Богатырев пристально посмотрел на Алешу, на Доброва и объявил:
   — Утро вечера мудренее… и на Венере.
   «Спать? — ужаснулся Алеша. — Разве можно спать на чужой планете в первую ночь? Конечно, нельзя!»
   Алеша слышал, как ворочался в своем откинутом «зубоврачебном кресле» Илья Юрьевич. Снаружи доносились приглушенные звуки. Должно быть, выл ветер. Животные беспокойно возились в своем отсеке… Алеше казалось, что ракета вздрагивает от ураганных порывов, но скорее всего она лишь пружинила на посадочных лапах и стояла прочно… стояла на венерианских скалах.
   Осознать все это было попросту невозможно.
   И не только Алеше…
   Илья Юрьевич все думал, думал о Венере, все пытался уверить себя, что он уже на ее поверхности, и вдруг поймал себя на том, что думает о Земле… Не венерианские гигантские папоротники вставали перед ним, а тихий сосновый бор. И даже смолистым запахом словно пахнуло откуда-то, и не чужой резкий ветер, а свой, земной ветерок распушил бороду, — и где-то в деревне, совсем как Пулька, лаяла собака…
   Тропинка спускалась к пойме реки Истры, про которую Илья Юрьевич пел своему внучонку: «Наша речка течет колечком, несется быстро, зовется Истра…» А двухлетний Никитенок с размаху влетал в воду, визжал и колотил по воде ручонками, вздымая брызги. Противоположный берег реки был крутой, заросший лесом, всегда в тени…
   На Венере же… то есть тут… тени не жди. Никогда здесь не выглянет солнце. Хоть бы уж скорее взошло…
   И Илья Юрьевич, кряхтя, перевернулся на другой бок, потом внезапно сел и засмеялся.
   Алеша и Роман Васильевич тотчас поднялись. Они не спали.
   — Что, братцы, не спится на чужой планете?
   Алеша встал и прижался лбом к совсем теперь холодному стеклу. И сразу отпрянул.
   За окном шел дождь. Обыкновенный земной дождь…
   Дождевые капли были совсем обычные, частые-частые… Они собирались в ручейки и стекали по стеклу, скрывая лесные огоньки… Совсем как на лобовом стекле автомобиля. Эх! Стеклоочистителей не предусмотрели конструкторы!
   Алеша обернулся:
   — Илья Юрьевич, можно спеть?…
   — Пой, — засмеялся Богатырев. — Как же не петь, ежели на Венеру сели.
 

Глава пятая. БЕШЕНАЯ АТМОСФЕРА

   Мэри не могла оторвать от пола магнитные подошвы. Надо было передать шефу приказ командора… В репродукторе, разрывая сердце, звучал радиопеленг, призывная советская песня, служившая сейчас для Мэри сигналом разлуки.
   Проход в грузовой отсек, где Керн и Вуд возились с планером, загородил Железный Джон. Мэри относилась к нему со смешанным чувством удивления, неприязни и протеста.
   — Попрошу вас, Джон, посторонитесь, пожалуйста, — вежливо попросила она.
   Робот, включенный на внешние реакции, тотчас отодвинулся, скользнул по лицу Мэри холодным взглядом рачьих глаз, щелкнул и проскрежетал:
   — Прошу вас, леди.
   Аллан Керн нервно обернулся на голос робота.
   Мэри протянула ему бланк с радиограммой командора.
   — Помолимся господу богу, — сказал Керн, вынимая молитвенник, и выключил робот. — Это его не касается…
   Пока Керн бубнил молитвы, робот стоял безучастный, с потухшими глазами.
