Я прожил в нашей опустевшей квартире месяц, а затем — решился и прыгнул к деду в далекое будущее, на сто лет вперед.
 
***
 
   Мне и раньше приходилось прыгать, только на короткие дистанции. При этом не ощущаешь ничего: вот ты выставил стрелочками время чтобы чип рассчитал угол орбиты, вот ты сел на корточки, прижал клипсу к груди, чтобы без проблем попасть всем телом в сдвиговую область, и нажал кнопку старта. И все. Ты продолжаешь сидеть, и твой палец давит кнопку, только вокруг уже другое время. Иногда — немного закладывает уши, потому что атмосферное давление разное.
   Я вышел в гостиную, сел на пол, долго не решался, а затем все-таки нажал. Уши заложило сильно, и меня немного качнуло — видно, скачок давления оказался значительным. Со всех сторон обступала бархатная темнота — видимо я попал в ночь. Я знал, что ошибка позиционирования при прыжке на сто лет должна составлять плюс-минус два месяца, но понятно, что этого никто не проверял, а кто проверял — тот никому уже не рассказывал. Так что может и больше, кто знает?
   Темнота казалась абсолютной еще и потому, что здесь стояла полная тишина. Лишь тихо пели сквозняки и билось мое сердце. Через несколько секунд глаза привыкли, и я стал различать контуры.
   Окно гостиной оказалось разбито, а небо — затянуто тучами и почти не давало света. Фонари на улице не горели. Все вокруг оказалась завалено ветхим хламом. Я потянулся рукой к клавише выключателя — она оказалась непривычно шершавой. Нажал — и пластик под моими пальцами рассыпался в мелкую крошку.
   Сердце забилось еще громче. Ночь давила на нервы, я выставил на клипсе двенадцать часов и нажал старт.
   Разом зажегся ослепительный дневной свет, но открывшаяся картина была совсем ужасной. Комната оказалась в полной разрухе, остатки шмоток покрыты толстым слоем земли, песка и пыли, а в углу под потолком торчало здоровенное гнездо, похожее на бумажный шар, но тоже старое и ветхое — насекомые давно его покинули.
   Я прошел в дедушкину комнату. И сразу увидел его. Он лежал на своей тахте в той позе, в которой мы его отправили. Твердый, совершенно высохший скелет в клочьях халата. Рядом в пыли лежали конверты с клипсами — те письма, которые я посылал из его комнаты. Некоторые свежие, некоторые желтые — я посылал их примерно на один и тот же срок, но позиционирование работало с большим размахом. Мешочек с табаком лежал на полу. Я развязал его и вытащил листок последнего письма — того самого, что я написал два года назад после школьных выпускных. Лист пожелтел, и буквы местами расплылись от сырости. Я бросил его и кинулся прочь.
 
