— Как вы себя чувствуете?
   — А как бы вы себя чувствовали на моем месте, доктор? Если вы, конечно, доктор. Я так же. Очень хорошо.
   — Ну-с, мое вмешательство больше не требуется. Больной вполне адекватен. Я могу идти?
   — Идите, доктор.
   Помещение, кажется, другое. Оно и должно быть другое. Иначе зачем меня аэрозолями было травить и по затылку прикладывать?
   Другое помещение. Вопрос — какое?
   Окна без решеток. Но с бронированными, непрозрачными стеклами. Мебель обыкновенная и даже не без изящества. Воздух свежий, без затхлости. На камеру не похоже. По крайней мере на обычную камеру.
   Напротив человек. Тоже по виду не следователь. Нормальный мужик. Глаза умные, морда ехидная.
   — Вы можете отвечать на вопросы?
   — Не хочу.
   — А слушать?
   — Слушать могу. Валяйте.
   Так, поехали дальше. Дверь бронированная, хотя и отделана ореховым деревом. Замок с секретом. И еще наверняка задвижка с наружной стороны. За дверью полная неизвестность. То ли вторая дверь, то ли караулка со взводом отдыхающей охраны. В общем, глухая дверь. Просто так, без дополнительной информации, пытаться уходить этим путем бесполезно.
   Что еще? Окно?..
   А может, не играть в умные игры, может, по-простому шарахнуть своего собеседника табуреткой по голове, Пока они еще считают меня слабым, и, прикрываясь им как щитом, потребовать машину, оружие и зеленую дорогу?
   Я попробовал пошевелиться.
   Все понял. Не дурак. Не шарахнуть, не потребовать. И даже руки не приподнять. Чем же это таким они меня накачали, что каждый палец в пуд весом стал? Мало того, еще на всякий случай и наручники к правой руке и к спинке кровати пристегнули, Хорошие наручники. Необычные. Не ширпотреб. Я таких, честно говоря, еще и не видел. Эти гвоздем не расковыряешь.
   Крепко засадили. Интересно, что это за удальцы такие?
   — Вы, я так понимаю, раздумываете, как бежать? — подал голос сидящий напротив человек, — Сразу скажу — без толку. И дело даже не в этом, в общем-то, очень надежном помещении, не в наручниках. Дело в том, что вам просто некуда бежать. Откуда — да, есть. А вот куда… Вы таких дел успели наворотить, что принять вас никто не захочет. Опасны вы всем стали. Как холера. Разве только одни мы согласимся вам приют дать. Не бесплатно, конечно. За хорошее к нам отношение.
   Ваша игра сыграна. Вы теперь — отходы производства. Зола. Раньше, когда в вас была вкраплена информация, цена ваша была поболе. Но информацию вы отдали. И цена вам стала бросовая. Никто теперь за вас воевать не будет. Смысла нет. Вы слишком мелки, чтобы ломать за вас копья. Так что думайте.
   — Что вам от меня надо?
   — Вас. Вы оказались отменным специалистом. Разбрасываться такими — непростительная роскошь.
   — А в качестве вступительного взноса, конечно, информация? Это я уже знаю. Это мы уже проходили.
   — Нет. Вы ошибаетесь. Информация нам не нужна. Все, что нам надо знать, мы знаем. Мы знаем даже больше, чем вы.
   Ну тогда я вообще уже ничего не понимаю. Ничегошеньки! Зачем они меня повязали, если им безразличны заключенные в моей голове знания? И зачем тогда оставили в живых? Это противоречит всякой здравой логике. Если человек не нужен — его оставляют в покое. Если хотят избавиться — убивают. Если оставляют в живых, но не оставляют на свободе — хотят что-то узнать. Куда уж проще.
   А здесь ни то, ни другое, ни третье?
   Что-то четвертое? Но что?
   Представить невозможно!
   Может, меня так по голове припечатали, что я способность здраво мыслить утратил? Но тогда тем более не понятно, к чему я им такой дефективный.
