– Повторить атаки? – улыбнулся Ермолов.
   – Нет, что вы, наши там еще не оправились… Другое. Буллеру, командующему в Африке, телеграфом отдан приказ начать наступление на Тугеле, у Колензо. Он, как я понимаю, против поспешной атаки, ждет новых транспортов с войсками, но у нас в министерстве да, кажется, и в кабинете считают это совершенно необходимым. Ему приказано атаковать четырнадцатого, в пятницу.
   – Будем надеяться на успех, – сказал Ермолов.
   – Надо надеяться!
   Они сели за стол. Аппетитно уписывая ростбиф, Соутерн сказал:
   – Все-таки мы в ужасной стратегической путанице.
   Ермолова всегда чуть смешило это несоответствие у Соутерна: детская розовощекость, неистребимая тяга к физиологическим удовольствиям – и трагически-жалостливые интонации в речи.
   «Дохвастались! – злорадно подумал полковник. – Я с самого начала считал, что, разделив корпус Буллера на три группы – Метуэна, Гетакра и Буллера, – вы делаете глупость, милейшие». Так он подумал. А сказал иное:
   – Все образуется, майор. Уайту удастся вырваться из Ледисмита.
   – Это просто необходимо! Одна надежда – прорваться конницей на юго-запад.
   – Ну, а пехота? Артиллерия?
   – Им не выйти. А сидеть там – значит погибнуть всем. В городе повальные болезни. Гарнизон на половинных рационах. Наши друзья американцы подсунули нам громадную партию мясных консервов, оставшихся у них от прошлогодней кампании. Все пришлось выкинуть: протухли.
   – Знаю, знаю эти консервы, – покивал Ермолов: ими пичкали американских солдат еще в прошлом году на Кубе. – А что, может быть, действительно Буллеру стоило повременить с атакой? Ведь новые подкрепления – на подходе к Дурбану.
   – Но и без того у него сейчас двадцать три тысячи человек. А подкрепления… Вы ведь знаете, что пятую дивизию в Индии посадили на транспорты-тихоходы. Им до Африки ползти да ползти…
   За кофе к ним подсел генерал Берсфорд. Он был несколько грубоват, этот старый вояка, зато неглуп и не лишен юмора. Ермолов любил играть с ним в бридж.
   Берсфорд скосил водянистые, чуть навыкате глаза в сторону майора:
   – Что, полковник, наш милейший Соутерн, наверное, успел поплакать в ваш мундир?
   – О, что вы, генерал. Майор настроен воинственно. Хотя и не без доли здорового английского скептицизма.
   – Ну, ему-то что, а вот некоторым нашим деятелям… – Берсфорд хохотнул. – Увы, Сесилю Родсу, кажется, клетки не избежать. Как вы считаете, полковник?
   – Я считаю, что ваш новый главнокомандующий Буллер разберется в этом лучше меня, – улыбнулся Ермолов.
   – Да? – насмешливо поднял бровь генерал. – А я полагаю, что Буллеру скоро придется сдать свои новенькие полномочия другому. (Ермолов насторожился.) Но это только я так полагаю. А достоверно, дорогой полковник, пока ничего не известно…
 
2
 
   Взяв разгон в ущельях Драконовых гор, Тугела весело мчалась по Наталю с запада на восток и, перерезав железнодорожную линию на Дурбан южнее Ледисмита, беззаботно несла свои быстрые воды в Индийский океан. Ее и оседлали войска Луиса Бота, почти всюду выдвинувшись на правый, южный берег. Железнодорожный мост они разрушили, навели временные переправы и хозяйничали по всему верхнему и среднему течению реки.
   Ближайшим английским пунктом был небольшой городок Колензо, разбросавший свои пестрые постройки вдоль железной дороги милях в трех на юг от Тугелы. Отсюда генерал Буллер и должен был начать свое наступление, чтобы прорваться к осажденному Ледисмиту.