***
 
   Город оказался брошенным — асфальт зарос сорняками, некоторые дома рухнули под своей тяжестью и лежали в руинах. Казалось, здесь уже много десятков лет не ступала нога человека. А где она тогда ступала? У нас конечно не столица, но город не из мелких.
   Я тупо шагал вперед, перебираясь через камни и обходя мусорные завалы, и в голове моей не было никаких мыслей. Почему-то мне сейчас не жалко было деда — все-таки я уже давно привык и смирился с тем, что его нет. И даже не жалко было маму, хотя когда прыгал, оставалась крошечная надежда, что здесь я встречу ее и деда живыми и здоровыми. А жалко мне было себя. Куда я попал? Что я теперь буду делать? И куда же они все делись, люди?! Ведь они не могли совсем исчезнуть, выродиться за сто лет? Не могли же все вместе прыгнуть в будущее — наверняка остались какие-то поселения, какие-то упертые фанатики… А те, кто прыгнул — куда же они прыгнули? Может, где-то в будущем есть база, точка сбора, где наконец-то собралась заново и расцвела цивилизация как надо?
   Я дошел до Площади Радио — она оказалась завалена кусками бетона и бордюрного камня. Создавалось впечатление, будто каменный лом принесли сюда специально и бросили как попало. Я пригляделся и увидел стрелку, выложенную из камней. Проследил за ней взглядом — и понял, что каменный лом на площади образовывал надпись: «Люди! Встречаемся здесь в году 3000!»
   Честно скажу — у меня мелькнула мысль вернуться сперва в квартиру, собрать там письма, на которых оставались почти новые клипсы со свежими батарейками, походить по брошенным домам и напихать по карманам утвари — вдруг в будущем это кому-нибудь пригодится? Но уж очень хотелось поскорее убраться из этого пыльного ада и увидеть живые человеческие лица.
   Я прикинул, сколько времени осталось до года 3000, а затем немного схитрил: добавил еще пятьдесят лет, чтобы человечество успело убрать весь мусор, привести в порядок город и восстановить цивилизацию. Затем мне пришло в голову, что я наверно не один такой умный, и я добавил еще пятьдесят лет — чтобы уже наверняка попасть в самый расцвет.
   И когда я нажимал кнопку, на миг появилась уверенность, что сейчас я окажусь именно там — в солнечном городе, где ученые открыли все законы, и люди счастливы.
 
***
 
   Мир, куда я попал, оказался холодным и черно-белым. Города здесь не было вообще, все оказалось укутано толстым слоем снега и льда. Я стоял на дне котловины, окруженной холмами. А сверху на меня глядело низкое небо темного цвета, словно наверху распылили пепел. И тишина. И мороз. Хотя в первый момент он еще не чувствовался, но я знал, что долго здесь не протяну в своей летней куртке. По крайней мере там, откуда я только что выпрыгнул, еще можно было жить, наверно даже найти воду и каких-то людей, здесь же…
   Я присмотрелся. И то, что поначалу принял за холмы, оказалось развалинами города — просевшие и рухнувшие внутрь себя остовы зданий, засыпанные снегом, землей и мусором. Острые края почерневших каменных плит торчали из-под снега тут и там.
   Я запахнул куртку — мороз стремительно забирался внутрь. И тут, наконец, понял — это все. Конец. Год 3000 — это уже очень далеко. Обратно дороги нет, а дальше будет только хуже.
   Но все равно надо идти дальше, потому что здесь — гибель. Что ж вы сделали суки? Раздробились, разбежались на поиски счастья, и каждый надеялся, что за него продумают, решат и организуют? Поверили дедушкам, что впереди — рай? Кто остался — честно прожили свои жизни и вымерли или ушли куда-то. А мы бросились в далекое будущее как на курорт, не взяв с собой ничего, не продумав ни связи, ни запасного варианта — в уверенности, что на курорте обязательно будут все удобства?
   И тут я увидел на снегу цепочку следов. Они были свежими и явно человеческими, хотя я бы затруднился сказать, во что обут этот человек. Но он прошел здесь совсем недавно! Проваливаясь в снег по колено, я двинулся вперед. Обогнул ближайший холм и увидел вдалеке столб серого дыма, узкий как клинок. Он поднимался из развалин. Запахнув куртку, я побежал туда. В ботинки набился снег, и ноги тут же заледенели.
   Я был уже почти у каменной гряды, откуда тянулся дымовой столб, когда из руин показалось лицо. И я разом остановился. Нас разделяло шагов двадцать.
   Это был человек — мужчина лет сорока. На голове намотано что-то вроде чалмы из пепельно-серых тряпок, одна щека заметно отвисла, словно у него болят зубы, на лбу шрам, и все лицо заросло нечистой клочковатой бородой. Рот мужика был открыт, и оттуда ритмично вырывался белый пар, а колючие глаза смотрели так настороженно, что подходить ближе не хотелось. И сам он не спешил высовываться во весь рост из-за своей каменной гряды.
   — Привет! — сказал я, вскинув руки.
   Бородатый молчал, и лицо его ничего не выражало.
   — Эй! — повторил я нерешительно.
   — С какого года? — пролаял бородач без интонации, но с акцентом. И, не дожидаясь ответа, гаркнул: — Клипсы есть? Батарейки для клипс есть?
   Я опешил на несколько секунд, и бородачу этого хватило: из развалин высунулась трубка и полыхнула огнем. Что-то пронеслось над моей головой, словно весь воздух этой котловины свернули в иглу и продернули сквозь мои уши. И только потом я услышал раскатистый звук выстрела.
   Сжавшись, я упал на снег — чисто машинально. Просто почувствовал, что сейчас надо упасть. И это меня спасло. Тут же над головой грохнуло второй раз, но снова мимо. Раздумывать было некогда: я сжал клипсу в кулаке и нащупал кнопку «мне повезет» прежде, чем раздался третий выстрел.
 
