— Ага… вот как? Молодец, не зря прокатился с Лисой. Что еще узнал?
   — Да в общем-то… Сын у нее от первого мужа. Впрочем, и тот брак не регистрировался. Первого муженька величают Владимир Палыч Старовойтов. Живет на Гражданке. Женат, последние года три сыну материально не помогает. Отношений с Татьяной и сыном не поддерживает… Художник, довольно крепко выпивает. Старше Татьяны на пятнадцать лет.
   — Ага, — сказал Купцов. — А Николай на четыре года моложе.
   — Салага, — сказал Петрухин. — Далее: оба — и Таня, и Борисов — работают в одной и той же фирме. Фирма занимается недвижимостью. Николай — начальник отдела, Татьяна — агент. Финансово они вполне обеспечены, но не более того. Своего бизнеса нет. Но у каждого есть по квартире и по машине. Вместе живут уже три года, постоянно проживают на квартире у Николая, на Английской набережной. Квартиру Тани сдают знакомым. Вот, пожалуй, и все.
   — Нет, Дима, не все, — сказал с ухмылкой Купцов. — Не все. Есть еще кое-что.
   — Что же?
   — Первое: Брюнет назвал ее стервой.
   — Почему?
   — Спроси у него сам, Дмитрий Борисыч.
   — Спрошу. А что второе? Ты сказал: «первое»… значит, есть второе?
   — Есть и второе… Со слов Лисы: врагов у них нет.
   — Это я слышал.
   — Но есть и третье, Дима.
   — А что третье?
   — Она разбивает сердца.
   Петрухин раскрошил в руке сигарету. Потом сказал сердито:
   — Да что ты заладил: сердца, сердца… Что здесь — кардиология? Брюнет ему, видите ли, чего-то такое брякнул. Ну и брякнул!… Ну и что?… Да если все его ля-ля слушать… Что я, Брюнета не знаю?! Не дала ему Таня когда-то. Помнишь, он сам говорил: любовь, говорит, моя неразделенная и безнадежная. Значит — не дала. Вот он ее до сих пор стервой считает. А ты, Ленька, — дурак, раз его слушаешь. Ты меня слушай. Понял?
   — Конечно. Ты же Татьяну лучше знаешь, — невинно сказал Купцов, не поднимая глаз от какой-то справки.
   — Да, — категорически произнес Петрухин. Но тут же осекся, недоуменно посмотрел на табачные крошки, рассыпанные по столу, смахнул их на пол.
   — Ладно, — сказал он наконец. — Ты что, не хочешь помочь человеку?
   — Не знаю, — ответил Купцов.
   — Ну и ладно, — легко согласился Петрухин. — Я сам.
   Он поднялся со стула и вышел. Из коридора донесся его свист.
***
   Вечером в квартире Петрухина раздался звонок в дверь. Дмитрий сидел в это время перед телевизором, пил пиво. В «ящике» кто-то что-то выигрывал: то ли автомобиль за угаданное слово, то ли миллион за то, что попал пальцем в небо. Петрухин совершенно не вникал в происходящее на экране. Телевизор жил своей жизнью, Дмитрий Петрухин своей.
   Когда раздался звонок, он вздохнул тяжко и пошел открывать. Он уже знал, кого увидит в «прицеле» глазка… Он не ошибся — на лестничной площадке стоял Купцов, корчил глазку рожи, показывал язык.
   — Интеллигенция, — вздохнул Петрухин, распахивая дверь. — Что, инспектор Купцов, совесть заела?
   — Совесть, инспектор Петрухин, не вша, заесть умного человека категорически не могет. Но кусает — сволочь! — больно… Пивом угостишь?
   — Нахлебник, — сказал Петрухин. — Нахлебник. Дармоед. Интеллигент.
   Спустя пять минут они уже пили пиво и говорили о той, которая «разбивает сердца».
