Однажды клиент молодого юриста Миши Полянского делал независимую экспертизу в клинике Морозовых. Председательствовала в комиссии жена Игоря Морозова Полина. В клинике Михаил с ней разминулся и нашел ее у машины в подземном гараже, где Полина отбивалась от залетного наркомана, решившего подзаработать на чужих кошельках. Вдвоем они детину скрутили. Парень был здоровый, даром что дурак.
   На следующий день Полина пригласила Михаила в гости. Мужчины познакомились, завязалась беседа, и выяснилось, что молодой человек имеет очень сходные взгляды на жизнь. Через некоторое время Полянский начал представлять интересы Дома Вязниковых и Дома Морозовых по разным юридическим вопросам.
   А потом, когда шесть дней кряду он беседовал с какими-то несознательными гражданами, решившими засудить клинику, и сумел втолковать им бесперспективность тяжбы, все поняли, что судьба не зря свела их вместе. Затеяли стройку.
   Дверь кабинета отворилась, вошли Валера с Игорем.
   Валера чистый северянин: соломенные волосы, голубые глаза, белая кожа. Игорь же был классический русак, курносый зеленоглазый шатен. Иногда ранней весной у него появлялись крупные веснушки. Саша вспомнил, что в детстве Игорешка сильно комплексовал по этому поводу.
   Валера был мужем сестры Игоря, но жили они все вместе под одной крышей. Саша никогда из деликатности не спрашивал у Игоря, ни тем более у Валеры, как они уладили вопрос с вхождением мужа в дом жены. Трений и упреков между Валерой Огаревым и Игорем Морозовым не возникало — этого для Александра было достаточно.
   — Я их в окно увидела и дверь отворила, — сказала вошедшая Вика. В ее руках балансировал поднос с чашками. Она поставила его на журнальный столик рядом с большим кожаным диваном.
   Друзья здоровались и потихоньку перемещались поближе к дивану и горячему чаю. Каждый двигался по-своему, но с какой-то узнаваемой, свойственной только мужчинам медвежьей неуклюжестью.
   — Как там ваш папа поживает? — спросила Вика.
   Морозов покачал головой:
   — Плохо. После того как он купил ту самую картину Моне, совсем худо стало. Сидит теперь перед ней в гостиной и разговаривает. То ли сам с собой, то ли с Моне, то ли с картиной.
   — Мы его на днях возили в клинику. Диагноз не подтвердился, — добавил Валера. — Поначалу думали, что маразм, болезнь Альцгеймера. Лида вообще на него обижалась. Он ее узнавал через раз. Ты же знаешь, какая у него манера общения. Рявкает так, что чертям тошно становится. То ли характер, то ли болезнь, но в очень ранней стадии. Он очень замкнутый стал. Весь в себе.
   — Да, ребята, крепитесь, — посочувствовала Вика. — Жалко деда, такой медведь.
   — И что он нашел в этой мазне? — пробормотал Игорь. — Я думал, он о какой-нибудь классике мечтал, об Айвазовском, а он французика купил. Импрессиониста.
   — Да ладно тебе, — вступился за него Саша. — Жалко, что ли?
   — Ну, жалко не жалко, а картина стоит дорого. Оригинал. На эти деньги можно было еще одно крыло к дому построить, — ответил Игорь.
   — Ладно, ничего не поделаешь, пусть хоть картина скрасит старику жизнь, — философски заметил Валера.
   — А ваши как дела? — поинтересовался Игорь у Вики. Она посмотрела на мужа, и Вязников взял инициативу в свои руки:
   — Да вот, собственно, я вас как раз по этому поводу собрал.
   Он кратко изложил суть проблемы и сжато рассказал предысторию. После его рассказа в комнате на мгновение повисла тишина. Первым ее нарушил Огарев:
   — Ну, я завтра пошевелю старые студенческие связи, постараюсь найти медицинскую карту его родителей, если они, конечно, еще живы. Вы как только узнаете их исходные данные, позвоните, я буду ждать.
   — А ты что скажешь? — спросил Саша у Игоря. Все посмотрели на Морозова. Тот отпил глоток из чашки, пожал плечами:
   — Анализы делать надо. Это будет самый лучший вариант. О его здоровье сразу же все станет ясно. И потом, только анализ может дать уверенность в том, что такое соединение генов даст здорового ребенка. Ну и, кроме всего прочего, Катю тоже к нам. Полное обследование. Может, что-то нужно будет укрепить. — Он аккуратно, с присущей хирургу точностью поставил чашку на столик и напоследок сказал: — Можете привозить его в любое время. Хоть ночью.
