– В самом деле? – Билли проклинал втихомолку своего друга.
   – О да. Старый король Григорий, – мир праху его! – был Стратилатос. Таким образом, его дочь, принцесса Ариадна, тоже принадлежит к этому дому. Король же Павел принадлежит к Миклошам, другой ветви нашей династии.
   На улицах поражала смесь всевозможных национальностей. Среди настоящих колибрийцев расхаживали румынские цыгане, болгары, молдаване, сербы. Кондитеры-греки громогласно предлагали с лотков свои заманчивые товары. Молчаливые смирнские купцы восседали перед разложенными для образца коврами. Тут были копты из Александрии, турки из Адрианополя, арабы из африканских пустынь, сирийцы из Дамаска и матросы с серьгами в ушах со всех концов бурного Черного моря.
   Часовой стоял перед своей будкой у ворот железной решетки, окружавшей парк высокого королевского дворца из гранита и мрамора, возведенного первым известным в истории предком покойного короля Колибрии. Лишь в деталях здание было модернизировано, сообразно требованиям комфорта двадцатого века. Тем же серым лицом, которым оно взирало на последний крестовый поход, хмурилось при падении Византийской империи, ужасалось движению на запад жестокого полумесяца и, сравнительно недавно, улыбалось освобождению островного народа, – тем же самым лицом старое здание недоуменно глядело теперь поверх апельсиновых деревьев своего парка на неожиданное нашествие романтической Америки.
   Солдаты с механической четкостью шагали по тщательно подметенным дорожкам, и целый их отряд охранял главный вход. Однако, под эскортом Загоса, Билли невозбранно миновал их.
   Пройдя по длинной дорожке от ворот, Билли очутился перед массивными бронзовыми дверями, которые тотчас распахнули перед ним напудренные лакеи. Загос повел его по широкой приемной галерее, блиставшей мундирами военных. Американец шел за своим проводником, бросавшим на ходу два-три слова дежурным у дверей, пока они не достигли сравнительно небольшой комнаты, где резные амуры играли в жмурки с амурами, нарисованными среди золотых завитков потолка. Окна этой комнаты выходили в парк. У среднего окна в скромном утреннем платье стояла принцесса, и по ее знаку их оставили с Билли наедине.
   Лесные озера ее глаз спокойно и задумчиво остановились на нем. Не таилось ли за ними нечто, не столь невозмутимое? Билли не знал.
   Ее голос звучал ровно и твердо:
   – Вы должны немедленно покинуть Колибрию, – сказала она.
   Все были удивительно единодушны в этом! Билли склонился к ручке, но не осмелился даже коснуться губами ее атласной поверхности. Потом он поднял голову и взглянул прямо в прекрасное лицо принцессы.
   – Не теперь.
   Царственная красота – но он не смутился перед ней. Вероятно, принцессе приходилось встречать неповиновение – в Нью-Йорке, на пароходе… Во всяком случае она ответила совершенно спокойно:
   – Вы должны уехать. Я для того и послала за вами, чтобы сказать это вам, сказать собственными устами, так как иначе вы могли бы не поверить или не послушаться.
   – Не теперь, – повторил Билли.
   Его слова не произвели впечатления. Принцесса продолжала:
   – Вчера я сказала вам, что не сомневалась в вашем приезде. Я знала и… боялась за вас. Затем… – Он хотел прервать ее, но она к этому не привыкла, и тон ее бархатного и все-таки властного голоса заставил его умолкнуть: – Затем последовало провозглашение… обручение короля, сделанное бароном Расловым, и тогда мне стало еще страшнее.
   Как она была невыразимо прекрасна! Билли почти не слушал ее. Глядя на нее, он не воспринимал отдельных слов и знал только, что она отсылает его от себя и что он скорее умрет, чем согласится уехать. Таковы уж мы, американцы: смеемся над всем и умираем; верим всему и живем.
   – Я останусь, – сказал Копперсвейт.
   – Этим утром, – неумолимо продолжала принцесса, – до меня дошли слухи, вполне оправдывающие мои худшие опасения. Вы должны покинуть Колибрию.
   Выпрямившись во весь рост, он не отрывал глаз от ее поднятого к нему лица. Оно больше не было обрамлено алым платком островных крестьян и производило впечатление легкой грусти, благодаря черным с синевой волнам своих кудрей.
   – Вы ведь пока еще не королева, – сказал американец тоном живого протеста. – Вы не можете приказать мне уехать. По крайней мере вы не можете заставить меня это сделать.