   Мэри придвинулась к окну. Она отыскала во мраке Космоса голубенькую звездочку, самую теплую, самую яркую, самую красивую, и язычески молилась ей, молилась о Гарри и о себе, об их счастье, которое найдут они, вернувшись на эту милую звезду, чтобы никогда уже не покидать ее…
   Аллан Керн захлопнул молитвенник и несколько секунд простоял молча. Он мысленно говорил со своим покойным братом, пуритански воспитавшим его без родителей, привившим ему аскетическую сдержанность, философию выгоды и сдержанность дельца. Он вспоминал мальчишеское увлечение свирепой игрой регби, презрение к танцам, ярким галстукам и автомобильным поездкам с модно растрепанными девицами, уважительную ненависть к богатым удачникам и исступленную учебу — в колледже, в университете, на космодроме… И всегда твердую, направляющую руку Томаса, учившего жить среди волков. Аллан Керн говорил сейчас обо всем этом с братом и был уверен, что тот слышит его…
   Мэри отвернулась от окна и тоже молча говорила… с Гарри. Они прекрасно «слышали» друг друга.
   Гарри неуклюже притянул к себе Мэри и поцеловал ее между бровей. Всю силу воли собрала Мэри, чтобы не разрыдаться.
   Керн отвернулся.
   — Джон, прошу вас занять место в планере. И вас, Гарри, также, — торопливо пригласил он.
   Мэри должна была выйти из отсека, пол которого сейчас раскроется.
   Сколько девушек провожало милых на войну! Сколько жен бежало за стременем или за подножкой вагона! Сколько рыбачек, стоя на скалах, смотрели в штормовую даль! Но Мэри казалось, что никогда ни у кого не было такого всепоглощающего горя, как у нее. Чтобы горе это, острое и неумолимое, подобно ножу гильотины, упало на нее, от Мэри требовалось повернуть красный рычаг…
   Мэри вышла из грузового отсека, кусая губы, закрыла герметическую дверь. Окаменев, смотрела через круглое оконце, как Керн, а потом Гарри и, наконец, робот забрались в кабину планера, как прозрачной пластмассовой полусферой закрыли кабину сверху. Они еле разместились там в страшной тесноте.
   Планер походил на стрелу. Отогнутые назад маленькие крылья сверкали, как оперение.
   Гарри старался рассмешить Мэри, строил ей забавные рожи, показывал пальцами, как они будут шагать там, внизу…
   Все внутри Мэри застыло, онемело, а она… улыбалась Гарри.
   Мистер Керн посмотрел на нее и вдруг тоже улыбнулся. Это было так непривычно, что у Мэри словно оборвалось что-то…
   Она поняла его улыбку, как последний приказ, и рванула на себя красный рычаг.
   Пол тотчас разделился на две створки, и планер с людьми и человекообразной машиной провалился, исчез.
   Мэри показалось, что она своей рукой уничтожила их, но она поборола себя и бросилась в радиорубку.
   В репродукторе уже звучал голос Гарри:
   — Хелло, Мэй, — так только наедине звал он ее. — Я вижу наш корабль со стороны. До чего же он красив в полете! Вам должно быть очень приятно летать на таком скакуне.
   На пульте радиорубки среди циферблатов специально для Мэри было вмонтировано овальное зеркало. Мэри видела свое скованное лицо, холодные глаза, побледневшие щеки и… катящиеся по ним слезы.
   — Хэллоу, Гарри! — весело крикнула она в микрофон. — Вам должно быть тоже приятно лететь на нашем кондоре!
   Планер пронизывал розовые облака. Гигантское солнце затуманилось красноватой дымкой.
   Керн и Вуд надели колпаки скафандров и стали похожи на невозмутимого робота.
   Гарри злился на себя за то, что раскис, прощаясь с Мэри, словно испугался того, что ждет внизу. Недоставало только, чтобы шеф заметил это! «Когда находишься в кабине вместе с двумя человекоподобными роботами…» — непочтительно подумал Гарри и улыбнулся.
   — Кажется, вы держитесь молодцом? — прозвучал голос Керна в шлемофоне.
   — Я подумал, как трудно в шлеме протирать очки, — отозвался Вуд.