   Александр с Мишей переглянулись. Полянский уверенно ответил на невысказанный вопрос:
   — Справимся. Самое главное только не нажимать.
   — А что? — оживился Игорь. — Клиент брыкается? Может, его того? — Он имитировал выстрел в висок. — И не надо с ним говорить. Вскроем и выясним. Какие у него наследственные болезни. Как в анатомичке.
   Полянский поперхнулся чаем. А Вика с легким укором сказала:
   — Мальчики…
   — Ну, шучу я так. Медицинский такой юморок. Мало ли, чем черт не шутит, — ответил Морозов.
   — А кто он? — спросил Валера. — Может, к нему действительно спиной лучше не поворачиваться?
   — Известно только то, что он ведущий новостей на местном канале.
   — А! Это тот самый, черненький! — щелкнув пальцами, воскликнул Полянский.
   — Ты его знаешь? — удивился Огарев.
   — Да, по нему все женское население Питера сохнет. А я кручусь постоянно с людьми, сплетни разные слышу, — пояснил Полянский. — Так себе товарищ. Кстати, о новостях, забавную штуку слышал…
   Разговор перетек в другую плоскость. Обсуждали последние политические новости. Будущий отдых в мае. Через некоторое время Игорь с Валерой попрощались. Вика их проводила и поднялась к себе.
   Только где-то в начале двенадцатого ночи Вязников с Полянским закончили обсуждать детали предстоящего разговора.
   Когда за Михаилом щелкнул замок, Александр устало потянулся.
   Дом постепенно засыпал. В темных коридорах уже пряталась ночная тишина, готовясь в любой момент затопить дом от подвала до крыши. И именно сейчас Александр почувствовал весь груз ответственности за семью, за клан, за всех этих людей, что окружали его.
   — Все страхи живут только у тебя в голове, — прошептал он своему отражению в зеркале. — Это непослушные жильцы, которые часто нарушают правила общежития. Ты имеешь полное право выселить их, к чертовой матери. Потому что ты хозяин.
   Это понятие, хозяин, значило для него очень много. Хозяин своего тела, хозяин своего сознания, своего дома, своей жизни, наконец. Хозяин собственным эмоциям и страхам. Только так, и никак иначе.
 
   За Уральскими горами.
   Январь 2025 года
 
   На улице было холодно. Действительно холодно. Всю прошедшую после предупреждения неделю дул северный ветер. Нагнал туч, мелкого колючего снега и стужи. Стоять на мосту было вдвойне гадко. Рычащие автомобили, в основном грузовики, то и дело норовили обдать смесью снега, песка и антиобледенителей, щедро рассыпанных по дорогам коммунальными службами. Ветер резал лицо, словно бритва, заставляя глаза слезиться. Под мостом изредка грохотали железнодорожные составы.
   Но Каланча торчал в этом совсем, казалось бы, нежилом месте, прижавшись к ограде. Воротник куртки был поднят, руки он прятал в карманы, ногами, замерзшими до полной нечувствительности, Дима выделывал сложные коленца. Все эти меры нисколько не помогали ему согреться. Шапку он оставил в машине, а перчатки снял, чтобы не путаться в них, когда придет решительный момент.
   — Никаких свидетелей, Каланча, — наставлял Диму Рогожин перед делом. — Никаких свидетелей. Понял? Нет, конечно, всяких там левых чуваков не трогай. Они не при делах. Но из блатных чтобы ни одного…
   По мосту должна была пройти машина. Приметный черный новенький «лексус». Его следовало остановить и расстрелять. Невдалеке, в таком же мерзлом ожидании, замерли еще три молодчика, имен которых Каланча не знал. Это были новенькие ребята, которых Денис подобрал где-то совсем недавно. Они переминались с ноги на ногу, пряча под куртками автоматы.
   Каланче вспомнился давешний разговор с Денисом.
   — Они хотят, чтобы я ушел со «Стадиона». Они хотят, чтобы я сбавил обороты и ушел в тень, — нервно говорил Рогожин, постукивая по столу рюмкой. Он принял уже достаточно текилы и теперь сделался агрессивен. — Слышь? Они хотят, чтобы я снова убрался в то болото, из которого вылез. Слышь, Димон?
   — Ну. — Токарев дернул плечами. От выпитого ему было нехорошо. — Они ж бугры.
