На лестничной площадке топтался водитель Коля.
   — Добрый день, Марина Борисовна, — отводя глаза от моей шокирующей раздетости, пробормотал Коля. — Я за Романом Игоревичем.
   — А Романа Игоревича нет дома. Его срочно вызвали на совещание. В Смольный.
   — Странно, — сказал Коля. — А вы ничего не путаете, Марина Борисовна?
   — Господи, чуть не забыла, — воскликнула я, запахивая на груди пеньюар. -…Роман Игоревич просил вам передать вот это.
   С этими словами я вынесла из кабинета «дипломат».
   Коля вежливо попрощался, и я закрыла за ним дверь.
   Дальше я действовала очень быстро и собранно. Для начала отключила радиотелефон мужа, который уже несколько раз тревожно попискивал в кармане его куртки. Раз я сказала «на совещании» — значит, на совещании! Ни о каких «Spice girls» сегодня не могло быть и речи — меня ждали более важные дела. Перетянув кейс веревкой, я отнесла его в кладовку и засунула под кипу старых газет.
   Проделав все эти нехитрые манипуляции, я почувствовала, что силы покидают меня. Выйдя на балкон, я глубоко вдохнула сырой морозный воздух и закурила.
   С высоты седьмого этажа хорошо был виден весь наш двор. Водитель Коля возился около машины, заботливо укладывая на заднее сиденье старенький «дипломат»
   Романа. От дальней подворотни по направлению к нему пружинистыми энергичными шагами приближались два бугая в черных кожаных куртках. В руках одного из них была бейсбольная бита. Еще секунда — и деревянная болванка с силой опустилась на Колину голову. Коля как подкошенный упал на землю, свернувшись жалким, безжизненным калачиком.
   Алая струйка крови причудливой лужицей медленно расползалась по талому весеннему снегу. С остервенением пнув Колю ногой, второй бугай подошел к машине, резким движением выдернул «дипломат» и побежал через проходной двор на противоположную сторону улицы. Я рванулась в кабинет мужа и, сбивая все на своем пути, схватила со стола нашу семейную реликвию — старый морской бинокль, с которым мой прадедушка — адмирал русского флота — сражался с японцами в Цусимском проливе. Перебежав на северный балкон, я нацелила окуляры на противоположную сторону улицы, навела фокус и увидела золотистый «опель», в который лихо запрыгивали бритоголовые отморозки. Машина взяла резкий старт и покатила к Неве. Номерной знак, который мне удалось разглядеть в бинокль, стоп-кадром врезался в мое ускользающее сознание.
 
***
 
   В Агентстве без особого труда установили, что автомобиль «опель-кадет» с номерным знаком Р213ВК78 принадлежит все тому же Михаилу Грицаю.
   Выслушав доклад Каширина, Обнорский мрачно выругался и заиграл желваками.
   В штаб к Лепесткову он поехал один.
   О чем и в каких выражениях Андрей разговаривал с нашим кандидатом, можно было только догадываться. Но Сергей Афанасьевич в тот же день отказался от участия в выборах, после чего был вызван на допрос в горпрокуратуру. Причастность его к разбойному нападению и связь с преступной группировкой Сладенького предстояло доказать следствию. Для нас она была очевидна.
   С Агентством за проделанную мной работу Лепестков расплатился сполна и по требованию Обнорского открыл счет в банке на имя Усольцева Николая Васильевича — пострадавшего водителя. Удар битой оказался для Коли тяжелым — ему предстояло длительное лечение в одной из зарубежных клиник.
   Феликс Авдотин выборы в Госдуму проиграл с треском. А Роман с тех пор зарекся от политики.
   Отношения у нас быстро наладились, вот только я до сих пор не знаю, как сказать мужу о кейсе, который так и лежит в нашем платяном шкафу. Ведь рано или поздно кто-то заинтересуется, куда пропали доллары — и тогда может начаться вторая серия этого безумного триллера… Неужели снова придется обращаться за советом к Обнорскому?