   Спустя некоторое время, понадобившееся электронной машине для «осознания» услышанного и выбора из миллиона ответов наиболее правильного, робот сказал:
   — Очки лучше всего протирать замшевой тряпочкой, в условиях нормальной температуры, со снятым шлемом.
   Гарри наградил электронного мыслителя таким взглядом, что можно было порадоваться за машину, реагирующую только на слова…
   Планер вынырнул из красного тумана.
   Гарри портативной кинокамерой снимал чужой мир и вспомнил знакомый сказочный мир закатных облаков, на которые мечтательно глядел еще в детстве, удравши с фермы в поле, мир воображаемых замков, оранжевых великанов, летящих драконов с кровавыми крыльями, бездонных колодцев с запрятанными в них солнечными кладами.
   Керн искусно вел планер. Робот бездействовал, поблескивая равнодушными стеклами объективов.
   — Температура крыльев повысилась до красного каления, — бесстрастно сообщил он. — Необходимо охлаждение. Если нет — крылья разрушатся, планер встретится с твердой поверхностью при скорости 3,69 мили в секунду. Это не обеспечит сохранности моих механизмов, существования пассажиров и выполнения заданной программы.
   Робот был всегда включен на самосохранение, и его логические построения были безошибочны. Впрочем, Керн и сам уже сделал нужные выводы и пустил в крылья жидкий гелий, чтобы охладить их.
   Планер мчался как будто в кипящем молоке. Мимо проносились вытянутые пузыри и дымчатые шарфы.
   Аппарат тормозился только сопротивлением воздуха, и кабина сильно нагрелась, несмотря на охлаждение жидким гелием. Однако Керн и Вуд, одетые в скафандры, не страдали от перегрева, а робот был равнодушен к жаре.
   Облака Венеры находились на огромной высоте, спираль торможения, которую вычислял еще удивительный русский ученый, провидец Циолковский, проходила в их толще. Гарри Вуд никак не мог дождаться, когда же планер вырвется из мутного тумана и они увидят наконец поверхность планеты, ее необычайные красноватые леса…
   Планер, обойдя несколько раз вокруг планеты и постепенно снижаясь, должен был уже выйти на заданный квадрат «70» материка. Но суша не показывалась. Туман темнел, из молочного превратился в серый, потом в бурый, наконец в черный.
   Впереди сверкнула молния. Робот дернулся. Керн с тревогой посмотрел на него. Новая молния полыхнула совсем близко. Робот затрепетал, но не произнес ни слова.
   Планер трясло, колотило, кидало, как гоночный автомобиль, сорвавшийся с бетонного шоссе.
   От непрестанных молний кабина залита была словно огнем электросварки.
   Невесомость уже давно исчезла, но Гарри внезапно почувствовал, что снова теряет вес, как в падающем лифте. В следующее мгновение он ощутил двойную, даже тройную тяжесть. Такой качки не бывает и в океане в любой шторм. Проклятье; Гарри не знавал морской болезни, но даже ему стало не по себе. Он едва успел протянуть вперед руки и упереться в железную спину дрожавшего от электрических разрядов робота.
   Планер падал в бездну носом вниз.
   — Радость дьяволам! воскликнул Керн, с трудом выводя машину из штопора. — Я слишком возгордился, понадеявшись на себя. Попрошу вас, Джон, занять мое место. Переключаю вас на автопилотирование в оптимальном режиме.
   Гарри заметил, что лицо у шефа покрыто мелкими каплями пота.
   Робот, продолжая вздрагивать при каждой вспышке молний, послушно перебрался на место пилота.
   Математическая машина учла скорость ветра, его направление, шквальность, перепады давлений и температур, восходящие и нисходящие потоки, закономерное расположение воздушных ям и пропастей, она прокладывала капризно-извилистую и наилучшую трассу полета среди беснующихся атмосферных волн, обходя их невидимые гребни, минуя бездонные провалы. И все же…
   Стремительные потоки терзали планер, подбрасывали его, низвергали с воздушных обрывов, разламывали его о почти твердые вихри тумана, крутили в дьявольском Мальстриме венерианской бешеной атмосферы… Никакой пилот не спас бы летательный аппарат. Только изумительная электронная машина, с субсветовой скоростью нечеловеческого мышления высчитывавшая каждое движение, могла управлять им.