   — Не ломайте голову. Я сказал вам правду. Нам нужны вы.
   — Урожай, что ли, с полей убирать по разнарядке, чтобы более ценных работников с рабочих мест не срывать?
   Он только вздохнул в ответ.
   — Ладно, давайте вскрывать карты.
   Дальше он мне рассказал такое, что у меня уши в трубочку сворачиваться стали в знак протеста. Он рассказал мне все!
   Вначале о понятном. О заговоре. О планах покушения. Об учебном лагере. О неудавшейся Акции. Он знал такие детали, о каких я даже не ведал. Впрочем, это меня не удивило. На то он и заговорщик, чтобы знать о заговоре все.
   Но он рассказал о том, о чем не мог знать в принципе!
   Он рассказал о Конторе, о которой в стране были осведомлены всего несколько человек! Он рассказал о расслоении внутри Конторы, о чем не догадывался даже я, ее непосредственный работник!! Он рассказал о гибели в метро моего Куратора. И о Кураторе Куратора (!), вышедшем на меня впоследствии.
   Боюсь, он мог рассказать и о самом главном начальнике Конторы, если бы я его попросил! Только я просить не стал. Страшно. Такие сведения в голову запускать, все равно что серебряный рубль в медную копилку вталкивать. Лопнет копилка. Рассыплется на куски. Ну его.
   Меньше знаешь — дольше живешь. Хоть даже лишний час.
   Он действительно знал больше меня. Даже в той сфере, в которой я знал много больше других.
   Он не лгал.
   И я начал догадываться. Я начал постигать истину, которую, если говорить честно, мне бы постигать не хотелось.
   Я задал ему вопрос. Один. Но самый главный для меня.
   Он на него ответил! Исчерпывающе.
   На этот вопрос мог ответить только человек, который читал мой рапорт. И больше никто.
   Он читал мой рапорт!
   Он читал рапорт, который я из рук в руки вручил Президенту!
   Дальше была безнадежность! Дальше я мог только капитулировать.
   — Что я должен делать?
   — Служить нам и вместе с нами.
   — Как?
   — Честно.
   Больше он не сказал ни слова.
   — Думайте. Я приду завтра.
   Я думал всю ночь. И не придумал ничего. Они были сильнее по всем пунктам. Вкруговую. Я попал в положение хорошо натасканной собаки, которую судьба вывела вдруг против тигра. Да, я умел лаять, наскакивать, рвать глотки. Я умел много больше других собак. Но я не умел побеждать в схватке с тигром! У нас были разные весовые категории. Единственное, что я мог, — это укусить полосатого великана за хвост и мгновенно погибнуть под ударом могучей лапы.
   Лезть в подобную не сулящую ни славы, ни победы драку — себя не уважать. Я не сторонник колочения лбом по броне танка. Если, конечно, тот лоб не бронебойный. Я привык бросаться в драки, которые обещают хотя бы один шанс на победу из ста. Хотя бы полшанса. И еще я бросаюсь в драку, когда за моей спиной кто-то стоит. В этот раз за моей спиной была пустота.
   Мне действительно некуда было бежать. И незачем. Президент предал меня. Он получил то, что желал, и отдал переставшую ему быть нужной пешку. Я не прошел в ферзи. Хотя и дошел до последнего ряда клеток. Меня просто сбросили с доски щелчком пальца.
   Идейная борьба кончена. Идейная борьба оказалась фикцией. Мне некому больше служить. Мне бы теперь только жизнь спасти. Если ее еще имеет смысл спасать.
   — Вы предложили вскрыть карты? Давайте вскроем последнюю, — потребовал я в начале нашего следующего разговора. — Меня сдал Президент?
   — Вам обязательно нужно это знать?
   — Обязательно. Без этого дальнейшего нашего разговора не получится.
   — Вы знаете пословицу про спящего льва, которого лучше не дергать за усы?