ДЕЛО О ПРОПАВШЕМ БИЗНЕСМЕНЕ

Рассказывает Сергей Ложкин
 
    "На работу в Агентство пришел по приглашению Обнорского после освобождения из заключения в феврале 2000 года. В милицейских кругах Санкт-Петербурга известен как жесткий и решительный человек, хороший профессионал. При этом некоторые сотрудники милиции отмечают излишнюю склонность к авантюре, считают, что «посадка» Ложкина вряд ли была случайной.
    За недолгое время работы в Агентстве в качестве корреспондента отдела расследований проявил себя толковым, инициативным и работоспособным специалистом.
    (При условии, что разрабатываемая тема представляет для него интерес.)
    Характер — сложный. Дружеских отношений в коллективе ни с кем не имеет. Замкнут. Не признает авторитетов, может сорвать порученное ему задание. За короткое время работы в Агентстве дважды совершал прогулы. Холост".
    Из служебной характеристики
   Ветер пошевелил листву. Прошуршал… Звук был почти не слышен. Такой звук бывает, когда проводишь рукой по затянутой в капрон ноге… ты почти сходишь с ума от этого звука. И глаза смотрят на тебя в упор. Дерзкие глаза самой красивой девочки из десятого "а".
   Ветер прошуршал по опавшим листьям. Я выщелкнул за окно окурок. Красный огонек прочертил в рассветном сумраке кривую траекторию, брызнул снопом искр… Желтое пятно в начале проспекта стремительно приблизилось, приобрело форму «Волги» с плафоном на крыше.
   Тускло блестело лобастое стекло, блестел хромированный радиатор… там, за стеклом, сидела самая красивая девочка из десятого "а". Позавчера ей исполнилось тридцать семь. Я мигнул дальним светом.
   «Волга» притормозила, заложила крутой поворот через разбитые трамвайные пути, остановилась в нескольких метрах от моей «копейки»… Самая красивая девочка поставила на асфальт ноги в дорогущих туфлях. Ноги, обтянутые шуршащим капроном… Двадцать лет назад ты поцеловал эти ноги. И дерзкие глаза смотрели так, что ты сходил с ума… Всего каких-то двадцать лет назад. «Нельзя, — сказала она, когда твои руки скользнули выше, коснулись кожи над резинкой чулка, — нельзя, Сережа… не надо».
   Всего-то двадцать лет… семь с чем-то тысяч дней… полжизни.
   …Тридцатисемилетняя женщина в дорогущем кожаном плаще стояла на пыльном асфальте, растерянно смотрела на меня. Желтая «Волга» рыкнула движком, уехала. Я вылез из своей развалюхи.
 
***
 
   — Здравствуй.
   — Здравствуй.
   — Я опоздала?
   — Как всегда…
   — Да… действительно… Пригласишь в машину? Зябко.
   — А?… Да. Конечно… да.
   Ветер прошуршал по листве… зябко… бабье лето. Мы сели в машину. Я пустил движок.
   — У тебя есть сигареты?
   — Да, конечно… Не знал, что ты куришь…
   — Я, собственно, почти не курю…
   Щелчок зажигалки… ярко-алые губы, сжимающие сигарету… морщинка… Семье чем-то тысяч дней… «Ты во Внукове спьяну билета не купишь, чтоб хоть бы пролететь надо мной».
   — Владик пропал, Сергей…
   — Это я понял… Но чем я-то могу тебе помочь?
   — Но ты же мент… то есть… ты же…
   Сергей, помоги мне.
   — Я бывший мент, Вера… И почему ты считаешь, что произошло нечто худое? Может, просто загулял?
   — Его нет больше суток… его убили.
   — В милиции ты уже была?
   — Да… да. Там никому ничего не нужно. Там., они там… они… там…
   И она заплакала… Она заплакала. Уронила сигарету и заплакала, как плачут бабы во всем мире. Вмиг ничего не осталось от облика аристократичной петербурженки… самая красивая девочка с дерзкими глазами рыдала взахлеб, текла по лицу косметика, дымилась на резиновом коврике сигарета. Серое небо над Наличной улицей клубилось облаками с Балтики… и плакала женщина.
 