   Английский главнокомандующий был недоволен приказом сверху. И без того, считал он, его войска необоснованно ослабили, разделив на три группы; сейчас, разрозненные, они терпели поражения: Метуэн – на западе, у Моддера, Гетакр – в Стормберге, на северо-востоке Капской колонии. Самому Буллеру с его двадцатью тремя тысячами войска теперь предстояло сломить буров на Тугеле. Он рассчитывал подождать новых подкреплений – министерство с его мнением не посчиталось.
   Буллер решил использовать 14 декабря почти все свои войска разом. В ночь с четверга на пятницу исходные позиции для атаки заняли: 2-я, 4-я, 5-я бригады и часть 6-й, два кавалерийских полка, морская бригада с шестью тяжелыми и двумя легкими скорострельными орудиями, пять батарей пехотной артиллерии, команды саперных и понтонных инженеров. В резерве оставались лишь две батареи, часть 6-й бригады, немного кавалерии и колониальные части.
   Рассвет застал Дмитрия Бороздина в его окопчике, прикрытом с фронта двумя мешками с песком. Дмитрий, сидя на корточках, курил и привычно разгонял дым рукой. Ночью он вздремнул и сейчас был бодр, только хотелось есть. Поглядывая в высокое безоблачное небо, он думал о том, что вот придет смена и он отправится к реке, в лагерь, повидаться с Беллой, поест, взглянет на своих коней. У Гнедка одна подкова почти совсем стерлась, надо сказать кузнецу.
   – Ну-ка, подвинься, воин, я тоже хочу в твою норку. – Белла стояла у края окопа и улыбалась, по-утреннему свежая и милая.
   – Ты зачем? – удивился Дмитрий, привставая.
   – Смена тебе еще не скоро, а ты же, я знаю, мечтаешь о куске горячего мяса. – Она проворно доставала из холщового мешка миску с варевом, хлеб, баклагу с кофе. – И потом – разве жена не может соскучиться по мужу? – Белла прильнула щекой к его густо заросшему лицу.
   Неуклюже и нежно Дмитрий обнял ее.
   – Ох ты, заботушка моя!..
   Он ел, а она, любуясь им, болтала, рассказывала о всяких лагерных новостях. С западного фронта к генералу Бота приехал французский полковник Вильбуа де Морейль. Он там командовал европейским легионом, теперь сдал его какому-то русскому («Фамилия-то у русского как?» – «Не запомнила»), а сам вот явился сюда, здесь воевать, видно, хочет. Отец видел его – бравый полковник. А еще приезжал Питер, на минутку, и опять уехал; они со своим Тероном собирались в тыл к англичанам. Ганс, слуга и коновод Дика, наново подковал Гнедка. Что еще?.. А больше ничего нового нет…
   Вдруг ухнули вдали пушки, с визгом прошли над головами снаряды и разорвались где-то у реки.
   Дмитрий вскочил и огляделся. Тяжелые английские орудия били с опушки леса у Колензо. В конной упряжи вылетели из леса три легкие батареи. По опушке развертывалась пехота, обтекая полотно железной дороги с обеих сторон.
   От реки к линии огня бежали буры, отдыхавшие в лагере. Галопом проскакал Бота, рядом с ним какой-то бравый военный в мундире с эполетами. «Француз этот», – догадался Дмитрий. Артиллеристы заряжали пушки. Совсем недалеко рванулся снаряд, взметнув щебень и вспыхнув зеленоватым облаком дыма.
   – Беги к переправе, – пригнулся Дмитрий к жене.
   – Испугался? – насмешливо сказала она. – Глупенький, снаряды-то везде рвутся. А в твою норку они не скоро попадут.
   Он не сдержал растерянно-ласковой улыбки, порывисто прижал жену к себе:
   – Ну, лихая ты у меня!..
   Пушки буров еще молчали. Вырвавшиеся вперед батареи противника остановились. Круто развернув орудия, англичане дали несколько залпов. Через минуту их пушки вновь начали стремительное продвижение вперед. Тонкими иголочками посверкивали штыки в цепях наступающих. Цепей было несколько, одна за другой. Казалось, их уже ничто не остановит.