   Гарри не знал, где низ, где верх, где свет, где тьма… И вдруг он увидел над головой крутящиеся красные круги. Он закрыл глаза — круги исчезли. Снова открыл — появились.
   Заросли Венеры! Он летел над ними вниз головой!…
   Робот искусно вывел планер из мертвой петли, с помощью которой он избежал удара о поверхность планеты.
   Обманутый ураган разъяренным быком в хмельной ярости нес разодранный в клочья плащ вулканической пыли. А внизу трепетала пестрая, опасно близкая лента зарослей…
   Над нею летели не то животные, не то растения… с раскоряченными корнями — щупальцами, цепляясь за вершины еще не вырванных деревьев. Неужели это уродливые чужепланетные перекати-поле? И они приспособились в борьбе за существование, перелетая с места на место в сумасшедшем краю немыслимых бурь?
   Внизу, в прогалине, вороненой сталью сверкнула русская ракета.
   Железный Джон безучастно доложил:
   — Скорость ветра — сто двадцать три мили в час. Плотность атмосферы по отношению к земной — три и две десятые. При посадке могут быть повреждены мои механизмы. Ищу другое место.
   — Свалите на автомобильное кладбище вашу чертову куклу! — крикнул Гарри.
   — Бог послал нам ее за наши молитвы, — ответил Керн.
   Ракета «Знание» исчезла.
   Вместе с тучами песка и пепла буря прижимала планер к зарослям, грозя разнести в щепы.
   Деревья сменились волнами. Их пенные гребни словно хватались за планер. Ртутно тяжелыми ударами били они в утесы и, казалось, раскачивали их.
   Планер пролетел над морским проливом, порой пронизывая сорванную с гребней пену.
   Промелькнул склон вулкана. Планер бреющим полетом мчался над ним.
   Робот докладывал железным голосом:
   — В воздухе можно пробыть пятьдесят семь секунд. Возможна посадка: на воду, на деревья, на болото. Шансы на гибель: сто процентов, восемьдесят шесть процентов, шестьдесят два процента. Выбрано болото.
   Гарри не успел ничего сообразить. Внизу мелькнули исполинские веера листьев, острые скалы, кочки, лужи… Одно крыло задело за камень и отлетело. Фюзеляж покоробился и встал почти вертикально. Аппарат зарылся носом в тень и стал медленно погружаться.
   Керн откинул пластмассовую полусферу:
   — Скорее! Во имя бога, черта или бизнеса! Планер тонет!
   Астронавты выскочили из машины, увязнув по колено в грязи. Это была грязь чужой планеты, они ступили на Венеру, но никто из них даже не подумал об этом.
   — Радость дьяволам! Погибло все! Джон не покинет планера, пока включен на автопилотирование! — исступленно кричал Керн.
   Гарри флегматично полез в утопающую кабину, но выпрыгнул обратно проворнее. За ним следом, скрежеща об алюминиевую обшивку, неуклюже выбирался робот. Он сразу завяз в топкой почве.
   Нечеловеческим напряжением вытащили его астронавты на кочку. Он смирно стоял на ней. Керн, опустившись на колени, счищал с его ног липкую грязь, а Гарри мрачно наблюдал, как засасывает болото изувеченного серебристого кондора. Осталось только хвостовое оперение с полосами американского флага. Вот и оно исчезло.
   В луже долго вздувались и лопались пузыри.
 

Глава шестая. МИНУВШАЯ ЭРА

   Флагманский корабль экспедиции стоял на Венере.
   Люди впервые за историю человечества достигли другой планеты. Они ощущали ее непривычную тяжесть, слышали ее непонятные звуки, дождались ее несветлого утра, но не увидели иного мира. Венера словно спохватилась и, по-прежнему загадочная, закуталась мглой густого тумана.