   — Меня сдал Президент?
   — Одумайтесь! Человеку не всегда полезно знать то, что он хочет знать. Ведь вы же не стали спрашивать меня о Руководителе своего Учреждения. На это у вас хватило разума.
   — Меня сдал Президент?
   — Вы все равно не сможете осознать правду, даже если узнаете ее…
   — Президент? Я спрашиваю последний раз и после этого замолкаю.
   Тишина. Наверное, целую минуту.
   И ответ. О котором я догадывался заранее. Который я не хотел слышать.
   — Да. В какой-то степени.
   — Значит, сдал!
   — Я предупреждал — вы все неправильно поймете…
   — Сдал!
   — У вас будут еще вопросы?
   — Будут…
   Теперь я не хотел молчать. Теперь мне было не для кого молчать. Теперь мне было все равно. И-я задал давно мучивший меня вопрос:
   — Президент был в машине? Тогда. Во время покушения.
   Пауза на размышление.
   — Был.
   И вдруг я осознал всю двусмысленность своего вопроса и всю убийственную однозначность ответа на него. Я понял, что, сам того не желая, и его, и себя загнал в ловушку.
   — Откуда вы это знаете?!
   — Потому что я планировал это покушение. По просьбе Президента.
   Я не понял, что он сказал. Я не мог понять, что он сказал. Я не хотел понять, что он сказал.
   — Покушения не было? НЕ БЫЛО?!!
   — В том смысле, в каком понимаете вы, — нет!
   Наверное, я действительно зря дергал за усы дремавшего льва. Наверное, он был прав, предупреждая меня о моей глупой затее.
   ПОКУШЕНИЯ НЕ БЫЛО!
   Теперь это было очевидно.
   Президент подкладывал бомбу сам под себя! Президент разыгрывал какую-то хитрую комбинацию, в которой ему нужны были жертвы. Ему нужны были жертвы, чтобы развязать себе руки.
   Президент поджигал рейхстаг!
   — Вы все правильно поняли, — сказал, словно прочитал мои мысли, мой похожий на сатану собеседник. — Президенту действительно нужны были жертвы. И еще ему нужны были враги. Безжалостные. Только они могли объяснить поворот к более жесткой политике. Только они могли удержать трон от раскачки.
   Конечно, он мог попытаться спровоцировать выступления реальных врагов, но тогда он бы рисковал утратить контроль над ситуацией. Не всякого джинна, выпущенного на волю, можно запихать обратно в кувшин. Он предпочел карманных врагов. Тех, которые делают только то, что нужно. И такие были найдены.
   Естественно, об истинной цене заговора не знал никто. Все делалось по-настоящему. Без дураков. Сбой должен был произойти в последний момент. Мина, которую вы обезвредили, должна была взорваться. Но она должна была взорваться лишь в десятую часть своей мощности.
   Взрыв должен был произойти. Взрыв должен был принести жертвы. Многочисленные жертвы. Но взрыв не должен был причинить никакого вреда Президенту. Так он был рассчитан.
   Радикальные политические изменения всегда мешаются на крови. Иначе не бывает. Нам нужна была немалая кровь, чтобы с ее помощью избежать еще большей. Жертвуя десятками, мы спасали миллионы. Это не самая высокая плата. Это нормальная для большой политики плата. Стандартная. Не мы придумали правила этой игры. Не нам их отменять.
   Потом должно было быть следствие. И введение чрезвычайного положения.
   На скамью подсудимых сели бы совсем не те люди, что придумывали этот теракт. На скамью подсудимых должны были сесть люди, которым надлежало туда сесть. С таким расчетом и готовилось покушение.
   Но в дело вмешался случай. В дело вмешались вы.
   Мы не сумели в должной степени оценить угрозы, исходящей от вас. Вы появились случайно, но вы устраивали нас. Вы прекрасно вписывались в сценарий. Вы должны были изображать противодействующую преступникам сторону. Героя, который ценой своей жизни спасает Президента.