***
 
   Вот так началась для меня эта история… Впрочем, нет, началась она по-другому.
   Вчера, когда я закончил возиться с бумагами, потянулся, закурил и подумал: хватит на сегодня, — в кабинет вошел Шеф.
   — Хорошо, что ты на месте, — сказал Шеф. — Дело есть.
   С Обнорским я познакомился в Нижнем Тагиле, но эта совсем другая история…
   — Дело есть, — сказал Шеф.
   — На миллион? — спросил я. Работать сегодня мне уже совершенно не хотелось.
   — На сто баксов, — ответил он. — Пока… а потом, может, и побольше настучит.
   — О'кей. А в чем дело?
   — У меня сейчас дамочка сидит, жена нового одного. Так вот этот новый пропал. Ментам, сам понимаешь, наплевать.
   Ей посоветовали обратиться к нам…
   — Понятно, — вздохнул я. — Давно пропал?
   — Сутки.
   — Ну так, может, бухает где… мы-то при чем?
   — При том, что есть возможность заработать сотню-другую долларов. Пойдем, познакомишься с тетей. Я ей отрекомендовал тебя в высшей степени.
   — Ну пойдем… познакомимся. За сто баксов можно и познакомиться.
   Мы прошли по опустевшим к вечеру коридорам Агентства и вошли в кабинет Шефа. У окна стояла женщина. Она стояла спиной к нам… я не видел ее почти семнадцать лет… но узнал сразу.
   — Вот, Вера, — сказал Обнорский, — познакомьтесь…
   Она обернулась, глаза встретились.
   — …А ты чего встал в дверях? Проходи, Серега… вот, познакомьтесь: один из лучших наших сотрудников, в прошлом опер уголовного розыска Сергей Ложкин.
   У меня заколотилось сердце… как тогда… Глаза Верины смотрели на меня изумленно и спрашивали: ты? Это ты?
   Кроваво горела рябина осенью семьдесят девятого… Это — ты?… Да. А ты — это ты?
   — А это, Сергей, Вера… У нее проблема, и ей нужно…
   Обнорский посмотрел на Веру, осекся.
   Потом посмотрел на меня и снова на нее… И что-то понял. Иногда меня пугает эта его способность понимать то, о чем еще не сказано.
   — Вы знакомы? — спросил Обнорский с интересом.
   — Немного, — сказал я. У меня пересохло горло… как с похмелья.
   — Здравствуй, Сережа, — сказала Вера.
   — Ну вот и отлично, — бодро произнес Андрей. — Вы тогда сами обо всем и поговорите. Договорчик на проведение журналистского расследования оформим завтра, деньги — в бухгалтерию.
   Вера кивнула. И я узнал этот наклон головы… впрочем, я и не забывал его никогда… Андрюха еще что-то говорил. Вера кивала. Я стоял истуканом. За окном опускались сумерки.
   Вот так для меня началась эта история.
   Хотя… и это не правда. На самом деле она началась, когда…
 