   — А мне насрать, — прошептал Рогожин, пригибаясь к столу и глядя на Диму снизу. — Понимаешь? Насрать. На всех бугров.
   Он хлопнул еще одну рюмку. Бахнул ею об стол и откинулся назад.
   — Я Рогожин! Не для того пер, как танк, давя всякую мелкую рванину, которая пыталась встать на моем пути, чтобы опять опуститься назад. Эти жиртресы либо подвинут свои толстые задницы, либо я их задавлю всех. Я серьезный человек! Я хочу свою долю, понимаешь? А они кто? Кто они такие, эти бугры? Ты посмотри на них! Манерные пидоры! Жирные скоты! Все в золоте ходят, брюха отожрали. Таких котов у нас в деревне в жопу пинали за околицей. Чтоб волки сожрали. Какой с них толк? Мышей и то не ловят!
   Рогожин засмеялся.
   — А еще себя блатными называют. Уроды. Мы, говорят, корпорация. И таких, как ты, в нее не принимают. Подрасти, мол. Слышь? Это они мне. Мне говорят, подрасти. Корпорация. А когда они последний раз пушки в руках держали? У них Закон теперь есть. Понятия, говорят, изменились. Беспредельщиков никто не любит. А я что, беспредельщик? Вот ты мне скажи!
   — Дис, ну чего ты вскипел? Ну что они тебе дались! Разберемся как-нибудь… — Токареву было трудно говорить. Мексиканское пойло сильно отдавало сивухой, а у Каланчи были очень слабые сосуды.
   — Вскипел? — прошептал Рогожин. — Я вскипел?! Да ты меня злого еще не видел! И никто не видел! В корпорацию они меня не примут. Заигрались!!! У нас, говорят, стабильность, и не надо раскачивать дом из стороны в сторону. Хер вам!
   Потом был скандал. Рогожин вылез на сцену клуба, где они сидели. Кричал что-то в микрофон, пытался заставить полуголых девиц маршировать. Дал метрдотелю в зубы. На попытку охраны вывести буяна на улицу подышать достал коллекционного «стечкина» и уложил весь клуб на пол. Кончилось тем, что братва вытащила своего босса «погулять где-то еще».
   А наутро была назначена акция.
   И вот черный блестящий «лексус» вырулил из-за поворота и резво дернул в сторону моста.
   Каланча напрягся.
   Он доподлинно знал, насколько далеко сможет кинуть гранату, поэтому спокойно ждал, когда автомобиль приблизится на положенное расстояние. Граната должна залететь под днище «лексуса» и рвануть где-то сзади.
   Покрасневшие, скрюченные пальцы с трудом сомкнулись на кольце.
   Звонко в неожиданной тишине прозвучал хлопок взрывателя.
   Машина двигалась быстро, и водитель ничего не смог поделать, когда под днище полетел черный, до боли знакомый, кругляшок. Потом машину дернуло, подбросило вверх. Страшно придвинулся асфальт. Но «лексус» устоял, обрушился всеми колесами на дорогу. В глазах потемнело.
   Водителю повезло. Он умер сразу и не видел, как четыре человека в упор расстреляли пассажиров.
   Последней убили женщину, жену Гоши Знаменского. Муж пытался ее заслонить, рассчитывая на привычно одетый под куртку бронежилет, но Дима Каланча выстрелил ему в голову. В этой бойне Токарев сделал всего два выстрела. Один Знаменскому в голову, второй в лицо его жене. Каланча действительной был сволочью.
   — Хорошо, — сказал Рогожин, глядя на вытянувшихся «смирно» новичков. — Молодцы. Горжусь вами.
   Он легко потрепал ближайшего за щеку.
   — Как звать? Подзабыл…
   — Боря.
   — Молодец, Борян! — Денис снова похлопал парня по щеке. — Давайте к столу.
   Он махнул рукой в сторону накрытой «поляны». Когда троица прошла внутрь кабака, Рогожин насторожился.
   — Э, орлы… А где… Каланча?
   В наступившей паузе странно легкомысленно прозвучал ответ Бори:
   — А он в больнице…
   — Что? — Рогожин наклонился, словно не веря собственным ушам. — Как в больнице?
   — Да вы не беспокойтесь, босс… У него все нормально. Только заболел вдруг. Голова болит и температура. Мы все забрали, что у него было, ствол там… И в больницу отвезли.
   — Фух. — Денис выдохнул облегченно. — Тогда после вечерины свезите ему рыбки там, апельсинов… Бухаем!
 
   В это время Каланча долго и тяжело подыхал от менингита.