   Вы должны были скомпрометировать лиц, которые были не угодны нам. Вы прекрасно справились со своей задачей. Пытаясь отыскать ходы к Президенту, вы, сами того не подозревая, подставили очень многих людей. Вы предупреждали о покушении, но вас не хотели слушать. Почему? Потому что вы предупреждали людей, которые сами являлись участниками покушения! Такое объяснение вполне устроило бы обывателя.
   Вы сделали свою работу. Но вы сделали ее слишком хорошо.
   Вы действительно спасли Президента. Взрыв был. Но когда дым рассеялся, выяснилось, что не было жертв. Ни одной!
   Взрыв, который должен был в клочья разнести десятки людей, разрушить жилые здания, оказался не опасней новогоднего фейерверка. В такое покушение никто бы не поверил. Папье-маше не убивает. Папье-маше смешит.
   Акция была провалена.
   — Но ведь снайпер был настоящий! Он по-настоящему убил моего человека!
   — Да, снайпер был настоящий. Это была еще одна наша недоработка. Но снайпер был потом. Потом, когда изменить уже было ничего нельзя.
   Настоящий Президент уехал в другую сторону. Настоящий Президент вообще не приезжал в тот город. Так, спустя уже несколько минут после проваленной Акции, решили представить дело мы. Вынужденно представить. Покушения, которые не приносят жертв, не могут служить поводом для немедленного введения чрезвычайного положения.
   Но могут служить поводом для расследования! Вместо того чтобы выбить почву из-под ног врагов, мы сунули им в руки козырную карту. Начав следствие, они неизбежно докопались бы до истины. До истины, которая была бы опасна Президенту много больше, чем дюжина настоящих бомб.
   У нас не было другого выхода, как отработать ход назад. Выстрел прозвучал после.
   Вашего человека мы списали на несчастный случай. Дело, с грехом пополам, замяли. Возможно, мы допустили ошибку. Возможно, не использовали представившийся шанс, но в политике противопоказана импровизация. Политика — наука точного расчета. Чем бы закончилась комбинация с вашим двойником — представить было невозможно. Невозможно даже сейчас, когда известно все.
   — Но ведь Президент мог погибнуть, если бы машина поехала не туда. Действительно погибнуть! По-настоящему.
   — Мог. И нами предусматривался подобный исход. Кроме расчета, политика еще и наука предположений. Он мог погибнуть. Но не мог своей смертью навредить делу.
   — То есть вы хотите сказать…
   — Я ничего не хочу сказать.
   — Нет, уж давайте до конца. До донышка. Вы хотите сказать, что Президент истина не в последней инстанции? Что он в этой игре такая же фигура, как и я. Только чуть покрупнее. Может быть, даже очень крупная. Но не король! Вы это хотите сказать?
   — Я ничего не хочу сказать. Но я не хочу и опровергать вас.
   — С какой целью вы мне все это говорите? — повторил я уже много раз звучавший вопрос. — Чего вы добиваетесь?
   — Сотрудничества.
   — Скажите честно, мне это нужно знать для принятия решения. Игра продолжается?
   — Если это надо для принятия решения, то да. Игра продолжается.
   Теперь я понял все. Я им действительно был нужен. Они не блефовали. Я был нужен им до такой степени, что они отдавали информацию, которую ни в каком другом случае отдать бы не решились. Я был им нужен, чтобы заменить какую-то фигуру. Фигуру, которая не оправдала их надежд.
   Почему именно я? Наверное, потому, что я доказал свою квалификацию практикой. Потому, что они подбирали человека под конкретное дело, для чего требовались конкретные навыки, конкретный стиль мышления и действия. И еще потому, что я уже вошел в дело. Только с противоположной стороны.
   Скорее всего, когда я справлюсь с поставленной задачей, меня спишут со счетов, так же как моего предшественника. А с задачей я, наверное, справлюсь. И… И значит, меня спишут неизбежно.