***
 
   Мне не повезло. Мороз тут достигал наверно градусов ста и дул ураган. Черная снежная пелена с ревом пнула меня, подхватила и повезла по сугробам так, что я чуть не выронил клипсу. Пальцы тут же онемели, и я даже не почувствовал, нажали они кнопку «мне повезет» или нет.
   И на этот раз мне повезло. Очень повезло. Хоть от перепада давления я и потерял сознание. Но мне повезло, что я оказался во влажных и теплых джунглях — в парилке, где сразу оттаяли заледеневшие ноги и руки. А когда посмотрел на клипсу — сердце чуть не оборвалось. Крошечному циферблату не хватало места, чтобы показать то число лет, на которое меня швырнуло последний раз. Судя по количеству цифр — десятки миллиардов лет. Если дедушка прав, и механизм клипсы можно сравнить с орбитой, то угол старта настолько приблизился к максимуму, насколько вообще позволяла разрядность клипсы.
   Я не знаю, куда меня выбросило, но здесь оказалось другое небо, другое солнце, и Луна в этом небе всего одна. А сила притяжения — меньше. Зато здесь никто меня не караулил чтобы убить и отнять клипсу и, похоже, здесь можно было жить.
   Я никогда не видел таких растений, зверей и насекомых. Здесь очень странные звери, словно сделанные по единому шаблону. Тому, кто никогда не видел настоящего зверья, может показаться, что они все разные. Но когда я увидел их, то в первый момент решил, что джунгли населены карикатурами на человека. Все звери здесь похожи на людей, только неимоверно одичавших, видозменившихся и опустившихся на четвереньки: у всех у них как на подбор один позвоночник, оканчивающийся головой с костяным шаром черепа, и у каждого ровно четыре лапы — ни больше, ни меньше.
   Может, прав был дедушка, и у будущего действительно нет конца. А может, права была мама, и Солнце действительно погасло, да и Галактика успела свернуться и снова взорваться, и в этой точке пространства возникла совсем другая кислородная планета, к которой меня и притянуло — клипса всегда выбрасывает из времени на ближайшую поверхность. Если это так — то мне очень повезло. Жутко от мысли, какой могла оказаться самая ближайшая поверхность в новорожденной Вселенной спустя миллиарды лет. Сколько людей вообще могло долететь до этого мира? Шансы — практически равны нулю. Быть может, в незапамятные времена на безжизненную планету свалился кто-то из моих соплеменников и тут же умер, но микробы, наполнявшие его тело, не погибли, а дали начало новой белковой жизни? А потом сюда упал еще кто-нибудь? Я понимаю, что вероятность близка к нулю, но чем иначе объяснить, что в этих джунглях тоже живут люди? Они совсем дикие и говорят на непонятном языке. На их стоянку я наткнулся на второй день блуждания по джунглям. И вовремя: в живых осталась лишь одна молодая женщина. У них прошла какая-то эпидемия, и эта женщина умирала последней. Наверно я бы тоже заразился и умер, но в кармане куртки у меня лежала маленькая аптечка.
   И я остался жить в этом мире. Я знал, что идти дальше некуда, знал, что у меня в клипсе месяц от месяца садится батарейка, и скоро в ней не останется совсем ничего, а, может, уже не осталось. Но здесь можно было жить. И здесь было красиво.
 