***
 
   …Двадцать лет назад, в семьдесят девятом, Владик Завьялов первым достал двойник «Пинк Флойд»… Это было круто!
   У Владика все и всегда появлялось у самого первого. Папа у Владика был какой-то шишкарь. Чтобы Владик не фарцевал, папа все ему сам добывал. Джинсы, билеты в «Октябрьский», японские «Сейко», жевательную резинку…
   — «Стена», — сказал Владик, — двойничок «Пинк Флойд». Папахен и мамахен сваливают на дачу… В восемнадцать ноль-ноль (Ах, «Сейко» на руке!), папрашу без опозданий!
   — Я, наверно, опоздаю, — сказала самая красивая девочка.
   — А когда ты не опаздывала, Верунчик? — сказал Владик. — Ждать не будем.
   А я сказал:
   — Я за тобой, Вера, зайду.
   — На фиг, — сказал Владик, — вы с Сашкой обеспечиваете бухалово. На Карпинке у лесочка есть «Тамянка».
   На Карпинке у лесочка мы с Сашкой взяли портвейна. Из экономии. Чего за «Тамянку» два тридцать платить? Мы взяли портвейна и пошли к Владику. Посудины «ноль семь» оттягивали карманы.
   По дороге встретили Маринку, пошли вместе.
   — Восемнадцать оборотов, Марина, — сказал Сашка, поглаживая себя по оттопыривающемуся карману.
   — Опять вермуть какую-нибудь взяли?
   — Обижаешь, Мариша, — солидно ответил Сашка, — три семерочки. Напиток интеллигентных людей.
   — Ну ты стебок, Стариков, — сказала Маринка. — Я стебаюсь!
   Алели рябины… как здорово алели рябины в сентябре семьдесят девятого года!
   Я сорвал одну гроздь.
   — О… — сказал Сашка, — рябина — это хорошая закусь.
   — Ты что же думаешь? Он рябину на закусь сорвал? — сказала Маринка. — Нет, Саня, он эту рябинку Верочке хочет принести… А Верочка не клеится… Верочка на Владика запала. Ой, круто запала!
   Я ничего не ответил. Я начал ощипывать и бросать в рот ягоды. Они были горькими.
   …А Вера почти не опоздала… мы даже не успели выпить. Маринка делала бутерброды, Владик сидел у пианино, тренькал, напевал: «Рок-энд-ролл мертв… а я еще нет… Рок-энд-ролл мертв…»
   — Кстати, — сказал Сашка, — сегодня сорок дней.
   — Чего сорок дней?
   — Сорок дней, как погиб «Пахтакор».
   Они одиннадцатого августа гробанулись.
   — Ну ты стебок, Стариков… Я стебаюсь!
   — А ведь точно, — сказал Владик, отрываясь от инструмента. — Сорок дней… надо за это вмазать.
   Он снова положил руки на клавиатуру, спел:
   — «Пахтакор» мертв… а я еще нет.
   — Нуты стебок, Владик… Я стебаюсь.
   В прихожей мелодично пропел гонг. Маринка сказала:
   — Кажется, наша королева пришла… вдвоем открывать побежите, сопернички?
   — Я открою, — сказал я.
   — …а я-а еще нет, — спел Владик.
   Я вышел в прихожую. Снова пропел гонг. С календаря смотрела Пугачева, тренькало пианино… Я открыл дверь…
   Самая красивая девочка десятого "а" сказала:
   — Привет… я не опоздала?
   Она сказала: привет… и у меня забилось сердце. До сентября двухтысячного года оставалось еще больше семи тысяч суток… но тогда я этого не знал. Не мог знать. А если бы мог — не поверил.
   — …Итак, дорогие товарищи, — торжественно произнес Владик, — зачем мы сегодня собрались?
   — Бухать, — сказал Сашка.
   — Ну, Стариков, ты стебок… — сказала Маринка.
   — Нет, дорогой товарищ… Сегодня мы собрались, чтобы послушать альбомчик «Стена», написанный группой английских товарищей под руководством Коммунистической партии Советского Союза и Генерального секретаря Центрального Комитета дорогого товарища Леонида Ильича Брежнева лично.
   — Бурные, переходящие в овацию аплодисменты, — сказал Сашка. — Весь зал в едином порыве встает. Следует, конечно, добавить, что овация продолжалась несколько минут, но у нас на это времени нет. Потому как мы собрались бухать.
   — Правильной дорогой идете, товарищи!
   Из динамиков заморской стереосистемы «Филипс» пошла мощная волна звука.
   Портвейн «Три семерки» прокатился по пищеводу. Нам было по шестнадцать… мы еще ничего не понимали. Я смотрел в дерзкие глаза на разрумянившемся от портвейна лице. Я погибал.
   — Вот когда мы встретимся через год…
   — Э-э… через год мы все будем в стройотрядах… штудиусы.
   — Э-э, ребята, кстати… следующий год! Он же необычный. Он — олимпийский!
   — Ну и что? Этих олимпийских — каждые четыре года. Будет вам и восьмидесятый, и восемьдесят восьмой, и даже двухтысячный.
   — Ну… до двухтысячного еще дожить надо.
   — А в двухтысячном сколько же нам всем будет?
   — Нам будет по тридцать семь.
   — Ну ты стебок! По тридцать семь?
   Я стебаюсь… сто ко не живут.
   — Живут, — сказал Владик. — В двухтысячном году я буду человеком с положением… сделаю нормальную карьеру… все у меня будет.
   — Ну ты стебок, — сказал Сашка Маринкиным голосом.
   До двухтысячного года оставалось немногим больше семи тысяч суток. Всего половина жизни… мелочь.
 