   – Не стрелять, подпускать ближе! – покатилась от окопа к окопу команда; чуть позднее еще одна: – Целься в офицеров и артиллеристов, бей по лошадям!
   Из-за ближнего камня на высотке капрал Брюгель крикнул:
   – Стрелять, как перейдут овраг! – Помолчав, поинтересовался: – Дик, не прихлопнуло тебя там? Что-то не видать.
   – Он тут со мной обнимается, – озорно откликнулась за мужа Белла.
   – Ты что? – смутился Дмитрий.
   И разом справа, слева – отовсюду послышалось:
   – Неплохо устроился!
   – Просмотришь англичан!
   Дмитрий приник к винтовке. Батареи противника приближались к оврагу. Скорым шагом, почти бегом, надвигалась пехота. Белла потянула мужа за рукав:
   – Дай мне винтовку, я тоже хочу…
   Дмитрию хотелось просто-напросто выругаться, но, зная повадки Беллы, он чуть отодвинулся, уступая ей место.
   – Ты, может, не веришь в мою меткость? – сказала она, устраиваясь поудобнее. – Вот видишь, возле правой батареи офицер на коне. Я его сниму с первого выстрела.
   – Подожди, рано, – буркнул Дмитрий.
   Позиции окутывало лиддитовым дымом. Англичане били шквальным огнем, однако он был не меток, потерь у буров почти не было. Начала стрелять наступающая пехота, но и пули шмякались в каменистую землю холмов или улетали за Тугелу.
   Теперь понятно стало намерение врага. Его передовые батареи должны были выдвинуться к самому берегу Тугелы, чтобы с прибрежных высоток ударить по бурам с фланга.
   Опять проскакал Бота. Он поспевал всюду, был деловит, распоряжения отдавал веселым, громким голосом. Замысел генерала был прост и отвечал обычной бурской тактике: подпустить противника поближе и уничтожить метким прицельным огнем. Две коммандо на флангах он выдвинул несколько вперед, готовя огневой мешок. В то же время все кони были под седлом неподалеку, готовые к любому маневру.
   – Огонь! – где-то совсем рядом гаркнул Бозе.
   – Смотри! – сказала Белла и припала к ложу винтовки.
   Офицер, командовавший английской батареей, нелепо взмахнул рукой, туловище его сломилось, голова упала на шею коня.
   По пехотным цепям ударили бурские пушки, зачастили ружейные выстрелы. Английские батареи, подошедшие уже близко, остановились, прислуга лихорадочно разворачивала орудия. Вот тут и заговорили ружья стрелков, выдвинутых Луисом Бота вперед и окопавшихся на полотне железной дороги. Храпя, бились в постромках и падали лошади, бестолково метались меж пушек артиллеристы и тоже падали, навек успокоенные бурскими пулями. Английская пехота залегла, пошли в ход валлийские саперные лопаты.
   Дмитрий отодвинул жену, взял у нее винтовку, но Белла осталась рядом, не пригнулась, не присела в окопчике. Она раскраснелась, глаза жарко блестели. Бой захватил и Дмитрия. Подмывало выскочить вперед, броситься в долину, оглушить врага протяжным и грозным воинственным криком.
   Задорный звук рожка прозвучал вдали. Из-за леса галопом вылетал, разворачиваясь в боевые порядки, полк улан. В лучах взошедшего солнца поблескивали острые пики.
   Дмитрий с беспокойством оглянулся на своих артиллеристов. Они деловито разворачивали пушки в сторону вражеской кавалерии.
   Гулко зарокотали бурские пулеметы, вслед за ними ударили пушки. Ах, как здорово влепили уланам пушкари! Плотный и меткий огонь сразу же вызвал замешательство среди кавалеристов.
   В это-то время с левого фланга вынеслись конные буры. Впереди, азартно размахивая саблей – единственной саблей на все бурское войско, – скакал полковник Морейль. Пригнувшись к луке седла, летел генерал Мейер. Лавина всадников за ними грянула протяжное «хурра». И Дмитрий, забывшись, тоже закричал!