***
 
   Солнце зависло над холмами и не хотело опускаться дальше. Сейчас оно напоминало алый глаз, похожий на глаз саблезубой. Но не злой и не добрый, равнодушный. У этого глаза было впереди столько времени, что сейчас он не спешил закрываться на ночь, а все подглядывал, подглядывал, что мы будем делать дальше. Но небо уже заволоклось облачной влагой, а с озера наползал туман. Казалось, наш холм стоит в центре мира: и сверху облака, и снизу.
   Где-то там под холмом в хвойнике раздался далекий тоскливый вой — саблезубые выходили на охоту. Но здесь, в пещере на вершине каменного холма, они были не страшны. Особенно — пока горит костер.
   — Облака, — сказал я.
   — Утром звезды, — ответила моя женщина и прижалась ко мне.
   Я не стал спорить — привык, что она всегда оказывается права. Она же родилась и выросла в этой стране озер, хвойника и папоротника, а я еще два года назад жил в городе среди машин и электроники. Я накинул край шкуры на ее ноги. Мы сидели молча и почти не двигались. Солнцу надоело, и оно решило уйти.
   Женщина заснула, а я все смотрел наружу — туда, где оставалась оранжевая полоска от севшего солнца. В последнее время я стал замечать, что мне нравится просто смотреть вдаль, окаменев. То ли организм пытался отдыхать от дневной беготни по тайге, то ли вид из нашей пещеры действительно был очень красивым. А может, я по привычке ждал, что что-то произойдет или изменится — появятся цивилизованные люди, зажгут костры, принесут инструменты…
   Раздался свист и мелькнула тень. Я вздрогнул, хотя понимал, что ни одна саблезубая сюда не поднимется. Но тень была маленькая. Влетев в пещеру, она липко присела на камни и аккуратно сложила крылышки за спиной — летучая жабка, маленькая, неопытная. Пугливая. Если поджарить на вертеле — очень вкусная, особенно хрустящие крылышки. Сказал бы мне кто-нибудь пару лет назад, что я буду есть жабу, да еще летучую — я б не поверил. Вот если бы сачок сюда или какой-нибудь самострел…
   Я не успел понять, что произошло. За моей спиной взлетела тень. Что-то просвистело. Удар — и по пещере загрохотал катящийся камушек, а в углу уже билась жабка с переломанными крыльями.
   Моя женщина мягко поднялась, не глядя схватила жабку, свернула ей голову, насадила на прутик и опустила на догорающие угли. И снова легла рядом, не сказав ни слова. Мы вообще мало разговаривали. И хоть она неплохо выучила мой язык, и я выучил несколько ее гортанных слов, но мы оставались очень разными, и тем для бесед у нас не было.
   Мне показалось, что она снова заснула, но вдруг я услышал:
   — Расскажи детство.
   — Что? — повернулся я.
   — Расскажи детство, — повторила она, переворачивая зарумянившуюся жабку.
   — Детство… — Я лег поудобнее, положил кулак под голову и уставился в темный потолок пещеры, бархатный от клочьев копоти. — Я тебе уже рассказывал много-много раз. И про детство, и про дедушку, и про школу с колледжем, и как я попал сюда. Ты уже хорошо знаешь мой язык, расскажи что-нибудь сама?
   Она молчала.
   — Откуда твое племя? — спросил я.
   — Мы жили здесь всегда.
   — А откуда вы появились?
   — От богов.
   — От богов?! - я оперся на локоть и повернулся.
   Нет, она не шутила — ее черные глаза все так же спокойно блестели в темноте пещеры. А на смуглой шее поблескивал на шнурке амулет — камушек с дыркой, который она носила всюду и верила, что он оберегает от опасностей. Это была старинная традиция племени, но я знал, на что похож камушек — на клипсу, которую я точно так же носил на шее.
   — Давно-давно на землю спустились боги и стали жить. Древние боги знали и умели все. Горы и звери были им подвластны. Они умели лечить все болезни и раны. Они могли все.
   — Откуда они появились?
   — Они просто появились из ниоткуда. Наверно с неба, потому что откуда же еще можно просто появиться? Они умели все, но не умели жить в тайге. Им пришлось все забыть чтобы выжить. От них появилось мое племя. И другие племена. И звери, и птицы, и жабы, и рыбы. И насекомых они привезли с собой.
   — Есть другие племена?! - изумился я.
   — Далеко-далеко, куда уходит солнце, живут злые люди. Они похожи на нас, но маленького роста. Они разговаривают на непонятном языке и вяжут корзины. Если с ними жить, удастся родить детей. У них сгорбленная спина, обросшая черной шерстью, и выпуклый хребет.
   — Ты мне не говорила про них!
   — Про них плохо говорить. Плохие люди.
   — У них тоже есть легенда, что их род идет от богов?
   — Да. Все в мире создали боги, которые были всемогущими. И все это знают.
   — А еще есть люди?
   — Да. Далеко, откуда приходит солнце. Где кончается лес, и небо закрывают камни. Там живут высокие люди. У них большие головы и длинные зубы торчат изо рта. Их очень много, и они все покрыты рыжей шерстью. Они умеют делать каменные топоры, но не умеют разговаривать. Они часто едят людей. Моя бабка говорила, что с ними можно жить, но не удастся родить детей.
   — А какие еще бывают люди?
   — Когда-то здесь жили серые люди с волосатыми руками, но в голодный год их всех съели саблезубые.
   — А еще бывают люди?
   — Я не знаю.
   — А они все носят на шее камушки и верят, что они их оберегают?
   — Да. Особенно когда идут на охоту.
   — А твое племя все погибло?
   — Нет. Я живая. Ты живой.
   — Два человека — это разве племя… — усмехнулся я и обнял ее за плечи.
   Она молчала, а затем медленно взяла мою ладонь и мягко приложила к своему животу.
 