   — А я ведь, — сказал Петрухин, — зашел к Брюнету. Ты посоветовал: спроси у Брюнета сам, и я спросил. Что, говорю, за дела, Витя? Если, говорю, она стерва и верить ей нельзя — на кой ляд ей помогать? А Брюнет, гляжу, что-то замялся… Ну, говорю, телись. Трахаешь эту Лису? Он и раскололся. Есть, говорит, такое дело. Относясь, дескать, с огромным пиететом к общечеловеческим ценностям в виде траха… да, гребу Лисоньку мало-мало. — Купцов усмехнулся, а Петрухин продолжил:
   — Вообще-то, отношения у них давние. Завязались еще когда Таня жила со своим художником. Так что слова о любви неразделенной и безнадежной — это так, для разговора… На самом деле имел ее гражданин Брюнет еще на заре перестройки. И вроде как даже какие-то серьезные намерения у него были. Но заметил он вдруг, что…
   — Она разбивает сердца? — спросил Купцов.
   — Кхе… это вы, Леонид Николаич, литературно выражаетесь. Как и олигарх Голубков, кстати. А проще сказать, что заметил Брюнет за Лисой привычку хвостом крутить перед мужиками. Причем совершенно бескорыстно.
   — Что значит — бескорыстно? — удивленно спросил Купцов.
   — А это значит, что даже не рассчитывая мужика заклеить или хотя бы перепихнуться, Лиса все равно крутит хвостом. Нравится ей ощущать вокруг себя возбужденных кобельков. Понятно?
   — Понятно, Дима… есть такой тип дамочек. Что ж — это объясняет, почему Брюнет назвал ее стервой, но совершенно не объясняет, почему он хочет ей помочь? По старой памяти, что ли? Петрухин налил пиво в бокал и сказал:
   — По новой, Леня, по новой.
   — Что — «по новой»?
   — Они опять сошлись.
   — Интересно.
   — Да ничего особо интересного нет, Ленчик. Со слов Брюнета, совершенно случайно встретились нос к носу в «Европе». Ну и взыграло ретивое. Седина, как говорится, в бороду, а бес — в ребро.
   — Понятно. Хотя такое поведение недостойно высокого звания российского олигарха. Как думаешь, Митя?
   — Конечно, недостойно… Наши олигархи — цвет нации и сплошь высоконравственные люди. Но ведь это еще не все, Леня. Это еще не все.
   — Что еще?
   — Звонки Лисе начались спустя неделю после того, как они встретились с Брюнетом в «Европе».
   — И она увязала звонки с началом возобновления отношений? — заинтересованно спросил Купцов.
   Петрухин кивнул:
   — Да. Она почему-то увязала эти события. Потом села на Брюнета верхом: я, мол, обычный, никому не нужный агент по недвижимости. Мне никто и угрожать не может. Я никому жить не мешаю… Значит, звонки так или иначе связаны с тобой, Витюша.
   — А что Брюнет?
   — Брюнет сначала хотел ее послать, но она сказала, что напишет заявление в ментуру… И укажет там на связь с Брюнетом, как на возможный источник опасности.
   Купцов рассмеялся и сказал:
   — Вот теперь я понял слова Брюнета. Насчет «вы с ней поосторожней».
   — Она разбивает сердца, — сказал Петрухин и засвистел.
   — Идеи есть? — спросил, морщась, Купцов. Петрухин пожал плечами:
   — И да, и нет. Фактически, у нас очень мало фактов.
   — Да, — согласился Купцов. — Ты хоть предложил ей поставить дома АОН с диктофоном?
   — Не только предложил, а сам и поставил.
   — Когда успел?
   — Успел… Уже стоит и исправно работает. Осталось дождаться звонка. Если, разумеется, он будет.
   — Если не будет, то все вопросы отпадут, — сказал Купцов.
   — Вопросы, напротив, останутся, — не согласился Петрухин. — Вот ведь в чем изюминка.
   — Пожалуй, ты прав. Даже и не знаю, что предпочтительней.
   Зазвонил телефон. Петрухин протянул руку, взял трубку:
   — Але.