   Так стоит ли идти на предложенный контакт? Стоит ли идти против своей совести и желания?
   А может, все проще. Может, я опять завязан в какой-нибудь сценарий, который без меня продолжаться не может. Может, кто-то должен меня увидеть? Именно меня, и никого другого. Может, я должен что-то кому-то сказать?
   Но тогда, показав себя или сказав что требуется, я снова стану не нужен. Я снова… уйду в тираж.
   А может быть, все и просто, и сложно одновременно. Просто, потому что им нужен только квалифицированный исполнитель, одноразовый стрелок, роль которого могу сыграть я. Сложно, потому что его мишенью должен стать… а почему, собственно говоря, нет — Президент. Президент!
   Может быть, та лжеакция была не лжеакцией. Может быть, я расстроил не бутафорское покушение, а самое настоящее. Ведь, кроме его слов, других доказательств обратного нет. Тогда они промахнулись и теперь хотят бить наверняка. Кандидатура я для этого самая подходящая. Меня Президент теперь опасаться не будет…
   Но не проще ли им, кому он доверяет, сделать это самим? Нет, им нужен заговор. Им нужен заговорщик. Им нужен я.
   Может быть, так? Отчего бы и не так. Ведь политика — наука предположений! Но в этом случае я тем более умру. Как очень опасный свидетель. Даже более верно умру, чем в предыдущих случаях. Замкнутый круг с единственным выходом.
   Так что мне делать? Согласиться, чтобы впоследствии умереть? Или умереть, чтобы не согласиться?
   Меня одолевал сумбур предположений. Мне нужно было остановиться. Нужно было подумать. Мне необходима была пауза, разделяющая раунды.
   — Можно ли окончательный ответ дать завтра?
   — Можно. Можно даже послезавтра. Мы не торопим. Нам важно не время. Нам важен результат. Думайте!

Глава тридцать семь

   Когда наступило завтра, я уже знал ответы на все их предложения. На все их предложения следовало отвечать «нет».
   — Нет!
   Я говорил «нет», но я не собирался умирать! Среди выходов, гарантировавших смерть, я нашел еще один, обещавший жизнь. Только обещавший в пропорции один к десяти. Или к ста. Но я выбрал его. Потому что это был мой выбор. Потому что в этом случае я делал то, что хотел я, а не то, что мне навязывала чужая воля.
   Я хотел жить или, если придется, умереть так, как этого желал я!
   — Нет!
   — Вы осознаете, что у нас нет другого выхода, как уничтожить вас? Вы узнали то, с чем человек не может, не имеет права жить. Из этой комнаты нет другого выхода, кроме как к нам. Другой выход — это смерть!
   — Нет!
   — Это упрямство? Или детский романтизм? Решили поиграть в героя? Так ваших патриотических порывов никто не оценит. С вами общаюсь только я. А я в романтизм не верю. Разве только в глупость.
   — На что вы рассчитываете?
   — На ваш здравый рассудок.
   Я не лгал. Я рассчитывал именно на это. На другое мне рассчитывать было бессмысленно. Спасать меня было некому. Эту битву я начал в единственном числе и проиграл в одиночестве. Бежать — некуда. И невозможно. Растворенные в моей крови наркотики держали меня надежней, чем полк отборных головорезов-охранников. Даже когда меня придут убивать, я смогу только закрыть глаза. И еще сказать, не выбирая выражений напоследок, что я думаю о своих убийцах. Это максимум из возможного для меня сопротивления.
   Хотя, наверное, я даже не замечу, как умру. Мне просто прибавят дозу наркотика.
   Единственную надежду обещала торговля. Торговля, которая начиналась со слова «нет».
   — Нет!
