя рядом с матерью, Ван Хорн открыл окна и с победоносным видом вышел на террасу. С улицы в спальню донеслись восторженные крики толпы.
   Больше я здесь был не нужен. Теперь можно обойтись и без меня. Я поднялся и, подойдя к двери, открыл ее. На пороге стоял Морено, позади которого толпились женщины. Затолкав меня обратно в комнату, они произнесли много слов благодарности, что было вполне естественно. Вскоре я их все же покинул и, пройдя по коридору, вошел в свой номер.
   Боже, как я устал! Никогда в жизни я не чувствовал себя таким уставшим и одновременно счастливым. Впервые я подарил жизнь человеку, а не отобрал ее. От нахлынувших чувств я ничего не соображал.
   Завалившись на кровать, я уставился в потолок. Дверь в комнату отворилась, и вошла Виктория. Присев рядом, она своими нежными пальчиками принялась поочередно разглаживать морщинки на моем лбу. От ее ласковых прикосновений я сразу провалился в сон.

Глава 12

   Проснувшись в полной темноте, я услышал музыку. Судя по доносившимся до меня звукам, играли на гитарах и мараках, кто-то негромко пел. Свесив с кровати ноги, я нашел спички и зажег лампу. Виктории в комнате не было. Мои ботинки валялись на кровати в ногах. Скинув их на пол, я поднялся и направился к стоявшему в углу умывальнику. Склонившись над тазом, я опрокинул кувшин с водой себе на голову.
   Мне сразу же стало намного лучше. Прихватив полотенце и открыв окно, я, с удовольствием вдыхая прохладный ночной воздух и вытирая голову полотенцем, шагнул на террасу. На противоположной стороне улицы, куда доходил свет из окон гостиницы, я увидел сидящих на бордюрном камне Викторию и Начиту.
   — Виктория! — нежно позвал я.
   Она подняла голову.
   — Почему ты ушла? Иди ко мне.
   Ее побледневшее лицо ничего не выражало.
   — Это запрещено, сеньор, — ответил за нее Начита.
   — Какого черта? — возмутился я. — Подожди, я сейчас к вам спущусь.
   Отыскав свежую рубашку и едва натянув ее на себя, я кинулся вниз по лестнице. Не заглядывая в бар, я выскочил на улицу и чуть было не угодил под копыта лошадей. Чтобы не сбить меня, двое всадников резко натянули поводья.
   Увидев меня выбегающим из дверей гостиницы, Виктория и Начита поднялись. Я схватил девушку за руки.
   — В чем дело? — спросил я.
   — Ее попросили покинуть гостиницу, сеньор, — ответил индеец.
   — Чепуха какая-то, — сказал я.
   — В Мойяде еще не так плохо, — заметил Начита, подернув плечами. — Я знаю места, где индейцам, особенно из племени яаки, вообще запрещено появляться в черте города.
   Ублюдки, а сами вовсю веселятся, подумал я. Спешившись на противоположной стороне улицы, оба всадника уставились на нас. В одном из них я распознал Юрадо, второй был мне незнаком. Пробормотав пару фраз, Юрадо расхохотался. Затем оба повернулись и, поднявшись по ступенькам, скрылись внутри, плотно затворив за собой дверь.
   На улице было совсем тихо, если не считать долетавших из гостиницы приглушенных звуков музыки. От моей былой усталости не осталось и следа. Ничего, кроме печальной злобы и досады на человечество, в эту минуту я не испытывал. И понятно почему.
   Взяв руки Виктории, я коснулся их губами и произнес:
   — Ждите меня здесь. Я только захвачу пиджак, и мы вместе отправимся на вашу стоянку.
   Войдя в холл, я увидел, что дверь бара открыта. Проходя мимо нее, я услышал голос Ван Хорна:
   — Киф, заходите.
   Остановившись в дверях, я увидел в баре столпотворение. Почти все мужчины поселка собрались здесь. Многие из них были уже под градусом. В углу четверо местных с полной отдачей играли на музыкальных инструментах.
   Ван Хорн и Янош сидели за столиком, вплотную придвинутом к барной стойке. Венгр поднял стакан.
   — За нашего героя! — воскликнул он. — Присоединяйтесь к нам, сэр. Я настаиваю.
   Я подошел к ним. За столиком за моей спиной сидел Юрадо со своим приятелем. Полупьяный Морено обносил посетителей бесплатной выпивкой.
   — Вы чем-то недовольны, Киф. Что произошло? — взглянув на меня, промолвил Ван Хорн.
   — Пока я спал, Викторию выгнали из гостиницы.
   Ван Хорн пожал плечами.
   — Таковы обычаи в этой стране. Образ жизни она выбрала себе сама, Киф. Обычно мексиканцы не выносят индейцев.
   — И особенно племени яаки, — вставил Янош. — Они очень жестокие, Киф. Когда я служил в экспедиционном отряде у федералов, там был полковник Куберо. Так он создал себе гарем из пяти женщин этого племени. Вот это были женщины! Насколько я помню, самой старшей из них было всего пятнадцать. За каждую полковник заплатил по сто песо.
   — И вы называете яаки жестокими? — возмутился я.
   — Однажды в горах они устроили ему засаду, — продолжил Янош.
   Он уже достаточно нализался, поэтому произносил слова с расстановкой.
   — Вы бы видели, что они с ним сделали перед тем, как прикончить. Когда мы его нашли, нашим глазам предстала жуткая картина: они вырезали ему оба глаза и вложили их ему в ладони, а в рот вставили его же собственный член.
   — И что вы теперь от меня хотите? Чтобы я начал блевать? — зло спросил я. — Считаю, что, заплатив по сто песо за каждую из этих девочек, он это вполне заслужил.