   Когда он услышал ответ, лицо его изменилось. Сначала оно стало заинтересованным, потом — напряженным. Потом он весело сказал:
   — Отлично, диктуй номер. Завтра же мы им займемся… А когда ты вернешься со своей фазенды? В понедельник? Ладушки. Возможно, к понедельнику я уже смогу что-то тебе сообщить об этой Любовнице.
   Сказав еще несколько незначительных фраз, скорее для того, чтобы произвести впечатление на женщину, чем для дела, Дмитрий закончил разговор. Трубку домашнего радиотелефона он положил, не глядя, прямо в маленькую лужицу пива. Купцов трубу из лужи вытащил.
   — Был звонок? — спросил Купцов. — Любовница?
   — Да. Буквально пять минут назад. Тот же голос, те же угрозы.
   — Аппаратура сработала?
   — Да. Номер зафиксирован, разговор записан.
   — Отлично. Боюсь только, что телефончик окажется таксофоном.
   Петрухин пожал плечами:
   — Девять из десяти, что так оно и есть. Но все-таки какой-никакой следок у нас появился. Завтра с утра заскочу в контору, пробью номерок по нашим базам. Глядишь, что-то и прояснится… А потом сходим в баню. Ты как насчет баньки?
   — Всегда!
   Но сходить в баню им не пришлось.

Глава четвертая
СЛЕПОЙ КИЛЛЕР

   Дождь шел всю ночь. То мелкий, то усиливающийся, к утру он все же затих, и в разрывах туч даже проглянуло солнце. Однако к девяти утра с юга надвинулась огромная черная туча. Где-то в районе Пулково уже погромыхивало, сверкали белые зигзаги молний.
   Когда в восемь пятьдесят Петрухин с Купцовым на «фольксвагене» подъехали к офису «Магистрали», первые капли упали на поверхность Невы. Вода у правого берега еще была темна и спокойна, а у левого уже вскипала. Инспектора нырнули в офис. В грузовом отсеке «фердинанда» лежали банные сумки, вкусно пахло березовыми вениками. Из пакета выглядывала скучная морда вяленого леща.
***
   В восемь пятьдесят Татьяна и Николай закончили завтрак. Николай сполоснул посуду, поставил ее в сушилку. За окном было темно, хлестал ливень.
   — Куда премся по такой-то погоде? — спросил Николай.
   Татьяна потушила сигарету в пепельнице, надела широкий плащ.
***
   — Ерунда, — сказала она. — Гроза придет и уйдет. А на дачу ехать все равно надо: мы обещали Валерке и тете Вере, что будем приезжать на каждые выходные.
   Николай подхватил сумку, Татьяна щелкнула выключателем, и в прихожей сразу стало темно. Таня посмотрела в глазок.
   Они спустились по неприглядной широкой лестнице и вышли на улицу. Ливень хлестал, из водосточных труб падали водопады, вода пенилась. Выходить из-под козырька было страшно, но в конце-то концов от «десятки» их отделяло всего метров десять. Татьяна раскрыла большой «полутораспальный» зонт, скомандовала бодро:
   — Вперед!
   У дверей противоположного подъезда стоял мужчина в темном, длинном — до пят — дождевике с капюшоном. При команде «Вперед» он сунул правую руку под плащ и тоже двинулся к «десятке».
   Татьяна нажала кнопку на брелоке — машина дважды пискнула, мигнула «габаритами». Татьяна распахнула переднюю дверь, оснащенную приводом центрального замка, сунула внутрь руку и подняла фиксатор задней двери. Ударил гром.
   Человек в дождевике приближался к машине с противоположной стороны. В темноте, под проливным дождем его не замечали.
   Таня распахнула заднюю дверь, и Николай швырнул в салон сумки с продуктами.
   Человек в дождевике начал обходить «десятку» сзади, в правой руке он держал непривычного вида длинноствольный пистолет… Вспыхнула молния, ярко осветила крышу автомобиля в потоках воды и красный купол зонта… она осветила вытянутую руку с пистолетом и отразилась в глазах стрелка. Пронзительно закричала Таня. Одновременно с криком ударил первый выстрел. В громовом грохоте его никто не услышал.