   — Мой здравый рассудок начинает сомневаться в здравости вашего. Может быть, вы умом тронулись от пережитого стресса? Вы хотите торговаться? Но чем? Торговаться может человек, имеющий либо товар, либо средства. Вы не имеете ни того ни другого. Вы банкрот. Условия нашей с вами сделки я до вашего сведения довел. Других не будет. Либо вы соглашаетесь, либо вы отказываетесь. И умираете.
   Мой здравый рассудок вам не поможет.
   — И тем не менее.
   — Хватит интриговать. Выкладывайте, чего вы добиваетесь?
   — Вашего спасения.
   — Моего?!
   — Да, вашего. Именно вашего.
   Кажется, он действительно подумал, что я сошел с ума. Спеленатый по рукам и ногам узник предлагает помощь своему тюремщику! Как такое может быть? Никак! Реально не может. Реально у меня нет ни одного шанса на спасение, кроме как пойти на службу к новым хозяевам. Да и это не спасение. Только отсрочка исполнения приговора.
   Реально — нет.
   А если на грани реальности?
   Есть же еще такое понятие, как везение. Но не всегда же вьшгрывает тот, кто имеет на руках все козыри. Иногда выигрывает тот, кому везет. Тот, кто не боится блефовать. Я не боюсь. Я уже ничего не боюсь. Ухудшить свое положение я не могу. Хуже — не бывает! Только лучше.
   Если для достижения своих целей мне надо блефовать, изображая страшилу, я буду изображать страшилу. Я буду путать! Я сам себя испугаюсь, лишь бы мне поверили. Только они, вера и страх, могут вытащить меня отсюда! Вера в мои возможности и страх пред последствиями, которые могут иметь место, если я ими воспользуюсь. Ну что, попробуем? Запустим пробный шар?
   — Как вы думаете, как воспримет страна неоднозначное, мягко говоря, участие Президента в покушении на самого себя? И что станет с вами, если кто-то, допустим, тот же Президент, узнает содержание наших разговоров? Что сделает он, поняв, что он не король? Что кое-кто его таковым не считает?
   Мой собеседник расхохотался.
   — Кто может ему поведать о том, о чем никто не знает? Кроме меня, еще нескольких не заинтересованных в разглашении тайны лиц и вас, фактически покойника? Или вы настолько наивны, что надеетесь, сыграв с нами в согласие и получив свободу, использовать ее для очередной встречи с ним или с прессой? Так смею вас заверить — этого не будет. Ни встречи, ни разговоров, ни интервью. Во-первых, вы не сможете ни с кем встретиться чисто физически. Уж об этом мы позаботимся. Во-вторых, вы менее чем кто-либо будете в подобных контактах заинтересованы. Вы станете одним из нас. Вы пройдете крещение делом. Только так вы сможете выйти из этой комнаты. Вы же знаете, как это делается. Вы же профессионал.
   Я знаю, как это делается. Не как в кино, где разведчику иностранной державы верят на слово. Разведчику иностранной державы верят только после того, как измарают его грязью с ног до головы. Так, чтобы на родине отмыться было нельзя. Тогда ему верят — когда хода назад уже быть не может. Для того, для валяния в дерьме, дегте и куриных перьях и еще обязательно крови, есть особые специалисты. Высококвалифицированные. Представляю, что они сотворят со мной, согласись я на сотрудничество. Я действительно к Президенту ближе чем на версту не подойду.
   Тут он прав. Этого они добиться смогут.
   Но дело в том, что мне не надо подходить к Президенту. Мой голос здесь ничего не решает.
   — А если свидетельствовать буду не я? Если свидетельствовать будете вы? Вам Президент поверит?
   — Мне?! Вы все более меня удивляете, романтический «юноша». Вы допускаете, что я способен свидетельствовать против себя? Я похож на мазохиста? На человека, который получает удовольствие оттого, что его жилы мотают на вертел? И как вы понимаете, дело даже не в Президенте. Президент готов скушать и не такую пилюлю. Президенту деваться некуда, как есть такие пилюли пачками. Ему нужна опора. Хоть какая-нибудь. Хоть такая, как мы, раз другой нет. Президент не услышит то, что ему скажут. Даже то, что ему скажу я. Просто не услышит! Он предпочтет быть глухим, чем голым перед сворой мечтающих его растерзать противников.