   Слова были вызывающие, но в голосе говорившего звучала только решимость. Принцесса Ариадна отлично поняла это.
   – Нет, – печально сказала она. – Я еще не королева. И хотя люди этого не подозревают (невозможно передать, как очаровательно звучало в ее произношении слово «люди»), хотя никто этого не подозревает, я здесь пленница. Однако, – при этих словах она с унаследованной гордостью закинула свою прелестную головку, – я все-таки принцесса.
   Это Билли знал уже и раньше. Поэтому он стоял на своем:
   – Народ должен узнать, что вас держат в плену. Кто-нибудь должен открыть это людям. Из этого положения должен быть какой-нибудь исход. Я могу найти его. Я выручу вас. – Его синие глаза сверкали. – И я останусь для этого в Колибрии.
   Он ярко покраснел, как умеет краснеть только молодость. Но он не стыдился этого.
   Что касается ее королевского высочества, то восхищенный взгляд ее широко раскрытых глаз ясно говорил, что ей не неприятно слушать эти слова. Тем не менее она медленно покачала венцом своих роскошных черных волос.
   – Солдаты не единственные мои тюремщики, – сказала она с тем выражением величественной гордости, которая все больше разбивала уверенность Билли.
   – Я не знаю, что вы хотите сказать, – пробормотал он, хотя в душе он отлично знал.
   – Долг, – пояснила она, – самый жестокий тюремщик.
   Копперсвейт покраснел еще гуще.
   – Вы иначе смотрели на это в Америке!
   – Вот это я и хочу уяснить вам. Я бежала туда. Я не понимала, что некоторые шаги были необходимы для того, чтобы, – о, никогда ему не уследить за ней по дебрям ближне-восточной дипломатии! – для того, чтобы корона Колибрии не попала в руки… Гиацинта Тонжерова.
   Пока Ариадна не стала женой другого и королевой, Вильяма Ванастрена Копперсвейта нисколько не трогал вопрос о форме правления в этой стране. Она сделала допущение, которого ему было больше чем достаточно: он смело взял ее прекрасные руки в свои.
   – Скажите мне правду, – просил он с пылающим взором и бешено бьющимся сердцем, – вы… не любите короля?
   Лесные озера ее глаз подернулись печалью. Но она решительно сказала:
   – Глупая девочка бежала со своей маленькой родины, потому что не любила ее правителя; более зрелая женщина вернулась…
   Он сжал ее руки и, наверное, сделал ей больно, но она не поморщилась.
   – Да? – шепотом торопил он ее.
   – Более зрелая женщина вернулась, – повторила она и склонила голову, – чтобы постараться исполнить свой долг.
   Потеряна? Нет, он не согласен потерять ее, по крайней мере он не отдаст ее так просто. Копперсвейт ощутил досаду от ее слов. Он к этому привык: со вчерашнего вечера у него было довольно практики!
   – Свой долг? Ваш долг? – Его голос звучал хрипло. – Долг выйти замуж за криворотого кузена и тем спасти ему его должность? Что вы понимаете под словом «долг»? – Билли все больше разгорячался; он все еще держал, теперь безвольные, руки принцессы, но не смел смотреть ей в глаза, устремленные, как он это чувствовал, на него. – Если вас не интересует король, то, может быть, вы… Скажите мне: есть кто-нибудь? – Он поднял теперь свои голубые глаза. – Есть ли кто-нибудь другой?
   Веселый солнечный свет пробивался сквозь деревья, росшие почти у самых стен дворца. Нигде на свете, даже в тропиках, нет такого яркого и такого жестокого солнца, как в странах Средиземного моря. Солнечные зайчики плясали по стенам маленькой комнаты. Копперсвейт подумал, что никогда в жизни он не увидит ничего столь прекрасного и в то же время более хватающего за душу, чем улыбка принцессы Ариадны в этих танцующих пестрых лучах.
   – Бывают вещи неосуществимые, – еле слышно сказала она. – И для принцесс они даже чаще неосуществимы, чем для других.
   Тогда лишь он ясно понял непреодолимость стоявших перед ним препятствий. Но если есть вещи неосуществимые, то есть также и вещи невыносимые. Билли мгновенно бросил вызов вселенной. Он стер последние следы своей западной сдержанности и храбро ринулся в омут:
   – Нет! – воскликнул он. – Там в Америке вы назвали себя моей женой. – Он уже опять высоко держал голову и был настоящим мужчиной. – Я даже не спрашивал вас тогда; вы сказали это сами, сказали, что вы моя жена. Прекрасно, моей женой вы и будете!