   Вскрикнул и схватился за плечо Николай, стремительно нырнула в салон Татьяна. Выстрелы посыпались один за одним. Пули разбивали боковые стекла, язвили людей и блестящий борт автомобиля.
***
   Купцов так и не успел «пробить» номер телефона, который зафиксировал АОН в квартире Николая Борисова. Едва он ввел данные в компьютер, затрезвонил мобильный Петрухина.
   — Кому не спится в выходной? — проворчал Дмитрий и нажал кнопку на трубке. — Але! Кого черт с утра прет?
   Лицо его изменилось мгновенно, без перехода.
***
   Сияло солнце, отражалось в лужах. Посреди двора стояла расстрелянная «десятка». Сбившись в стайки, возбужденно переговаривались жильцы, шустрили оперативники.
   Петрухин и Купцов потолкались среди людей, послушали разговоры. Татьяна Лисовец сидела в микроавтобусе прокуратуры и давала показания следователю — тетке лет сорока с небрежно накрашенным лицом. Петрухин разглядел Татьяну за бликующим стеклом «Газели», показал Купцову… Стали ждать.
   Татьяна освободилась только спустя час с лишним. Жильцы уже давно разошлись по своим делам, разбежались опера, и только Петрухин с Купцовым маячили во дворе.
   Лицо Татьяны Андреевны Лисовец покрылось красными пятнами, стало вдруг старым и некрасивым. Татьяна вышла из прокуратурского автобуса и двинулась к своему подъезду, обходя лужи и стараясь не смотреть на автомобиль. Петрухин окликнул ее: «Таня!» — и она посмотрела на партнеров испуганно-неприязненно, нервно.
   — Татьяна Андревна, — сказал Купцов. Она остановилась. — Татьяна Андревна, нам нужно поговорить.
   — Мне нужно ехать к мужу, в больницу, — ответила она.
   — Что с Николаем? — спросил Петрухин быстро.
   — Ранен.
   — Куда?
   — В руки, в ноги… всюду.
   — Тяжело?
   — Вы отвезете меня в больницу? — спросила Татьяна.
   — Да, разумеется, — ответил Петрухин. — Поехали, у нас «фольксваген» на улице. В какой он больнице?
   — Сволочи, — тихо и невпопад сказала Татьяна. — Сволочи! Сволочи!
   Она оттолкнула Петрухина в сторону и подбежала к «десятке». Она молотила маленькими кулаками по крыше автомобиля и кричала одно слово: «Сволочи! Сволочи! Сволочи! Сво…»
   Из окон на нее смотрели соседи. Лаяла какая-то шавка.
***
   Николай получил четыре ранения: в обе руки и обе ноги. Все — неопасные. Татьяна, у которой в нескольких местах был прострелен плащ, вообще отделалась царапиной.
   — Удивительно, — сказал Купцов.
   — Да, чудеса, — согласился Петрухин. — А из чего он стрелял?
   — Не знаю… из пистолета.
   — Это я понял. А из какого пистолета?
   — Не знаю… Кажется, из пистолета Моргунова.
   — Может быть, Марголина? — спросил Купцов.
   Татьяна кивнула: да. Именно Марголина. Оперативники нашли брошенный пистолет в проходном подъезде, сказали: машинка имени товарища Марголина.
   — Странное оружие для киллера, — сказал Петрухин. Пистолет Марголина — спортивное оружие, обеспечивает высокую кучность и меткость, но обладает очень слабым «останавливающим действием».
   — Странное оружие для киллера, — сказал Петрухин. — С «маргошкой» можно только на кошек охотиться.
   — Стрелок тоже странный, — сказал Купцов. — Сделал десять выстрелов с дистанции три-четыре метра… я правильно понял? (Татьяна кивнула.) С дистанции три метра… и умудрился ни разу не попасть в жизненно важные органы… Очень странный стрелок.
   — Что вы хотите этим сказать? — агрессивно спросила Татьяна.
   — Ничего, — ответил Купцов, как будто не заметил ее тона. — Просто удивляюсь.
   — Всякое в жизни бывает, — согласно кивнул Петрухин.