   Уланы поворачивали обратно. Бросая орудия, ринулись назад от застрявших в поле батарей артиллеристы. Отступала пехота. Конная атака буров имела не только психологический эффект: взлетев на холмы во фланге противника, всадники привычно быстро спешились и открыли истребительный ружейный огонь.
   – Коней! – загремел Бозе.
   Через несколько минут его коммандо уже была на лошадях, обскакивая англичан с левого фланга…
   Стремительно унеслись с поля боя уланы, откатились пехотные цепи; не успевшие уйти бросали оружие и поднимали руки. Буры начали сгонять пленных в кучу.
   Дмитрий заметил, что какой-то офицер, не обращая внимания на царившую вокруг сумятицу, торопливо шагает на юг, в сторону Колензо. Он догнал его:
   – Милок, не туда путь держишь.
   Англичанин остановился. Это был плотно сбитый, пышущий здоровьем человек лет двадцати пяти в форме лейтенанта. На поясе у него висел револьвер.
   – Заворачивай, – махнул рукой на север Дмитрий.
   – Я не участвовал в бою, – резко сказал англичанин. – Я только журналист, корреспондент газеты «Дейли ньюс» Уинстон Черчилль. Только журналист.
   – Наши разберутся, кто ты есть таков. Поворачивал.
   Юный Черчилль сердито глянул на Дмитрия и упрямо двинулся в прежнем направлении. «Храбрый», – крутнул головой Дмитрий и спрыгнул с коня. Лейтенант бросил руку к револьверу. Но сделать он ничего не успел. Бороздин с медвежьей быстротой и силой схватил его. Охнув от боли, англичанин выпустил оружие. Откинув револьвер ногой, Дмитрий круто повернул плененного лицом к бурским позициям, усмехнулся:
   – Хотел Тугелу посмотреть – идем, покажу.
   Подъехал Брюгель:
   – Что ты с ним возишься?
   – Да вот не хочется малому в плен идти. Говорит: не солдат – журналист. А имя свое – прямо как королевское выговаривает: Уинстон Черчилль!
   – Журналист? Писака!.. Отведи его к комманданту или лучше к самому командующему. Может, интересное что расскажет.
   Вдруг в английской стороне поднялась яростная беспорядочная стрельба. Все насторожились, не понимая происходящего. Очень скоро пальба стихла, и из леса вылетел небольшой, человек в пятьдесят, отряд конников.
   – Наши? – удивился Брюгель.
   – Ребята Терона, – сразу узнал Дмитрий.
   Теронцы приближались. Дмитрий всматривался и никак не мог найти среди всадников ни Петра, ни Каамо. Вот уже можно различить и лица, а Петра не видать.
   – Ладно, не тяни, – сказал капрал. – Веди своего писаку к начальству…
   Луис Бота с корреспондентом разговаривать не стал, было недосуг, распорядился поместить его вместе с другими пленными офицерами. Всего англичан было пленено более трехсот, из них около ста офицеров. Захватили, кроме того, одиннадцать орудий.
   Однако Бота приказал коней не расседлывать, брандвахты – усилить. Он ждал повторного наступления.
   Дмитрий, сдав пленного охране, бросился разыскивать отряд Терона. Проголодавшиеся и веселые, разведчики варили себе еду.
   – Петро мой где?
   Ян Коуперс пожал плечами, сказал неопределенно:
   – Там… Остался в тылу. Задание… Да ты не беспокойся, Дик, все будет хорошо. Он не попадется.
   Дмитрий вздохнул. Сердце чуяло что-то неладное…
 
3
 
   В ночь, когда генерал Буллер выводил войска на рубежи атаки, отряду Терона приказано было предпринять разведывательный рейд в тыл противника. Командующего интересовало, нет ли на подходе подкреплений и каково там состояние дорог: из Дурбана могли подвезти дальнобойные осадные орудия.