***
 
   — Хорошо, — сказал я. — Давай по порядку, Вера.
   — А… с чего начать?
   — Чем занимается твой выдающийся муж?
   — А ты что — не знаешь? — спросила она с удивлением.
   — Владик, конечно, великий человек… и я, разумеется, просто обязан знать о его биографии все… Но, понимаешь ли, Вера, последние пять лет я провел в Нижнем Тагиле, а тамошние газеты ничего о Владике не писали. Странно… не правда ли?
   — Зачем ты так, Сергей? — спросила она. А потом без всякой логики добавила:
   — Я сильно состарилась? Страшная стала?
   — Нет, — ответил я. — Ты самая красивая девочка из десятого "а".
   — Ты все еще меня любишь?
   — Нет… Так чем занимался Владик? — сказал я. Слава Богу, она не обратила внимания на то, что вопрос поставлен как о мертвом.
   — Понимаешь, Сергей… после того, как все рухнуло… ну, развал Союза, ГКЧП это и прочее… Владик, как и все, стал заниматься бизнесом.
   — Понятно… как и все — бизнесом.
   — Наркотики? Оружие?
   — Не надо, Сережа… не надо иронизировать. Это ты всегда был упертый, как танк. А нормальные люди хотят нормально жить, зарабатывать.
   — Ну такой уж я стебок… А что за бизнес?
   — Основное направление — автосервис.
   Ремонт, запчасти, обслуживание. А сейчас ребята затеяли построить мощный автоцентр, взяли землю в аренду, вложили в это дело бабки.
   — Много?
   — Около трехсот тысяч баксов… для начала.
   — Ого! Не слабо… Ты сказала: ребята. У него есть партнеры?
   — Да, конечно… Костя и Казбек. Нормальные мужики.
   — Костя и Казбек… понятно.
   — Сережа, что тебе понятно? Что понятно? Позавчера вечером Владик вышел из дому, сказал — по делу… И все — нет.
   Пропал. Вот это тебе понятно?
   — Да… он сказал, куда поедет? К кому? Зачем?
   — Нет.
   — А ты не спросила?
   Она беспомощно пожала плечами.
   — Ясно… Знакомых, партнеров и так далее ты всех обзвонила?
   — Да, конечно… никто ничего не знает.
   — Он уехал на машине?
   — Да… «форд-скорпио»… новый… номер…
   Я задавал вопросы механически. Она механически отвечала. Я задавал положенные вопросы и думал о полоске кожи над резинкой чулка… Серые облака плыли над Наличной улицей. Расплывшаяся косметика превратила лицо в уродливую клоунскую маску… «Ты все еще меня любишь?» — «Да! Да, я безумно тебя люблю!»
   — Скажи, Вера… а любовницы у Владика не было?
   — Ты что, Сережа! Какая любовница?
   Ты меня удивляешь.
   — Да я и сам на себя порой удивляюсь… Извини, Вера, просто я такой вот циничный мент. И мой ментовский опыт подсказывает мне, что во всех этих делах есть три определяющих фактора: деньги, бабы, водка… В девяти случаях из десяти все бывает именно так.
   — Ты, — сказала она, — ты просто ревнуешь… ты завидуешь ему.
   «Завидовать-то, пожалуй, нечему», — подумал я.
   И в этот момент в Вериной сумочке запиликал телефон.
   А завидовать-то, пожалуй, и нечему.
 