   После визита к раненому Николаю партнеры отвезли Татьяну Лисовец домой. Используя ситуацию, исподволь расспрашивали ее о происшедшем. Татьяна уже немножко «отошла», но держалась очень настороженно, отвечала неохотно.
   — Таня, — сказал Петрухин, — мы же хотим тебе помочь.
   — А вы сможете?
   — Не знаю. Но мы попробуем. Если у нас будет информация, то вполне вероятно, что мы сумеем разобраться. Если нет, то…
   — Хорошо, — сказала она. — Спрашивайте.
   — Расскажи нам про то, что предшествовало покушению. Начиная с последнего звонка Любовницы.
   …Вчера Любовница позвонила несколько позже, чем обычно. Она позвонила и сказала: «Эй, уродина! Ты еще не подохла? А я думала, ты уже повесилась, тварь… В твоем положении это самый лучший выход, дешевка». А я спросила: «Почему?» На дисплее АО На уже высветился номер, и мне стало легче. Я тоже не совсем уж дура и понимаю, что номер телефона — это очень мало… Но все-таки мне стало легче. Мне казалось: если я захочу, я смогу схватить эту тварь за хвост. И от этого мне стало легче. Я спросила: «Почему? Почему повеситься — лучший выход в моем положении?» А она сказал: «Потому что скоро небо тебе с овчинку покажется, тварь. Проститутка позорная, х…есоска». А я рассмеялась тогда и сказала: «Давай, давай, болтай. Все пишется на магнитофон, а АОН уже определил номер, с которого ты болтаешь». И она сразу обалдела. Я это мгновенно поняла и почувствовала, как она обалдела… Несколько секунд она молчала, потом нецензурно оскорбила меня еще раз и повесила трубку. Я думаю, она сильно испугалась… Потом мы с Николаем несколько раз прокрутили запись. Я не знаю, зачем. Может быть, мы рассчитывали на какую-то «подсказку»? Знаете, в кино любят такой сюжетный код: на кассете… ну, например, с записью требований каких-нибудь террористов или похитителей… на кассете следователь обнаруживает посторонний звук, и по этому звуку он находит место, где скрываются преступники. Мы прослушали эту запись раз шесть или больше, но ничего такого не услышали… Кино от жизни сильно отличается. Верно?
   Но все равно мне стало легко как-то. А наутро мы собрались ехать на дачу. Мы снимаем дачу под Зеленогорском. Из-за сына главным образом… Мы собрались на дачу. Лил дождь… гроза… Мрачно было очень. Но у меня никакого предчувствия не было. Вот говорят — предчувствие! А я ничего не чувствовала. Я даже не видела убийцу. До самого последнего момента я не видела убийцу.
   Потом — молния! Молния — и я увидела его. Он стоял страшный, черный, в длинном плаще с огромным капюшоном. Как палач… Он стоял и целился прямо в меня. А потом… потом я ничего не помню. Только пули. Пули летели, как майские жуки. Мне казалось, что их очень много, а я уже мертва. Я уже убита. Меня больше нет… А пули все летели, палач в огромном капюшоне скалился, с черного неба сыпались куски грома.
   Вот и все, господа, вот и все.
***
   В баню они, конечно, не пошли. Настроение было не банное. После того, как плодотворно пообщались с Татьяной, поехали обратно в офис.
   — А дерьмовая история, — сказал Петрухин.
   — Дерьмовая, — согласился Купцов. — Душок у нее нехороший. Мотивчик?
   — Либо ревность, либо месть.
   — Аргументы? — Интуиция.
   — Согласен: либо ревность, либо месть… Знаешь что? Мне это дело как-то сразу не понравилось, — сказал Купцов. — Что-то в нем изначально пакостное.
   — А у нас есть другие? Дело Трубникова — не пакостное?
   — Пакостное, но… другое. Там все же был конкретный корыстный интерес. А где есть корысть — обязательно есть логика. Сволочная, конечно, но логика. А здесь какая-то мешанина: от гадалки до стрельбы. Не вижу лог гики… А, Митька?