   Обойдя войска Буллера с востока, отряд к рассвету оказался у железной дороги в тылу Колензо. Терон решил нарушить путь, но без шума: в его расчеты вовсе не входило привлекать к себе внимание противника. Придумал он это, как видно, заранее – недаром всем приказал взять в переметные сумы прочные веревки и ремни. Ими теперь обвязали рельс, в необычную упряжь поставили два десятка лошадей, погнали их – рельс оказался вывернутым. Его запрятали подальше в лесу, закидали ветками – не найдешь, шпалы пораскидали. Такое же повторили в другом месте… Собственно, придумал этот способ не Терон – и до него им пользовались буры, только впрягали обычно быков…
   Они углубились в лес по западную сторону железной дороги, когда на севере, у Колензо, началась артиллерийская канонада. Горное эхо равнодушно и однообразно множило глухие раскаты огневого боя. Терон не привык размышлять подолгу. Возвращаться и ударить по врагу с тыла – таково было решение. Дальнейшая разведка?
   – Питер, возьмете десять бойцов, обшарите дороги вплоть до Вентера. – Терон небрежно ткнул в карту, где тоненькая голубая змейка левого притока смыкалась с Тугелой. – Я думаю, вы проскочите легко: противник занят этой заварушкой. – Он мотнул головой в сторону Колензо.
   – Поэтому мне и не нужны десять бойцов, – спокойно возразил Петр. – Они пригодятся там. А я справлюсь один… с Каамо.
   Терон внимательно посмотрел на него; лишь подрагивало, как всегда, левое веко.
   – Что ж, дело, – сказал он и протянул руку.
   Все шло хорошо. Петр и Каамо кружили по лесным дорогам, постепенно продвигаясь на северо-запад. Никаких признаков расположения здесь английских частей не было. Лишь одна дорога – на Бергвилл – была торной и широкой, другие напоминали те лесные зарастающие дорожки, что в страдную пору на Урале ведут к таежным сенокосам.
   Только один раз, потеряв осторожность, они чуть не напоролись на конный разъезд. Каамо все же успел заметить мелькнувших меж деревьев всадников. Быстро свернув с дороги и положив послушных коней, разведчики притаились в зарослях. Уланы на рысях проехали мимо, переговариваясь о бое под Колензо. Можно было понять, что англичане там отступили. Норовистая кобыла под сержантом беспокойно заржала, – видно, почуяла бурских коней. Петр положил руку на затвор карабина… Нет, уланы ничего не сообразили.
   Солнце давно перевалило зенит, близился вечер. К Вентеру надо было бы выбраться на всякий случай засветло: если там есть передовые посты англичан, нужно их высмотреть да заодно наметить, как прошмыгнуть мимо. Петр придержал коня и глянул в карту, испещренную собственными пометками.
   – Давай, Каамо, двинем прямиком через лес.
   – Давай, Питер, двинем! – У парня было хорошее настроение; он всегда радовался, когда доводилось оставаться с другом вдвоем: среди буров Каамо чувствовал себя скованней.
   Они начали пробираться сквозь чащу. Под густым лесным покровом было сумеречно и сыро. Редкие птицы негромко перекликались в зеленой гуще. Слева дыбился крутой склон горы, справа надвигался другой – они въезжали в ущелье.
   Вдруг конь под Петром всхрапнул и шарахнулся. Щелкнул курок винтовки Каамо. Петр вскинул голову. Крупный зверь с грязновато-желтой, испятнанной черным шкурой бесшумно прыгнул в переплете ветвей – только мелькнул и скрылся. Петр озадаченно оглянулся на Каамо:
   – Неужели леопард?
   Лицо Каамо, казалось, даже осунулось. Он кивнул, поглаживая коня, потом сказал тихо:
   – Этот зверь хуже льва. Страшнее. Хорошо, что не ночь!..
   Ущелье суживалось. Деревья, перевитые лианами, тесно лепились на его почти отвесных склонах, и лишь высоко над головой узким проливом в зеленых берегах синело небо. Хрустальный нежно взбулькивающий ключ выбивался из-под подошвы горы. Грешно было бы проехать мимо. Наскоро перекусив билтонгом, путники напились и ополоснули лица.