   Это политика. В политике дружат не с теми, кому доверяют, а с теми, с кем выгодно в данный конкретный момент. В политике вообще не дружат. Дело не в Президенте. Дело в единомышленниках. В тех, кто стоит за моей спиной. Здесь вы правы. Здесь в случае разглашения информации пощады не будет. Здесь закусают до смерти. Самые кровожадные псы всегда обитают в родной стае. Но что меня заставит подставиться под удар своих же друзей? Вы? Это каким же образом вы умудритесь убедить меня взойти на эшафот? Обещанием вечного загробного блаженства? Тут я, возможно, и соглашусь. Все-таки вечное. Но только если вы подтвердите свои полномочия. Докажете, что прибыли личным полпредом Господа Бога. Явите чудо! Или представите верительные грамоты. Нет грамот? Значит, и нет разговора. На других условиях я идти на сотрудничество с вами, идти на разговор с Президентом не согласен.
   — А вам не надо идти. Вам не надо говорить. За вас скажут другие.
   — За меня могу сказать только я.
   — Или ваши показания. На мгновение он задумался.
   — Ты знаешь что-то такое, что не знаю я. Только это может объяснить твою на смертном одре наглость. Ты скажешь это «что-то». Неизбежно. Так лучше говори сейчас.
   Мы перешли на «ты»? У меня появился еще один высокопоставленный приятель? Тогда, надеюсь, он не очень обидится на мой следующий ход.
   — В таком случае считайте, я располагаю стенограммой нашего разговора. От первого до последнего слова.
   Он замер. Покраснел от напряжения глазами. Но очень быстро взял себя в руки.
   — Если ты хотел меня удивить, ты достиг желаемого. Стенограмма разговора — это удар под дых. Только я не помню, чтобы расписывался на листах. И не заметил, чтобы ты водил ручкой по бумаге. Я вообще не заметил, чтобы ты поднимал руки.
   — А мне не надо водить карандашом по бумаге. За меня пишет техника. За меня стенографирует микрофон.
   — Нечто подобное я и ожидал услышать. Страдаем манией величия? Или держим за дураков противника?
   Ты думаешь, мы не исщупали тебя с ног до головы, когда ты находился в бессознательном состоянии? Ты чист, как слеза младенца.
   — Вы проверяли только одежду. В лучшем случае меня снаружи. Но вы не проверяли меня внутри.
   Если сомневаетесь, вызовите медиков, я покажу им место, где спрятан микрофон.
   — Ты шутишь?
   — Ничуть.
   — Тогда мы обойдемся без медиков. Нам ни к чему лишние свидетели. Наше дело касается только нас. Тебя и меня.
   Микрофон вытаскивал один из охранников. Без обезболивания. С помощью простого ножа. Сантименты кончились.
   Я терпел молча, моля судьбу только об одном — нет, не о скорейшем завершении «операции», о том, чтобы техника не подвела. О том, чтобы микрофон был в рабочем состоянии. В просто зашитую в мышцы железку никто не поверит.
   Вот уж не предполагал, что не сработавший тогда, когда на него была вся ставка, микрофон пригодится сейчас.
   — Ну как?
   Хотя зачем я спрашивал. Я ответ на лице видел.
   — Это действительно микрофон.
   — Имитацией не пользуемся.
   — А где в таком случае приемник?
   — Приемник курсирует, точнее курсировал в полутора километрах от микрофона. Сейчас кассеты с записью лежат в надежном месте. Пока лежат, но в любой момент им можно приделать ноги. Надеюсь, вы не предполагаете, что я вшил микрофон просто так, забавы ради. Я бы мог найти себе менее болезненные и менее затратные развлечения.