   Петрухин выпустил облачко дыма, ответил:
   — Логика обязательно есть… Должна быть. Просто мы с тобой ее еще не нащупали. Давай разбираться. Что мы имеем на сегодняшний день? Имеем мы Татьяну Андреевну Лисовец, которая длительное время получала угрозы по телефону. Угрозы не очень конкретные, и, что немаловажно, за угрозами не стоит никаких требований или условий. Так?
   — В общем, да, — кивнул Купцов.
   — Но коли нет никаких конкретных требований, мы можем предположить, что Любовница хочет: а) за что-то отомстить Татьяне либо Николаю; б) создать внутри семьи нервозную обстановку.
   — Ага, — поддакнул Купцов. — А потом, когда ее коварные планы не осуществились в полной мере, прислала слепого киллера с детской малокалиберной пукалкой и с трясущимися руками… Вот уж действительно — «Слепой стреляет без промаха».
   — А дурной работает сыщиком, — в тон ему ответил Петрухин.
   Пару минут партнеры молчали. Петрухин пускал дым кольцами, Купцов наблюдал. Посмотреть со стороны: два бездельника.
   — Ладно. Давай, Митька, по-другому. Наша Таня уверенно заявляет, что врагов у нее нет. У мужа тоже… Хорошо! Просто замечательно. Одни друзья. Но кто-то из этих «друзей» сначала изводил ее угрозами, а затем прислал киллера. Пусть хренового, пусть с никудышным оружием… допускаю даже, что ему была поставлена установка: не убивать, стрелять по конечностям…
   — Ну-ну-ну, — перебил Петрухин, — это уже, Леня, из голливудских сценариев. Нежизненно.
   — Спорный вопрос, Дима/ Весьма спорный. Если бы пришел человек с «Калашниковым» или «Токаревым», тогда, конечно, говорить о «заказных ранениях» более чем сомнительно. Но сам по себе выбор оружия подталкивает к мысли: «киллер» из стрелков-спортсменов. Во-первых, боевые характеристики пистолета Марголина не позволяют нанести тяжелых ранений. Во-вторых, «маргоша» применялся в упражнениях по скоростной стрельбе. Так что в руках мастера спорта, например, эта малокалиберная пукалка очень даже подходящий инструмент для решения именно такой деликатной задачи.
   — Все равно, дон Леонсио, не катит эта тема, — качнул головой Петрухин.
   — Да я и не настаиваю. Тема действительно надумана и за уши притянута. Но прислал киллера кто-то из «друзей». И он же организовал звонки. Номер, с которого звонили, есть. Надо начинать с него.
   Номер тут же попробовали «пробить» по базам. Безрезультатно. Как и предполагалось, номер «не пробивался».

Глава пятая
ЦВЕТОК ЗЛА

Петрухин:
   Каждое преступление имеет мотив… Кроме, ребята, хулиганка. Тут я пас. Хотя и у хулиганки мотивчик есть: покуражиться над людьми. Удаль, бля, молодецкую показать… Но это мы в расчет не берем. У меня лично к хулиганам отношение какое? Да никакое. Потому что нет там ничего для меня интересного. Нечего там искать мотивы, психологические нюансы и прочее. Все это заменяет водка и тупость.
   В остальных случаях мотив есть. Обязательно есть. С корыстными преступлениями все вообще просто и понятно. С делами на почве ревности или мести — сложнее. Но и тут мотив, как правило, удается вскрыть. Хотя… искать логику в человеческих поступках — занятие неблагодарное. Не знаю, что на этот счет говорит теория, а практика давно и многократно подтвердила: в поступках большого количества людей логики либо вовсе нет, либо очень мало. Вы можете построить пару-тройку безукоризненных версий… настолько безукоризненных, что существующие факты лягут в них «как тут и було». А потом выяснится, что все наоборот и дворецкий никого не убивал, а убил как раз любовник старшей дочери, оскорбленный тем, что убитый назвал его попугая сорокой.