 
   Воровская корпорация сработала быстро.
   Когда в потолок ударили пробки от шампанского, на воздух взлетела машина Рогожина. Его мобильный звонил не переставая, но Денис ушел в загул, празднуя свою первую победу, которая должны была показать всем, из какого теста он слеплен. Он привык жить так, на широкую ногу. Без ограничений. С брызгами и искрами. Если гулять, то с треском, похмельем и разрушениями. Если воевать, то со взрывами, пороховой гарью, по-варварски кроваво. Ему сопутствовала невероятная, редкая удача, потому что любой другой на его месте был бы уже мертв. Но Рогожин жил. Более того, когда он сообразил, что столь ненавистные бугры не собираются сдавать позиции, он сумел провести еще несколько акций. Убрать соперника, переманить его людей и подмять его бизнес. На какой-то момент в городе установилось равновесие. Казалось, что где-то на «хазах» и «малинах» замерли пальцы на клавиатурах и перестали звонить мобильные телефоны. Екатеринбург затаился.
   Все остановилось. Прислушалось. И только снег все падал и падал на город…
   Но Рогожин не остановился.
   — Денис Рогожин? — спросила трубка мобильного телефона.
   — Ну?!
   — По эту сторону Уральских гор вы объявлены вне Закона.
   Мобильник не успел врезаться в стену, как двери уже затрещали под ударами снаружи. В окна влетели раскоряченные фигуры в черном. И воздух заполнился пороховой вонью.
   Рогожин не стал дожидаться развязки.
   Он просто бежал.
 
   Под Санкт-Петербургом.
   Февраль 2025 года
 
   Дом Морозовых
 
   Метель постепенно отступала, сдавая позиции. Снег прекратился, но еще налетал разбойничий ветер, подскакивал дикой кошкой, душил и снова прятался. Луна испуганно щерилась через рваное покрывало торопливых облаков.
   Взлетно-посадочная полоса аллеи то замирала, то билась в истерике вместе с ветром. Плоские фонарики, надежно вмурованные в садовую плитку, добросовестно светили сквозь пушистое покрывало снега. Игорь с Валерой не торопясь брели к дому. Каждый думал о своем.
   Уже подходя к дому, Игорь усмехнулся:
   — А ведь Сашка-то первый станет дедом.
   — Подожди еще, — Валера махнул рукой, — неизвестно, что завтра выяснится.
   — Да… И медицина тут не поможет… — задумчиво добавил Игорь.
   — Я бы на его месте сделал то же самое, — сказал Валера. — Ты и сам знаешь, что сейчас творится с генофондом. У человека с белым цветом кожи огромная проблема с уродами, дебилами и прочим генетическим мусором.
   — Ага, — согласился Игорь. — Самое забавное, что у арабов, в массе своей, с этим все в порядке.
   — Уровень жизни. И медицины. Чем лучше медицина, тем труднее отказаться от разных трубочек, искусственных органов и прочих барокамер. Костыли. Там, где медицина недостаточно развита, неполноценные дети просто не выживают. Жестоко.
   — Ну, — Игорь развел руками, — жизнь вообще жестока. Природа не склонна нянчиться со своими питомцами.
   — Самые сложные вопросы всегда из области морали.
   — Да, конечно. Но разве морально, когда ребенок не может дышать без искусственного легкого? Или когда он всю жизнь должен проходить химиотерапию? И не может учиться в школе по причине имбицильности?
   — Ха! Это не самый плохой вариант. А вот когда этот имбицил учится в школе, в нормальной школе, среди нормальных детей, это мрачнее всего. Во-первых, все дети очень жестокие животные. И слабого они забьют, дай только волю. Дети вне морали. Это жестоко по отношению к имбицилу. А во-вторых, это плохо в отношении полноценных детей. Один дебил тормозит весь класс. Это факт. Тоже, кстати, совершенно аморальный. Но это может подтвердить любой учитель.
   — У детей просто нет морали. До поры до времени. Черт его знает, что хуже…
   — Точно. Та мораль, которая допускает размножение идиотов с наследственными болезнями или мораль древней Спарты?
   — Самые сложные вопросы всегда из области морали, — повторил Игорь слова Валеры.
   — Врачи, друг мой, самые большие циники на свете.
   — А как быть иначе? Когда меня вызывают на кесарево, а на столе лежит натуральная дауница. Она разродиться не может. И не по причине узких бедер, кстати. Просто не знает, как это делается! Ее Природа тормозит, Природа не дает ей родить еще одного убогого… Но человек традиционно ставит себя выше природных инстинктов.