   — Прямо как в Лондоне! — покачал головой Илья Юрьевич.
   Алеша вспомнил Лондон, куда приезжал с докладом о лунной плесени. Лондон запомнился ему как город «частных крепостей», зонтиков и желтых огней. В «частных крепостях» — в собственных домах, которыми пышно именовались уныло-однообразные трех— четырехэтажные секции кирпичных строений, — лондонцы жили не «по горизонтали», как все люди, а «по вертикали». Из комнаты в комнату не переходили, а поднимались по лестницам, как в башне маяка. Зато у каждой крепости был свой подъезд, совершенно одинаковый с соседним, с теми же неизменными ступеньками, но самодовольно выкрашенный в свой особенный цвет, отчего разделяющая подъезды колонна порой получалась двухцветной, а несколько квадратных ярдов стриженной «под машинку» травы у тротуара считались собственным садом. Зонтики, как шутил Алеша, отличали лондонцев от амфибий, позволяя «разумным млекопитающим» существовать в воде, которая окружала их остров морями, низвергалась на их остров дождями и поднималась с их острова туманом. Желтые огни на улицах, желтые фары автомобилей, подобные желтым кошачьим глазам, позволяли лондонцам видеть в тумане, как в темноте…
   А еще лучше желтых лучей пронизывают туман лучи инфракрасные, невидимые. Об этом подумал сейчас Алеша, но не успел сказать Илье Юрьевичу, потому что ход мысли у обоих, очевидно, был одним и тем же.
   Илья Юрьевич уже сидел за инфракрасным перископом.
   Жестом он подозвал Алешу и уступил ему место у окуляров:
   — Садись-ка в «машину времени».
   Алеша, взволнованный и нетерпеливый, прильнул глазами к мягкому эластичному козырьку, коснувшемуся его бровей, тотчас отпрянул, словно обжегся, и опять жадно приник.
   В дымке тумана, как в толще воды, виднелась исполинская расплывчатая тень с напоминающим горный кряж хребтом, с длинной вытянутой шеей и волочащимся могучим хвостом…
   Живое существо! Типичный ящер минувших земных эр!…
   Добров, экономя энергию, выключил инфракрасный прожектор, и «допотопное видение» исчезло.
   Алеша вскочил, бросился к Илье Юрьевичу:
   — Вы видели? Видели? Это же диплодок!
   Богатырев, запустив руку в густую бороду, задумчиво кивнул:
   — Иначе и не могло быть. Венера — сестра Земли… младшая.
   Алеша и Добров прекрасно поняли, что он имел в виду. В тройке планет солнечной «зоны жизни» — Венера, Земля, Марс — Венера была «младшей» не потому, что появилась позже, а потому, что остывала дольше своих собратьев. Первым охлаждался и терял атмосферу наиболее удаленный от Солнца Марс. Обладая наименьшей из трех планет массой, он не имел силы удержать стремящиеся улететь от него частицы атмосферы и водяных паров. Он первым из трех планет потерял «ватное одеяло» сплошных облаков, сохранявшее собственное тепло планеты, его первородные океаны начали остывать, и в них неизбежно должна была зародиться Жизнь, когда Земля и Венера были для этого еще слишком горячи. И появившаяся в марсианских океанах Жизнь должна была из-за их высыхания выйти на сушу задолго до того, как это случилось на Земле. Живые организмы на Марсе вынуждены были приспосабливаться к условиям, меняющимся быстрее по сравнению с земными, и потому лестница эволюции на Марсе могла оказаться длиннее, чем на Земле, там можно было бы ожидать…
   Впрочем, Богатырев всегда хранил молчание о том, чего можно было ожидать на Марсе. Алеша подозревал, что у Ильи Юрьевича по этому поводу есть невысказанная гипотеза, но какая, он не знал.