   Морено с глуповатой улыбкой на лице перегнулся через стойку бара.
   — Эй, сеньор Киф! Мы решили назвать мальчика в честь святого отца Ван Хорна. Не плохо, верно?
   — Чертовски удачная идея, — ответил я счастливому отцу и повернулся к Ван Хорну: — Это что? Еще одно деяние Ван Хорна-чудотворца? Выходит, так?
   Улыбка сползла с лица Ван Хорна, в глазах появилась боль.
   Морено тронул меня за руку.
   — Выпейте со мной, сеньор.
   — Нет, спасибо, — ответил я ему. — Мне не до этого.
   Морено изумленно посмотрел на меня:
   — Не понимаю, сеньор.
   Торопясь, я не успел застегнуть пуговицы на рубашке, и серебряный амулет, подаренный Викторией, свободно болтался на моей груди. Юрадо, подавшись ко мне, взял его в руку.
   — Морено, все очень просто. Сеньор Киф предпочитает нам другую компанию. С более темным цветом кожи, — сказал он и дико захохотал. — Это правда, что говорят о женщинах племени яаки?
   Не дожидаясь ответа, Юрадо разразился гнуснейшей тирадой.
   Я не сомневался в том, что он появился здесь, чтобы спровоцировать конфликт. Не обязательно со мной, хотя я мог бы завестись и с полуслова. Ван Хорн уже начал было подниматься со своего стула, но я усадил его обратно.
   — Буду рад с тобой выпить, — сказал я Морено. — Сейчас вернусь.
   Выходя из бара, я услышал голос Юрадо:
   — Малыш сбежал, чтобы не навалить в штанишки.
   Двое пьяных послушно захохотали.
   Увидев меня выбегающим из гостиницы, Виктория и Начита пересекли улицу и подошли ко мне.
   — Перед уходом меня пригласили выпить.
   По глазам Виктории было видно, что она понимала, что я имел в виду. Понимал это и Начита.
   — Из этого ничего не выйдет, сеньор, — сказал он. — Они просто оплюют нас.
   В этот момент со мной произошло нечто непонятное. Во мне будто все перевернулось, но, стараясь быть хладнокровным, я спокойно сказал:
   — Послушайте меня. Я — Эммет Киф из Страдбаллы и никого не боюсь. Мы сейчас пойдем к ним, и Господь Бог будет с нами. Пусть восторжествует справедливость, а если для этого потребуется проломить пару голов, что ж, я не против.
   Голос мой звучал откуда-то издалека, а тона произносимых мною слов испугался бы сам Финн Качулейн.
   Во мне вдруг вскипела звериная злоба. В этом, по мнению моих знакомых, я был похож на своего отца. Дикость и насилие продолжают царить повсюду. Из-за них мать раньше времени сошла в могилу.
   Молча повернувшись, я направился в гостиницу. Виктория и Начита последовали за мной. Подойдя к двери, я резко распахнул ее и, подобно ураганному ветру, ворвался в бар. Увидев, кто стоит за моей спиной, все сразу же замерли.
   Подойдя к стойке, я положил на нее руку и в упор посмотрел на разинувшего рот бедного Морено.
   — А вот теперь я выпью.
   Повернувшись спиной к Яношу и Ван Хорну, я облокотился на стойку, став лицом к Юрадо и его дружку. Когда я бросил взгляд на Викторию, которая была в паре ярдов от меня, то заметил, что она улыбнулась. Я послал ей воздушный поцелуй. В зале кто-то громко вздохнул, и тут же палец Начиты замер на спусковом крючке старого «винчестера».
   Морено поставил на стойку бутылку хорошего виски и один стакан.
   — Я с друзьями, — подчеркнул я.
   Его лицо исказила боль. Бедняга не знал, как поступить. Ему помог Юрадо. Его огромная лапища обхватила горлышко бутылки.
   — Нет! — рявкнул он.
   Мне в ноздри ударил отвратительный запах огромного, давно немытого тела.
   — Тебе, дружок, еще никто не говорил, что от тебя жутко смердит? — с издевкой спросил я.
   В его глазах застыло неподдельное изумление от того, что кто-то посмел при всех над ним издеваться. Тем более что оскорбление исходило от человека меньше его ростом.
   Он непроизвольно отнял руку от бутылки, а я, схватив ее, с размаху ударил ею Юрадо по голове. Взревев, он попятился назад, и в этот момент я, изловчившись, выхватил у него из кобуры пистолет и бросил его Ван Хорну.
   По лицу Юрадо струилась кровь. Он было начал поворачиваться ко мне корпусом, как я поднял стоящий рядом стул и обрушил его на огромную голову и широченные плечи мексиканца. Я методически наносил удары стулом, пока тот не разлетелся в щепки.
   Юрадо под моим натиском упал на колени и некоторое время простоял в оцепенении. Затем он поднялся с пола и, механически вытирая рукой лицо, уставился на меня.
   — Ну что ж, отлично, ублюдок, — сказал я ему и принял боксерскую стойку. — Давай померяемся силой.
* * *
   Как мне рассказывали, мой дед в молодости боролся за титул сильнейшего тяжеловеса с самим великим Бобом Фитзимсоном.
   С первых дней, проведенных в школе, из-за малого роста меня постоянно кто-то избивал. Некоторое время мне удавалось скрывать побои от родственников. Ссадины и ушибы заживали на мне как на собаке, но в один прекрасный вечер, после того как меня подловили двое парней, учеников лудильщика, я заявился домой с лицом, похожим на сырой кусок говядины.
   Дед мой, Микин Баун Киф, внимательно осмотрел мое лицо. Серые глаза деда были холодны, и даже улыбка, появившаяся на его лице, не смогла скрыть от меня его тревожного взгляда.