***
 
   …Портвейн кончился. И тогда Владик достал из бара модной мебельной стенки «Вега» бутылку виски.
   — Вот, — сказал он, — виски! Папахену подарили… сейчас мы бухнем как белые люди!… Это вам не «Три семерки».
   — Ну ты стебок, — восхищенно сказала Маринка.
   — Виски нужно пить с содовой, — сказала Вера.
   — Ерунда… настоящие ковбойцы пьют в чистом виде, — сказал Сашка. — Слабо, Владик?
   — Нет, Шурик, не слабо… Учитесь, пока я жив, детишки.
   Владик отвернул винтовую пробку с непривычного вида бутылки… Девочка с дерзкими глазами сказала:
   — И я тоже… я тоже выпью чистого.
   — А остальные члены нашей комсомольской организации? — спросил Владик. Я пожал плечами: наливай. Сашка кивнул: наливай. И только Маринка сказала:
   — Я не буду.
   — Четверо — за, воздержавшихся — один. Па-а-ехали.
   Владик налил в фужер коричневатую жидкость. Я бросил в свой фужер ягодку рябины.
   — А за что пьем? — спросил Сашка.
   — За дам, — ответил Владик. — Попрошу джентльменов встать.
   Шел семьдесят девятый год. Нам было по шестнадцать, мы казались себе взрослыми, умными и очень крутыми… Мы — джентльмены — встали. Девочка с дерзкими глазами смотрела на Владика. Красная ягода рябины в фужере с виски…
   — За дам!
   — Ну вы ва-а-ще стебки!
   Рябинника скользнула в пищевод… дыхание у меня перехватило. Прямо напротив меня стоял с раскрытым ртом Сашка. Вид у него был изумленный… наверное, у меня тоже. И у Владика. И у Веры… но все же мы не умерли. Мы закусили и выжили.
   — Ну, как виски? — спросила Маринка.
   — Ничего виски, — ответил Владик.
   — Ага, — сказал Сашка, — ничего особенного… виски — оно и есть виски. А, Серега?
   — Да, — сказал я. Меня уже накрывала какая-то горячая волна. И голоса ребят как бы плыли, отодвигались…
   — Ну, — сказал Владик, — как говорят у нас в Шотландии: между первой и второй перерывчик небольшой. Предлагаю повторить. Есть возражения?… Нет. Па-аехали.
   Он снова налил виски.
   — Хи-хи-хи, — захихикал Сашка и потер руки. — Ты, Владик, стебок.
   — Нормально?
   — Ну!
   Мы выпили. И стали закусывать рябиной.
   — А что ты отцу скажешь, Владик? — спросила Маринка. — Про виски?
   — Папахену-то? А… придумаю чего-нибудь… испарилось, скажу.
   — Хи-хи-хи… испарилось! Хи-хи-хи… ну ты стебок.
   — Испарилось! Нормально?
   — Ну!
   Я тоже смеялся. И Вера смеялась своим глубоким сопрано. Нам было хорошо… мы были пьяны. Рябина казалась безумно вкусной.
   — Надо будет побольше рябины запасти на зиму, — сказал Сашка.
   — Ага… рябина хорошо под виски идет, — согласился Владик. — Сейчас мы пойдем запасать рябину… Мы только вмажем по третьей и все пойдем запасать рябину.
   — Я не буду, — сказал я.
   — И я не буду, — сказала Вера. — И ты, Владик, не пей.
   — Все будут пить! Сила советской комсомолии в кол-лек-ти-визме!
   Владик начал разливать виски. Я накрыл свой фужер рукой.
   — Ты чего, Серый? Это же виски!
   — Я не буду… И тебе не надо.
   — Ты чего, учить меня будешь?
   — Нет, не буду.
   — А мне кажется: ты собрался меня поучить. Так?
   Я промолчал.
   — Давай сюда, Верка, свою посудину, — сказал Владик. — Налью.
   — Влад, не надо.
   — Еще и ты будешь меня учить?
   Влад пьянел на глазах… Взгляд его сделался стеклянным, движения резкими. Таким я его еще не видел.
   — Ладно, — сказал Влад. — Ладно… хрен с вами. Я сам выпью. Мы вот с Саней выпьем. Да, Саня?
   И они с Саней выпили. И Влада понесло:
   — А на хрен вы тут сидите, раз не пьете?
   — Мы можем уйти, — сказал я. Вера кивнула.
   — Ты-то можешь, а вот ее я не отпускаю.
   — Влад, что ты несешь?
   — Я не несу… я раз-го-ва-ри-ваю… я тебя, Верка, предупреждаю! Чего ты из себя тут корчишь? Рассказать, что было на даче?