   Снова двинулись в дорогу. Теперь ущелье начало расширяться, а деревья смыкались все теснее, буквально лезли друг на друга. Приходилось продираться сквозь буйную поросль, защищая лицо от ветвей и сучьев. Солнце не пробивалось сюда, стало совсем темно. Неестественно громко прокричала какая-то птица. На сердце сделалось хмуро и тревожно.
   Каамо сдавленно вскрикнул, и в тот же миг что-то обрушилось сверху на Петра. Он не успел опомниться, как мускулистые чернокожие руки сдернули его с коня, зажали и оплели гибкими крепкими лианами. Два ассагая уперлись в грудь. Рычал и бился рядом также связанный Каамо.
   Человек двенадцать зулусов окружили их. Это были молодые, здоровые мужчины, в большинстве вооруженные ружьями. Почти все щеголяли лишь в повязках из шкур, украшенных хвостами диких кошек. Какой-то воин натянул на голову шляпу, сбитую с Петра. Другой потянулся к револьверу. Петр резко двинул плечом – тот отлетел в сторону. Воин с ассагаем угрожающе замахнулся тяжелой палицей.
   – Еоа! – строго одернул его (это прозвучало, как «эй, ой!») высокий и тучный зулус с грубой татуировкой на теле; голову его украшали черные страусовые и белые петушиные перья; он был, видимо, старшим: воин покорно опустил палицу.
   Старший шагнул поближе, широко улыбнулся и неожиданным по-обезьяньи ловким движением выхватил «веблей» Петра из кобуры.
   – У! – Он наставил револьвер в лицо пленника. (Петр не шелохнулся.) – Смелая бур? – сказал зулус на ломаном английском и снова улыбнулся. – Будем поджаривать твой пятка. Иди. – Он повелительно взмахнул рукой, указывая вверх. – Иди, иди!
   Петр оглянулся на Каамо. Тот застыл, как изваяние, толстые губы были плотно сжаты, глаза опущены.
   – Выше голову, братишка, – сказал Петр как мог веселее и начал карабкаться в гору.
   С завязанными, натуго припутанными к туловищу руками это было очень трудно. Несколько раз он падал, его подхватывали. Татуированный что-то сказал негромко, и сразу по два воина подскочили к каждому из пленников, чтобы помочь передвигаться. Сзади тянули лошадей.
   Выкарабкавшись из ущелья, они пошли на юг. Шли без тропы или, может быть, просто Петр не различал ее в быстро густеющих сумерках. Неожиданно из тьмы неслышно появился еще один воин. Он что-то сказал старшему. Петр уловил лишь одно знакомое слово – «индун». Так назывались офицеры зулусской армии.
   – Быстро иди! – повернулся старший к пленникам. – Огонь твоя пятка много готов, – и засмеялся.
   Зулусский бивак открылся неожиданно. В неглубокой лощинке горели костры, меж ульеобразных шалашей бродили воины, чуть в сторонке возвышалась палатка английского образца.
   Пленников подвели к одному из костров, а старший поспешил к палатке. Свое грузное тело он нес удивительно легко и быстро. Вокруг сейчас же собралась толпа. Зулусы говорили что-то, кричали, строили гримасы и смеялись, открыто и недружелюбно потешаясь над пленными.
   «Да, – подумал Петр с тоской, – пятки не пятки, а живым нам отсюда не уйти. Вряд ли они захотят передать нас англичанам» расправятся сами».
   Неожиданно шум стих. Толпа раздвигалась, пропуская кого-то.
   Петр взглянул – к ним подходил… Чака.
   Он шел по черному живому коридору самоуверенный, властный, важно выпятив грудь. Вдруг что-то дрогнуло в его лице, но оно осталось невозмутимым, лишь, показалось, вспыхнули глаза. Или это блеснул в них отсвет кострового пламени?