   Как бы сильно ни отличался детектив от жизни, общее у них все равно есть: как правило, к преступлению оказываются причастны свои — кто-то из этих дворецких, старших или младших дочерей, их любовников и так далее. Всегда где-то рядом есть свой Дворецкий. Только копни — и ты найдешь Дворецкого.
   …Мы с Ленчиком сели «искать Дворецкого» из окружения Татьяны и ее мужа. Кстати сказать, зря Ленчик вбил себе в тупую свою следаческую башку, что я от Лисы тащусь. Телка она, конечно, «выщщий пилятяшь», и вполне можно головенку потерять, но… что-то в ней есть стремное. Прав, пожалуй, Брюнет: она разбивает сердца… И сегодня платит за это?
   Итак, не имея пока что возможности проверить телефон, мы сели искать Дворецкого. Он был где-то рядом, возможно — совсем рядом. Даже в первых беседах с Лисой обозначился некий круг общения. Мой педантичный партнер взял лист бумаги и нарисовал в центре большой круг. Внутри которого написал «Татьяна/Николай». А потом пошли кружки по периметру листа. Их оказалось довольно много. Ленчик соединил четкими линиями переферийные кружки с центральным. Получился некий абстрактный цветок. Меня так и подмывало сказать: цветок зла, но я знал, что мой интеллектуальный партнер при таком моем высказывании поморщится. И я промолчал, решил оставить эту подляночку на потом, когда, например, моего высокохудожественного свиста не будет уже хватать.
   Итак, на чистом листе бумаги у Лени вырос «цветок зла». На тонких тычинках качались пестики (или наоборот, на пестиках тычинки — я уж не знаю), и внутри каждого пестика (или тычинки) мог скрываться злодей.
   Вот что было написано в кружках-пестиках (тычинках):
   — первый муж Татьяны — В. П. Старовойтов;
   — новая жена первого мужа;
   — Марина, подруга; — гадалка;
   — Любовница;
   — Слепой киллер;
   — сестра Николая Вера;
   — клиенты Татьяны по работе.
   Один кружок предусмотрительный Ленчик оставил чистым. Я не стал спрашивать, что это значит… я и так знал.
Купцов:
   Я наскоро набросал схему связей Лисы. Примитивную и неполную. Но с резервным пустым кругом. Схема получилась похожая на цветок. На цветок зла. Я, собственно, и хотел об этом сказать: вот, мол, цветок зла!… Хотел сказать, но подумал, что Петруха по ядовитости своей и вредности безмерной сразу же подколет: ох и банальные же у тебя сравнения, инспектор Купцов… Я и промолчал. Хотя символика определенная в этом была. Была символика, была… Я промолчал.
   С самого начала, с появления в офисе той, что разбивает сердца, мне показалось: дело с гнильцой… Так оно и вышло. Началось все с относительно безобидной телефонной шутки, заматерело до «В гробу с червями вижу тебя, Таня».
   А потом обернулось стрельбой… Закончилось ли на этом?
   Цветок зла распустился на белом невинном листе бумаги… Впрочем, бывает ли бумага невинной? Бумага, говорят в народе, все стерпит. Бумага — ЯБЕДА… Цветы зла вполне уместны на белом, невинном, наивном… Ладно, не будем тревожить Бодлера.
   Но и на эту тему я распространяться не стал, и мы с Дмитрием Борисычем приступили к работе. Нас очень манил пустой кружок в венце моего цветочка.
   Мы будем обрывать наш цветок зла, как обрывают ромашку — «Любит? Не любит?», и рано или поздно доберемся до цели.
***
   Вопрос вопросов — это мотив. Вот его-то, мотива, на первый взгляд, не было… Но ведь должен же кто-то быть озлобленным настолько, что не побоялся прислать к Лисе киллера.
   Весь вечер партнеры строили версии. Их было не очень много. Но каждая имела право на существование — профессионал никогда не станет заниматься ерундой и рассматривать заведомо нежизненные схемы. Рассуждения Петрухина и Купцова строились на том, что некто хотел психологически воздействовать на Татьяну Андреевну Лисовец. Возможно, с целью заставить ее уехать. («Беги, Таня, беги».)