   Венера по сравнению не только с Марсом, но и с Землей отставала в развитии: до сих пор не потеряла сплошного облачного слоя, находилась ближе к Солнцу, остывала много медленнее, и на ней вполне можно было встретить древнюю земную эру. Вот почему не удивился Богатырев ни папоротникам, ни даже ящеру. Не удивился, но, конечно, был взволнован, хотя и старался это скрыть, говоря Алеше:
   — «Машина времени»… Мы перенеслись в далекое прошлое Земли, хотя…
   Алеша вопросительно посмотрел на Илью Юрьевича.
   — Сходные пути развития естественны, — продолжал тот, — но… они могут быть не единственными.
   — Значит, на Венере, чего доброго, увидим то, чего никогда не было на Земле? — воскликнул Алеша.
   Богатырев кивнул.
   — Илья Юрьевич! Дорогой! Ну позвольте же выбраться…
   — Не терпится взглянуть? Давай спросим Романа, закончил ли он стерилизацию.
   — Стерилизация! Это покажется странным многим… Бояться чужих миров — это еще туда-сюда, а беречь Венеру от «земной опасности» — это…
   — Это наш долг, — договорил за Алешу Илья Юрьевич. — Вспомним, о первой ракете, принесшей советские вымпелы на Луну. Ее заботливо дезинфицировали даже перед стартом в казавшийся мертвый мир. А здесь… Кто знает, какой вред венерианскому миру принесли бы мы, не приняв мер против микробов, которые можем неосторожно занести с собой. Представь, как размножатся они и набросятся вдруг на чужую, незащищенную от них природу!
   Алеша остановился у окна, силясь невооруженным глазом разглядеть в тумане «доисторическую тень», но рассмотрел лишь влажные камни внизу.
   — Поднимается туман! Поднимается! — обрадованно крикнул он.
   Добров, пятясь из соседнего отсека, принес в охапке скафандры, которые облучил гамма-лучами и промыл антисептическим раствором.
   — Ну, братцы, — сказал Богатырев, — сядем, по древнему русскому обычаю, поразмыслим…
   Алеша сел, проникшись торжественностью минуты.
   Выпущенная из зверинца Пулька ласково терлась о его колени.
   Кошка Мурка осталась в зверинце и не отходила от своих пригвожденных к полу котят. Рожденные в космическом полете, они не могли теперь даже ползать.
   — Роман, оружие! — скомандовал Богатырев. — Алеша, готовь автоматическую метеостанцию. С ее монтажа начнем. Пулька! За мной! Пойдем за населением ковчега.
   Туман приподнялся, окутывая ракету чуть выше посадочных лап.
   Богатырев, Алеша и Добров вышли в радиорубку, которая временно превращалась в воздушный шлюз.
   С ними вместе было и население зверинца, все, кроме кошек. Собака боязливо повизгивала.
   Белых мышей Илья Юрьевич держал на ладони. Ящерица забилась под пульт. Голубь сидел у Алеши на плече.
   Дверь в кабину плотно закрыли. Добров деловито отвинчивал барашки люка, ведущего на Венеру.
   Исследователи, одетые в скафандры со шлемами, походили на водолазов.
   Воздух Венеры, более плотный, чем в кабине, со свистом врывался снаружи в щель приоткрытого люка.
   Собака первая услышала свист и навострила уши.
   Алеша и Илья Юрьевич переглянулись.
   Добров наблюдал за вараном. Ящерица тяжело дышала, как после быстрого бега.
   На лайке шерсть встала дыбом, и собака жалась к Алешиным ногам. Голубь замахал крыльями, но остался на Алешином плече.
   Мыши вытянули лапки и недвижно лежали на огромной ладони Ильи Юрьевича. Люк еще полностью не открылся, а они уже издохли.
   Пулька легла на пол. Бока ее провалились.
   Люк открылся. Внизу виднелись черные камни, острые и мокрые.
   Алеша взял собаку на руки. Добров захватил два гранатных ружья и автомат. У Ильи Юрьевича был другой груз…
   Он стал спускаться первым, отыскивая ногой ступеньки алюминиевой лестницы.