   Он широко раскрыл объятия. Амуры, вырезанные и нарисованные над головами этих двух смертных – разве эти маленькие греческие божки не улыбались в эту минуту?
   – Я не уеду до тех пор, пока вы не уедете вместе со мной!
   Где же был Загос? По-видимому, его отодвинула в сторону с его поста за дверью рука его законного начальника, которому он обязан был повиноваться.
   Без всякого предварительного стука, без всякой просьбы о разрешении войти, дверь комнаты царственной пленницы открылась и в ней показалась фигура барона Раслова. Своим обычным масляным тоном он произнес:
   – Тысяча извинений, ваше королевское высочество. Здесь его величество, и с ним его преосвященство митрополит Афанасий.

Глава XIII. Американское вторжение

   Голубые глаза Билли уставились на барона, который даже не улыбнулся. Принцесса сказала: – Попросите их. Голос ее королевского высочества был… ну, он был именно таким, каким, по мнению Копперсвейта, и должен был быть голос королевского высочества. Но ее осанка в эту минуту была далеко не королевской. Как только закрылась дверь, временно скрыв за собой кланявшегося барона, лицо принцессы Ариадны, которое и так казалось бледным, стало белее каррарского мрамора. Ее глаза блестели, как у затравленной лани.
   Она испугалась. Та же самая женщина, которая спокойно смотрела в лицо разбойникам, ворвавшимся в кафе на Ректор-стрит, здесь во Влофе испытывала страх перед кем-то, облеченным властью. Но она боялась не за себя: Билли ясно видел, что это страх за него.
   Его сердце забилось, и дыхание стало частым, когда он это понял. Она протянула вперед руку, как бы отталкивая его от себя:
   – Вы должны уйти!
   – Не хочу, – сказал Билли.
   Он схватил ее руку. Он покрыл ее поцелуями. Но он целовал ее не так, как целуют в знак феодальной преданности или в знак прощания. Он перевернул этот белый цветок и целовал розовую ладонь.
   Принцесса Ариадна выдернула руку. Ее лицо снова пылало, но теперь таким румянцем, который мог бы украсить щеки любой простой девушки. Только речь ее осталась царственной:
   – Мистер Копперсвейт, люди не говорят мне: «не хочу».
   Их взгляды встретились. Она высоко подняла свой властный, но все же такой нежный подбородок. Он плотно сжал губы, потом сказал:
   – А я говорю.
   Бесполезно думать о том, чем окончилась бы борьба его и ее воли. Факт тот, что она была прервана звуком открываемой двери. В комнату с амурами ворвался громкий голос, который доложил:
   – Его величество! Его преосвященство митрополит!
   Первым вошел король, за которым на некотором расстоянии следовал его премьер, предшествуемый третьим посетителем. Павел III был в штатском костюме из серого английского сукна. Он был видный мужчина, но глаза его светились неприятным блеском, а рот улыбался еще более язвительно, чем накануне в театре. Непосредственно за ним, как бы претендуя этим на почти равное положение, шел высокий длинноволосый и длиннобородый аскетического вида старик в облачении с пурпурными и золотыми полосами. Это был Афанасий, архиепископ Влофа и экзарх Колибрии.
   Приветствие митрополита было медлительно и церемонно. Он слегка наклонил голову, потом поднял правую руку и перекрестил принцессу. У старца было энергичное, но не лишенное доброты лицо, и он понравился Копперсвейту.
   Король Павел, напротив, был сух и почти резок. Он склонился над рукой своей кузины.
   – Кто это?
   Легкий кивок головы относился к Билли. Было более чем очевидно, что его величество заранее знал ответ на свой вопрос. Тем не менее он допустил, чтобы американец был представлен ему.
   – Да, мистер Копперсвейт, – не без достоинства сказал король. – Я сожалею, что помешал утреннему визиту джентльмена, визиту, сделанному до обычного предварительного появления при дворе.
   Грудь принцессы вздымалась от волнения.
   – Я послала за мистером Копперсвейтом, – сказала она.
   – Я осведомлен об этом, кузина. – Король слегка поклонился. – Как я только что сказал, мистер Копперсвейт, я очень сожалею, что помешал вам. Но государственные дела стоят выше личных склонностей. Мне необходимо видеть ее королевское высочество наедине.