   Петр не знал, как поступить. Назвать индуна по имени, броситься ему навстречу? Но, может, Чака не хочет этого, может, нельзя?.. Каамо тоже узнал его и, видимо, тоже растерялся. Он взглянул на Петра и плечом прижался к нему.
   Чака приблизился и по-зулусски обратился к воинам, доставившим пленников. Похоже, он благодарил их. Потом интонаций его голоса стала резкой, повелительной, и стражники тотчас принялись распутывать на пленниках узы. По толпе прошел негромкий ропот. Чака поднял руку и снова заговорил. Он говорил быстро и взволнованно, поминутно указывая на Петра, потом порывисто шагнул к нему и обнял.
   – Здравствуй, Питер! Чака приветствует брата!
   – Здравствуй, Чака!..
   Теперь толпа загудела оживленно и радостно: индун встретил своего друга, своего брата, который когда-то спас Чаке жизнь.
   Руки Петра затекли, он разминал и растирал их, а губы сами расползались в улыбке и пощипывало глаза. Чака заметил на его руке широкий браслет из кожи носорога – свой давний подарок, знак побратимства. Он прикоснулся к браслету, и глаза его тепло прищурились.
   – Узнал, – радуясь, сказал Каамо не то о браслете, не то о Петре и себе.
   Чака повернулся к нему.
   – Здравствуй, Каамо! Ты стал такой большой и красивый… Идемте к моей палатке… Это Мбулу, – указал Чака на татуированного толстяка. – Не обижайтесь на него, он мой помощник и хороший воин.
   Петр обхватил здоровяка за плечи и легонько прижал к себе. Тот сделал так же.
   Чака сказал Мбулу что-то по-зулусски, тот закричал толпе, и все воины очень обрадовались.
   – Я приказал дать им пива, – объяснил Чака. – Пусть будет праздник для всех.
   Они подошли к палатке индуна. Юноша-прислужник почтительно положил для каждого тонкие набитые шерстью подушки. Невозмутимо замерли у палатки два чернокожих часовых.
   – Ты стал большим начальником, мой брат, – с едва уловимой иронией сказал Петр.
   Чака кивнул с достоинством, однако чуть приметно улыбнулся.
   Им принесли большой глиняный тумбас маисового пива, котел с жирным вареным мясом и кашу из молотого сахарного проса. Чака налил себе пива и отправил в рот кусок говядины: хозяин должен первым отведать пищу, чтобы показать, что она не отравлена; таков закон гостеприимства. Взяв ядреную мозговую кость, он, причмокивая, пососал ее и протянул Петру.
   Они охотно ели и пили и вспоминали свои приключения на севере Трансвааля, в долине Слоновой реки, а потом поведали друг другу, как прошли у каждого эти годы. Петр похвалил Каамо, сказав, что он стал много читать, и Чака одобрительно поцокал языком.
   – Я тоже научился читать, – сообщил он, – только очень немножко. И умею писать свое имя… по-английски, – добавил он. – Все по-английски. Читать – по-английски, деньги – английские, служба – английская. А когда будет все по-зулусски? Он помолчал, сдерживая гневную дрожь, заговорил о другом: – Видишь, я вернулся к своему народу. Я хорошо посмотрел, как живут белые. Не такие уж они хитрые. Просто у них много ружей и денег. Я работал на фермах у буров, долбил черный горючий камень под землей, много видел. Я вернулся к зулусам, вожди приняли меня, и вот видишь – я индун. – Он опять замолчал, и опять была в этом какая-то недосказанность.
   Раза два к палатке подходил Мбулу. Вещи, отобранные в ущелье, Петру и Каамо вернули, о лошадях тоже позаботились. Толстяк присаживался на корточки у костра индуна, слушал, о чем говорят, и молчал, не прикасаясь к еде. Впрочем, он, видать, был сыт: измазанные жиром губы и хмельные глаза вполне ясно свидетельствовали о том, что у других костров Мбулу не был столь воздержан.
   У костров разгоралось веселье, становилось шумно. Петр подумал: появятся англичане – как им не поинтересоваться гостями индуна? Чака уловил его настороженный взгляд.