   — Влад! — выкрикнула Вера.
   — А… Влад! Ну, рассказать, как мы в постельке барахтались?
   — А ты подонок, Влад, — сказал я.
   — Ну ты стебок, — сказала Маринка непонятно про кого.
   — Подонок? Я подонок? А ну пошел вон из моей квартиры, урод. Валите все отсюда, кроме Сани…
   — Ну и слава Богу, — сказала вдруг Вера. — Пойдемте, ребята?
   — Все валите, — заорал Влад и ударил кулаком по столу. Попал по фужеру. Тонкое стекло лопнуло, из руки обильно хлынула кровь. Вскрикнула Маринка.
   — Во, кровь! — сказал Саня.
   — Нужно перевязать, — сказала Вера.
   — Вали, вали… без сопливых скользко… Саня перевяжет.
   И мы ушли. На улице было уже темно, сыпался мелкий дождь. Листва блестела в свете дождя. Мы остановились под фонарем. Настроение было гнусное. Как будто тебе плюнули в лицо.
   — Ладно, — сказала Маринка, — я пошла… пока, стебки.
   И она ушла, засунув руки в карманы куртки.
   — Погуляем? — спросил я неуверенно.
   — Дождь, — пожала плечами Вера. — И, если честно, нет настроения.
   — Давай пойдем на площадку… спрячемся в «теремке».
   — А у тебя сигареты есть?
   — Есть… кажется. — Я пошарил по карманам и достал пачку «Родопи». Выяснилось, что сигарета последняя. — Во!
   Есть… ты же не куришь.
   — Вот и хочу попробовать…
   — Как знаешь, — ответил я.
   И мы пошли на детскую площадку с песочницей, уродливой горкой и теремком. Теплый сентябрьский вечер на излете бабьего лета сочился дождем, а рядом со мной сидела самая красивая девушка на свете. Я прикурил сигарету и передал ей. Тогда, в семьдесят девятом, я еще не слышал «Окурочка», и слова «…сам пьянел от того, как курила ты „Тройку“ с золотым на конце ободком» были мне неизвестны. Но именно так я ощущал…
   «…Я пьянел от того, как курила ты „Тройку“ с золотым на конце ободком…»
   Дым сигареты смешивался с ароматом духов, лицо и губы освещались при неумелых затяжках… Я пьянел! И даже сейчас, через двадцать лет, через семь с половиной тысяч дней, мне все еще кажется, что я сижу рядом с ней в этом теремочке… шуршат листья, дымится последняя в пачке сигарета.
   …Из подъезда Владиковой кооперативной девятиэтажки вышли Владик и Сашка. Оба покачивались, оба несли по ведру.
   Правая рука Владика была кое-как перебинтована.
   — У-у, там места рябиновые, — горячо и громко говорил Сашка.
   — Точно рябиновые? — строго спросил Владик.
   — Рябиновые! А ягода, знаешь, какая крупная?
   — Ну… какая, например?
   — Во! — Сашка показал рукой нечто размером с картошину.
   — Это нам подходит, — сказал Владик.
   Пошатываясь, наши одноклассники прошли мимо нас.
   — Там рябиновые места, — продолжал рассуждать Сашка. — Крупная ягода! А вкус!
   — Да… каков у нее вкус?
   — И-зу-мительный, — торжественно сказал Сашка, побрякивая оцинкованным ведром. — Раз попробуешь — потом тебя за уши не оттянешь. Это у нас строго!
   — Эх, надо было рюкзак взять. — сказал Владик.
   — Зачем? — спросил Сашка и икнул.
   — Как — зачем? — удивился Владик. — Мы бы набрали по ведру, пересыпали в рюкзак и еще набрали бы по ведру.
   Шаги, голоса, бряцанье ведер потихоньку стихали.
   Места там рябиновые.
 
***
 
   В сумочке у Веры заверещал телефон.
   И я вдруг подумал: а что, если это звонит Владик?… Теперь уже, конечно, не Владик, а Владислав Игоревич. И все вопросы отпадут автоматом.
   И Вера, видимо, подумала то же самое.
   Она посмотрела на меня своими огромными глазами. Оттуда, из глубины двора на Гражданке. Я посмотрел на часы — 6.32.
   Если телефон звонит в седьмом часу утра… что-то ведь это означает?
   Она откинула крышку сумочки, взяла изящную, миниатюрную трубку. Снова растерянно посмотрела на меня. Я пожал плечами.