   Митрополит сохранял бесстрастное лицо. Барон Раслов выступил на шаг вперед и слащаво начал:
   – Его величество хочет сказать…
   – Я хочу сказать именно то, что я говорю, барон. Мне не нужно переводчика для разговора с моей невестой.
   Билли взглянул на принцессу. На миг глаза их опять встретились. За этот краткий миг Билли многое почувствовал, и душа его наполнилась восторгом. Ему хотелось сохранять свой вчерашний беспечный вид, но теперь это было одно притворство.
   – Мне очень жаль, – сказал он, обращаясь не к королю, а к ней. – Я ухожу.
   Но принцесса гордо обратилась к Павлу:
   – Это все еще дворец Стратилатосов, кузен, и этот джентльмен – мой гость. Он, кажется, собирался уходить, когда ваше величество изволили так запросто войти. Я хочу сказать ему два слова.
   Она повернулась спиной к монарху и, медленно направившись к окну, знаком предложила Копперсвейту следовать за ней. Здесь они были в двадцати шагах от остальных. Стоя в тени бархатных драпировок, они глядели поверх платанов парка на разноцветные стены домов города, на золоченые луковичные маковки его православных церквей и на минареты магометанских мечетей. Но Билли ничего этого не видел. Он только знал, что в глубине комнаты ждет со строгим лицом митрополит и что король шепчется со своим премьер-министром – один явно раздраженный, другой улыбающийся, но оба несколько смущенные. Глаза Копперсвейта были открыты только для девушки, стоявшей рядом с ним.
   – Вы должны обещать мне, – прошептала она.
   – Уехать? – спросил он.
   – Да. Дайте мне слово.
   Тут он отвел глаза в сторону. В эту минуту он не хотел смотреть на нее.
   – Я не могу обещать вам это.
   – Но почему?
   – Именно потому, что вы об этом просите. Это показывает, что существует опасность.
   – Мне ничто не грозит.
   – А опасность для меня, – сказал Билли, – не имеет значения.
   Какая женщина, будь она даже принцесса, останется равнодушной, когда мужчина предлагает отдать за нее свою жизнь? За скрывавшим их занавесом она продолжала творить то чудо, которое началось минуту назад, когда встретились их глаза: ее рука искала его руку.
   – Но вам нельзя оставаться в Колибрии!
   Как всегда, когда она говорила с ним наедине, она пользовалась английским языком, и притом с тем акцентом, который сразу так очаровал его. Но он понял бы ее, даже если бы она говорила по-халдейски. Разве она не дала ему свою руку и своим пожатием не подчеркнула истинный смысл своих слов? У него мутилось в голове, и его ответ едва ли можно было назвать почтительным:
   – Неужели на Ректор-стрит это были вы с вашим тамбурином?
   Она наклонила голову.
   – Ах, если бы жизнь и долг были просто кафе и тамбурином!
   Тогда Билли рассказал правду или, по крайней мере, часть ее.
   – Я никогда не строил каких-нибудь планов! Все вышло само собой. Я не подозревал о вашем существовании до того вечера в Нью-Йорке. Увидев вас, я не имел понятия о том, кто вы. Мне шепнули что-то про принцессу, но я не придал значения этим словам. Потом я подумал, что, по всей вероятности, вас увезли обратно сюда, убедился в этом и решил поехать вслед за вами. В это время Доббинсу уже был предложен его пост. Все, что мне оставалось сделать, это заставить его принять должность и взять меня с собой. Все дальнейшее опять уже исходило не от меня. Когда я увидел вас вчера в театре и узнал… я говорю вам, что все это вышло само собой! Это должно было случиться!
   Она не отняла у него руки, только склонила голову и сказала:
   – Я знаю.
   Она тоже видела в этом перст судьбы. И к этой судьбе она взмолилась теперь в своей тревоге.
   – Сохрани его невредимым! – прошептала она. После этого она быстро повернулась и снова начала уговаривать Билли. Она отбросила всякий этикет, оставила всякую церемонность и выразила словами то, что раньше дал ему понять ее взгляд, а затем прикосновение ее руки:
   – Я скажу вам то, что вы хотите знать: я люблю вас.
   Он чуть не забыл о лицах, находившихся кроме них в комнате, и едва вовремя спохватился. Он начал говорить ей нежные и безумные слова, но она отодвинулась от него, желая окончательно достигнуть намеченной ею цели.