***
 
   Охота не ладилась. За полдня я проверил два десятка силков, но они были пусты, а приманка съедена. В поисках гнездовий обошел дальний край болота, куда давно не забирался. И ни одной кладки! День заканчивался, солнце клонилось за верхушки сосен, времени оставалось только на обратную дорогу до пещеры. С пустыми руками. Уже выбираясь из чавкающей трясины, я заметил у ручья на илистой отмели след копытца. Я уже хорошо разбирался в следах, чтобы понять — здесь недавно прошло небольшое животное, лунка не успела заполниться водой. И оно сильно хромало. А такую удачу упускать нельзя.
   Я опустился на четвереньки и принюхался, как это делала моя женщина. Нос как обычно отказался брать какие-то запахи, кроме запаха ручья и торфа — по-моему это чувство мне уже никогда не развить. Но среди стеблей осоки на земле копытца оказались неплохо видны. И они вели сквозь осоку в чащу. Сжав лук, я бросился по следу. Копытца то пропадали среди густой травы и мха, то снова появлялись. Солнце падало все ниже, оно краснело, пухло и наливалось огнем сквозь гребенку высоких сосен. В какой-то момент я потерял след. Пришлось снова встать на четвереньки и поползти по сырой земле. Клипса качалась на шее на сыромятном кожаном шнурке и ползла по сырым папоротникам. Это давно не имело никакого значения — я уже смирился с тем, что батарея выдохлась, хотя проверить, так ли это, не хватало духу даже на пять минут.
   Неожиданно след появился снова. Я уже не сомневался, что это косуля. Следы вели в сторону — проваливаясь в мох, косуля ломанулась в этом месте сквозь кусты, оставив на колючках клочки темной шерстки.
   Солнце село разом, лес потемнел и наполнился прохладой. Вдали тревожно закаркала птица. Но следы еще виднелись и косуля, похоже, была совсем рядом. Не было времени подкрадываться с наветренной стороны, не было времени охоться как положено. Я просто выхватил стрелу с костяным наконечником и бросился сквозь чащу, уже заметив вдали неясную тень. Неожиданно деревья расступились и передо мной открылась поляна…
   От неожиданности я выстрелил, и стрела угодила в лохмотья, которые недавно были косулей. А та тень, что сгустилась над ней, вдруг пошевелилась. Сверху глядела яркая полная луна, и волнами наплывал тяжелый звериный запах. Подняв окровавленную морду на меня смотрела саблезубая крыса — крупная, таких я еще не видел.
   Я почувствовал, как вмиг похолодела спина, попятился, выхватывая из колчана вторую стрелу. Тетива взвизгнула, но стрела ушла вбок — я так и не научился хорошо стрелять из лука, особенно в минуты стресса. Чудовище ощерилось и неспешно, вразвалку пошло на меня. Оно ничего не боялось.
   Я вынул последнюю стрелу, но тут рев раздался сзади. Я обернулся и выстрелил — и снова стрела прошла мимо саблезубой, несущейся на меня из чащи. Из темноты выходили новые тени — здесь была большая стая, сильная и голодная.
   Я уже понял, что все кончено, но выдернул из-за пояса каменный топорик — маленький, разделочный. Шагнул навстречу, присел, а затем заорал и бросился вперед. Но ударить не успел — когтистая лапа ткнула меня в живот и подкинула вверх. Топор вылетел из рук. Истерично заорала далекая птица, а я упал спиной на камень, прижимая руку к расцарапанным животу и груди, чувствуя липкую кровь. И вдруг нащупал клипсу.