   Было видно, как он коснулся камней, стал на влажную почву и тяжело опустился на колени.
   Алеша и Добров понимающе переглянулись.
   Русский ученый Богатырев стал на колени на чужой космической земле, словно хотел выразить уважение к неведомой природе и взволнованность ступившего на нее человека.
   Но Богатырев не просто стал на колени, он еще и нагнулся, словно в земном поклоне… Но он не касался лбом земли, а заботливо рыхлил ее совком, разгребал руками.
   Спустившийся за ним следом Добров стоял, как на часах, с одним гранатным ружьем в руках, с другим ружьем за плечами и с автоматом на шее. Он охранял Богатырева.
   Илья Юрьевич сажал на другой планете растения Земли.
   Спрыгнувший с последних ступенек лестницы Алеша спустил тяжело дышавшую собаку и стал выкапывать лопатой ямки.
   Первые посланники Земли посадили на Венере четыре растения: тополь, кипарис, кактус и бамбук, и четыре зернышка: пшеницы, кукурузы, винограда и риса…
   Илья Юрьевич поднялся с колен, выпрямился во весь свой огромный рост, одной рукой обнял за плечи Алешу, другой — Доброва.
   — Ну вот!… Здравствуй, Земля-вторая! Принимай искателей! — сказал он.
   Собака встала, обнюхивая почву, сделала несколько шагов и ткнулась носом в ногу Богатырева.
   — А ведь дышит, дышит! Жива наша Пулька! — сказал Богатырев, потрепал собаку по загривку и посмотрел вверх.
   Туман улетал лохматым облаком, обнажив островерхую ракету и вершины папоротников.
   Почти невидимые в летящей дымке, над лесом проносились крылатые существа.
   Добров сменил гранатное ружье на автомат и настороженно поглядывал на опасные облака:
   — А ну, Алеша, пусти-ка в полет голубка нашего. Что он у тебя на плече отсиживается?
   Алеша взял в руку голубя. Казалось, он дышал совсем нормально. Черные бусинки глаз у него поблескивали. Это был самый обыкновенный сизый голубок.
   — Ну, лети, вестник мира! — сказал Алеша и подбросил голубя.
   Голубь сначала затрепетал и поднялся по вертикали почти к облакам. Потом стал махать крыльями медленно, совсем не поземному, не по-голубиному, скорее как летящая над волнами чайка. Плотная атмосфера позволяла ему парить. Он стал кружить вокруг ракеты.
   Исследователи с интересом следили за ним.
   И вдруг черной молнией вырвался из низкой тучи крылатый зверь с оскаленной зубастой пастью и на миг закрыл голубя перепончатым крылом. Потом почти упал на камни, взмыл над ними и скрылся в туманных вершинах.
   Голубь исчез.
   Собака рычала. Шерсть у нее на загривке встала дыбом.
   — Это птеродактиль, — сказал Богатырев. — Жаль сизого…
   — Что ж вы не стреляли в эту гадину! — накинулся на Доброва Алеша.
   — Стрелять только в крайнем случае, обороняясь, — строго сказал Богатырев. — Роман прав. Выдержка у него есть. Жаль голубка. А дело свое он сделал…
   Добров выпустил на камни варана. Ящерица оживилась, забегала, забралась на камень, соскользнула с него, притаилась, высунула голову и стала оглядываться, словно высматривая добычу.
   — Чует, что мир гадов тут, — заметил Добров.
   Пуля зарычала, смотря в чащу.
   Туман исчез. Высоко в красноватом небе неслись белые облака.
   Илья Юрьевич приказал дать планеру радиопеленг.
   Добров принялся за монтаж спущенной Алешей через люк автоматической станции.
   Птеродактили исчезли вместе с туманом.
   Илья Юрьевич расхаживал теперь с ружьем и автоматом, пытливо всматриваясь в чащу, молчаливую и угрожающую.