   – Итак, – сказала она, – вы теперь передо мной в долгу. Вы можете заплатить его, только навсегда покинув Колибрию.
   Ему стоило огромного усилия, чтобы не схватить ее в свои объятия, но секундой позже в его сознание проник смысл ее последних слов, и он понял, что она требует от него больше, чем он может обещать. Он испугался, что она будет настаивать, убеждать его, и сказал:
   – Я покидаю ваш дом. Но это еще не конец. Вы не можете требовать этого от меня. Это свыше моих сил, и… так или иначе, я вернусь!
   Конечно, это против этикета, чтобы простой смертный сам обрывал разговор с высочайшей особой. Но Билли решительно вышел из тени оконных занавесей. Его единственной целью было очутиться за милю отсюда, пока принцесса не принудит его положить между ними расстояние в половину земного шара.
   Митрополит спокойно поднял глаза. Усмешка резче обозначилась на лице его величества: его беседа с премьером, очевидно, принесла плоды.
   – Кстати, мистер Копперсвейт, – сказал он, – вы можете услышать новость, которую мы пришли сообщить ее высочеству. Ваше преосвященство, – он взглянул на митрополита, – будьте добры сделать принцессе ваше сообщение:
   Митрополит посмотрел на девушку, и взгляд Копперсвейта не смел последовать за ним. Духовная особа заговорила официальным голосом, в котором не чувствовалось никаких признаков радости:
   – Ваше высочество, его величество одновременно и пылкий поклонник и добрый государь. Он жаждет поскорее стать вашим супругом и жаждет успокоить народ счастливым союзом двух ветвей королевского дома Колибрии. В уважение этих двух желаний церковь ускорила срок свадьбы, назначив ее через неделю от нынешнего дня.
   Барон улыбался; на стене над ним ухмылялся амур. Билли взглянул на принцессу. Бледная, в венце своих черных волос, стояла она перед ним.
   – Мистер Копперсвейт, – сказала она, – я сожалею, что вам приходится немедленно уехать из Колибрии. Будьте здоровы и… прощайте!

Глава XIV. Оскорбление

   Неделя?
   Как ему уговорить ее, как заставить изменить свое понятие о долге? Как видеться с ней, фактической пленницей, настолько часто, чтобы переубедить ее за эту неделю? Он думал, что помолвка у коронованных особ – это долгая политическая история, и рассчитывал на время, которое всегда таит в себе благоприятные возможности. Но одна неделя? Да, король мог усмехаться, и Раслов – улыбаться. Они выиграли игру!
   Оставаясь здесь, он был бы только посмешищем для них. Да он и не мог оставаться, ведь он получил отставку…
   Мрак. Он бормотал какие-то слова, неуклюже кому-то кланялся – благословенные правила вежливости, заставляющие нас делать то, что нужно, в самые невыносимые минуты! Потом бесшумно закрылась дверь.
   Билли очутился за ней. Ничего не видя перед собой, он натолкнулся на стоявшего здесь человека.
   Да, Загос, конечно! Лейтенант ждал его в проходе и теперь отдал честь.
   – Не беспокойтесь, я выберусь сам, – со смутным раздражением буркнул Билли.
   Он не хотел быть грубым с Загосом. Нет. Но он был не в таком настроении, чтобы спокойно переносить дальнейший надзор.
   – Очень сожалею, – сказал лейтенант. – Но моя обязанность…
   Он просунул рукав своего безукоризненно сшитого мундира под руку Билли.
   «Ну, ладно, пусть показывает дорогу в этой проклятой темноте. А потом…»
   Они прошли, казалось, несколько миль по лестницам вниз и вниз, словно в горную шахту. А, может быть, это вовсе не были лестницы? Снова закрылась дверь. Свежий воздух.
   – Теперь отпустите меня.
   – Вы когда-нибудь были на военной службе? – спросил Загос.
   – Я обучался.
   – Я так и думал. Тогда вы должны понимать, что такое приказ. Мне дан приказ не расставаться с вами.
   Они шли по парку. Билли сердито рванулся, но ему не удалось освободиться.
   – Вы получили приказ от этой жирной жабы Раслова?
   – Нет, от принцессы. Это было лучше.
   – Но ведь мне не грозит опасность.
   – Не будьте так уверены. Я видел короля, когда он входил к принцессе. У него свои недостатки, но к их числу не принадлежит умение скрывать свои чувства. Его выражение не понравилось мне.