   Звери не спешили. Им некуда было спешить. Они шумно водили носами и приближались со всех сторон.
   У меня не было выхода. И почти не было шанса. Но я все-таки нажал кнопку «мне повезет».
 
***
 
   Бросило меня далеко: на сто тысяч лет. Но я не смог себе простить, что бросил свою женщину там, в пещере, и первое, что сделал — разбил клипсу, измолол ее в порошок подвернувшейся под руку железякой. Мне повезло — здесь есть железяки! Здесь есть даже компьютеры!
   В этой эпохе на планете живут три расы людей, которые различаются цветом кожи и внешним видом. Я этого не замечаю. Все наши люди были такие разные, что не найти двух похожих — лишь число рук и ног одинаково. Здесь же все настолько одинаковы, будто близнецы, и я до сих пор толком не научился их различать. У всех лицо слегка приплюснутое — как у моей женщины. А тело их лишено волос, а наверху головы растет густая шерсть — точь-в-точь как у меня. Из глубины веков они несут легенды о том, что произошли от древних богов по образу и подобию, эти боги умели все, и сотворили мир. А здешние ученые уверены, что природой двигает вечная эволюция, а не деградация. Они уверяют, что люди произошли от обезьян, которые начали трудиться. Хотя соглашаются, что по строению тканей человек больше напоминает свинью. По их легенде, обезьяны постепенно произошли от крыс, ящериц, рыб, а те — от микробов. Биологи сравнивают гены разных видов, пытаясь найти связь, и их не удивляет, что все гены практически одинаковы, — здешние ученые попросту не знают, насколько разными могут быть гены, если это действительно гены совсем разных видов. Они раскапывают в земле древние кости вымерших мутантов и пытаются выстроить четкую схему эволюции — получается плохо, но они верят. Я люблю их за это. Я люблю их за все, что они делают!
   Сперва я попал в полицейскую часть, там меня перебинтовали и отвезли в больницу. Здесь очень неплохие больницы, они даже иногда умеют лечить рак. Моя больница оказалась психическая, я делал вид, что потерял память. Долго учился их языку и осваивался, но продолжал утверждать, что не помню своего прошлого. Через год меня выписали, дали имя и временные документы. Теперь я живу за городом — в бытовке-вагончике на складе овощей. Работаю водителем электропогрузчика. По воскресеньям я хожу в церковь и слушаю рассказы о божественных чудесах и человеке, которого распяли на кресте, а затем он исчез. Я верю, что так оно и было. Работать мне приходится много, но я готов к этому. Я — предатель, сбежавший из одной цивилизации и попавший в другую только потому, что мне невероятно повезло. Но я бежал от смерти, а здесь мне ничего не угрожает. Я давно все продумал, все понял и повзрослел. Дальше я не побегу даже под страхом смерти. Ни разу я не пожалел, что разбил клипсу, пусть даже к ней здесь можно подобрать новую батарейку. Ведь они здесь очень развиты, даже более развиты, чем были мы. И если бы кто-нибудь из них смог разобраться в устройстве клипсы, они бы, пожалуй, сумели наладить их выпуск. А я очень хочу верить, что здесь этого никогда не случится. Очень хочется в это верить. Мне повезет.
    март 2006, Москва
 