   Что ж, в конце концов это был союзник. Никакой союзник не мог теперь помочь ему, но… Билли сжал пальцами руку своего спутника:
   – Вы действительно за нее?
   – Стою ли я на стороне принцессы? – Юный воин свободной рукой отдал честь. – Если ее высочество пожелает, чтобы я умер за нее, я готов.
   Эти слова вырвались в честном искреннем порыве. После этого у Билли уже не было сомнений.
   – Тогда вы уже должны знать мое положение. Скажите же мне, как она попала в Америку?
   Много ли знал Загос из того, что произошло в комнате с амурами? Кое о чем он, несомненно, догадывался. Во всяком случае он больше не уклонялся от вопроса об этой американской экспедиции.
   – Она убежала, – засмеялся офицер. – Цензор работал, как это называется, «в сверхурочное время», разбирая ее бумаги. Тайная полиция трудилась день и ночь, чтобы найти ее.
   – А потом послали капитана Корвича?
   – Это дело рук короля. Раслов выбрал бы более мягкого человека. Его величество предпочитает решительный образ действий, и они с Корвичем старые друзья.
   Теперь Билли и Загос покинули парк и шли по бульвару к центру современного города. Их обогнал трамвай, а рядом круторогие быки медленно тащили на рынок крестьянскую повозку с овощами. Монахи из горного монастыря святого Бориса встречались в толпе со светскими щеголями. Ножи, сверкавшие, как колючки дикобраза, за поясом разбойничьего вида детины, чуть не задевали за шапку сидевшего у дверей лавки бессарабского купца. Бараний тулуп, шагавшего в высоких сапогах пастуха, забрызгивался грязью из-под шин автомобиля, мчавшего шикарную даму.
   Разговор был невозможен в такой давке, но Билли испытывал жажду человеческого общения. Он направился к площади Святого Иоанна Дамаскина.
   Здесь друг против друга возвышались собор и театр. С третьей стороны площади была расположена простонародная таверна Синего Краба, а с четвертой стороны, за широкой, уставленной столиками террасой, поднимался перегруженный украшениями фасад «Сплендид-отеля». Копперсвейт подумал, выбирая между двумя увеселительными местами, затем, как истый американец, он решительно направился к более дорогому.
   – Куда вы? – спросил Загос. Билли мотнул головой вперед.
   – Подождите! – закричал лейтенант. Копперсвейт так решительно врезался в толпу, что
   Загос отстал на два шага и должен был бегом догонять американца.
   Приближался час завтрака; терраса «Сплендид-отеля» была полна народу. Оркестр исполнял «Птичку-колибри». Но даже это не задержало Билли.
   Все же офицер нагнал его у входа.
   – Не ходите туда, – предостерегающе шепнул Загос.
   – А в чем дело?
   – Вам не следует находиться в местах скопления публики. Мало ли что может случиться в густой толпе!
   – Эта толпа, по-видимому, развлекается, – ответил Билли, хмурым взглядом окидывая пирующих.
   – Мы, колибрийцы, все наши праздники справляем за столом.
   – А что вы празднуете сегодня?
   – Вы знаете сами! – Загос запнулся, потом докончил: – Обручение короля.
   – Что ж, будем праздновать и мы, – мрачно произнес Билли и стиснул зубы.
   Его лицо выражало решимость, и, желая избежать публичной сцены, Загос только пожал плечами. Они поднялись на террасу и увидели единственный незанятый столик, освободившийся как раз в минуту их прихода. Кругом сидела нарядная публика: дамы в парижских туалетах, мужчины в военной форме и визитках. Ленты пестрели в петличках, ордена сверкали на офицерских мундирах.
   В голове Билли зародилась безумная мысль. Но он не мог сосредоточиться на ней. Несмотря на то, что весь этот блеск и веселье действовали на его натянутые нервы, он не мог допустить, чтобы его личные чувства помешали ему исполнить свою роль радушного хозяина. Отказавшись, по просьбе гостя, от коктейля, вновь пришедшие вскоре увидели перед собой ломти маслянистой морской рыбы, тушеной с лавровым листом и гарнированной белыми dragasami, правда, не румынскими, но колибрийского происхождения, что представляло собой неплохую имитацию. Копперсвейт отказался от одобести, с которым он впервые познакомился в тот же самый день, когда впервые увидел принцессу Ариадну.
   – Здесь недурно, – сказал он.
   Загос откровенно наслаждался едой. Для худощавого человека он ел удивительно много. Тем не менее, он все еще страдал от угрызений совести.