ПОПУГАЙЧИКИ

    [1]
 

ПРО ТИГРЕНКА

   За спиной неся зеленый ранец через буреломы и дожди, шел по лесу вегетарианец со значком «Гринписа» на груди. Рис проросший по пути жевал он, запивая струями дождя, ставил себе клизмы на привалах, шлаки по системе выводя. Шел вперед от края и до края, песни пел, молился без конца, комаров-эндемиков гоняя с доброго усатого лица. И, живя в гармонии и мире, двигался туда, где видел дым: так как вел он месяца четыре слежку за геологом одним.
   Говоря по-правде, между нами, был геолог этот всех дрянней: из консервных банок ел руками трупы уничтоженных свиней, спирт глотал из пластиковой фляги, песни непристойные орал, мусорил окурками в овраге и месторождения искал. Этому подонку было надо, чтоб в тайгу бурильщики пришли и достали всяческого яда из планеты-матушки Земли. Чтоб железный грейдер раз за разом растоптал листочки, шишки, мох, кислород сменился смрадным газом и комар-эндемик передох… Шел геолог по тайге, скотина, в душу ей плевал, как в унитаз, а ему смотрела строго в спину вегетарианских пара глаз. Часто думал вегетарианец: погоди, преступник, вот те хрен! И мигал его зеленый ранец, отправляя сводки в CNN.
 
   Как-то раз геолог с диким смехом вынул из кармана острый нож и убил тигрицу ради меха — или ради мяса, не поймешь. И ушел бесчувственный подонок, напрочь позабыв о малыше. Но остался маленький тигренок с травмою психической в душе. Обреченный умереть без мамы, он лежал и плакал, чуть дыша. Вегетарианец — лучший самый — взять решил с собою малыша. Он не дал погибнуть организму: рисом он делился с ним как брат, пробовал поставить даже клизму, но тигренок клизме был не рад.
 
 
   К счастью, оказался путь недолог. Подлеца возмездие нашло и тайгою был убит геолог: шишка кедра весом в пять кило сорвалась и стукнула всей массой по башке с размаху. Раза два. Остро пахли спиртом и пластмассой клочья мозгового вещества. Словно у природы сдали нервы. Бац! В тайге раздался смертный стон… Облизнулись жужелицы, черви, и пошли на труп со всех сторон. Выбили таежные синицы подлецу бесстыжие глаза. Мозг сквозь дырку выпила куница. Обкусала ухо стрекоза. И четыре волка ближе к ночи раскатали кости между ям. Кое-что на них оставив, впрочем, пожевать голодным муравьям. А когда останки скрыла хвоя и в тайге опять настала тишь, из кустов ближайших вышли двое: вегетарианец и малыш. Ранец пискнул и прямой наводкой через спутник, что вверху повис, весть благую (с качественной фоткой) передал торжественно в «Гринпис».