   — Старый спор насчет эвтаназии? — улыбнулся Валера.
   Игорь не ответил.
   Новость, что Катя станет матерью, всколыхнула в их памяти студенческие диспуты. После того как деканат прозрачно намекнул, что не потерпит в стенах университета радикально настроенных эскулапов, им пришлось уйти в условное подполье. Когда об этом узнал старший Морозов, то едва не пооткручивал обоим головы. «Знать надо, где языком молоть!» — ревел он на весь дом.
   На крыльце радостно вспыхнул фонарь. Валера толкнул створку, раздался тихий короткий скрип, и они очутились в душном тепле холла. Игорь запер дверь на замок и установил сигнализацию в режиме «Сон». В холле горели только бра. Старший Морозов, сидящий в гостиной напротив картины Моне, словно увяз в густом киселе темноты и света. Он смотрел на картину, висящую над догорающим камином, и что-то бормотал, словно молился.
   Картина называлась «Дама с зонтиком», или «Мадам Моне с сыном». После того как ее украли в конце 1979 года из Вашингтонского национального музея, след полотна обнаружился в 90-е годы в России ельцинского периода. Тесть был фигурой откровенно шекспировского масштаба, и каким образом Юрий Павлович заполучил музейный экспонат, для всех оставалось загадкой. Семейная легенда упоминает о каком-то звонке из Кремля и долгом телефонном разговоре.
   На фоне голубого неба была изображена женщина с зонтиком, в белом платье, трепещущем на ветру, а позади нее мальчик лет четырех. Небрежными мазками талантливый художник сумел передать детское любопытство ветра. Его голубые невесомые потоки окружали мадам Моне, заглядывали ей в лицо.
   Аккуратно повесив дубленку, Игорь вошел в гостиную и тихо спросил отца:
   — Папа, почему ты еще не ложился? Уже поздно. Все разошлись.
   Отец повернулся и нахмурился:
   — Где ты шлялся? Опять торчал в клинике? Совершенно забросил дела дома…
   — Разве? — При слабом освещении было не видно, как поморщился Игорь. Отец в последнее время сделался особенно ворчливым и суровым.
   — Ты не видишь даже того, что происходит у тебя под носом. Все должен контролировать я! Когда наконец ты за ум возьмешься?
   Игорь покачал головой.
   Фактически в доме все давно понимали, что настоящим главой дома был он, Игорь. Но старик упорно цеплялся за свой статус хозяина. Постоянно тыкал своего сына в какие-то просчеты, ошибки, промахи. Юрий Павлович упорно не отдавал младшему Морозову символ родовой власти — золотое кольцо с рунным рядом. Считал, что сын не готов. И хотя это была условность, но она обладала силой. Потому что если законы есть, то их надо соблюдать. Даже Игорь терпеливо сносил часто беспочвенные упреки.
   Мужчины в тишине вышли из гостиной. Огарев задушил рвущиеся наружу слова утешения, понимая, что они только обидят Игоря. Только у лестницы он обнял его, хлопнул по плечу. Не расстраивайся, мол.
   В молчании они разошлись, каждый в свое крыло.
   Открывая дверь в собственную спальню, Валера обнаружил, что жена еще не спит, а нервно переключает каналы телевизора. В тишине, звук был убран, зло вспыхивал кинескоп. Лиде хотя и было уже сорок пять, но она не отекла и не огрузнела, а, наоборот, словно засушилась и выглядела стройной и подтянутой. Сейчас она сидела в ночном халатике в кресле перед телевизором и выглядела почти девочкой в мигающем свете экрана.
   — Солнышко?
   Лида вздрогнула и, увидев мужа, легко вскочила. Он окунулся в теплый, домашний ее запах. Прижался щекой к волосам.
   — Что там внизу случилось? Опять отец кричал? — спросила она.
   — Твой отец с Игорем сцепился. В общем, ничего необычного.
   Она помолчала, только тихонько вздохнула.
   — Досадно. — Лида присела на край не расстеленной кровати, укрытой богатым шелковым покрывалом.
   Жена Валеры обожала рококо и, оформляя спальню, постаралась воссоздать присущие этому стилю излишества. Спальня была выкрашена в нежный фисташковый цвет, мебель подобрана белая. Все эти столики, шкафчики, креслица с позолоченными завитушками и обитые сизым шелком словно парили над полом. Просыпаясь в солнечное утро, Валеру иногда посещала мысль, что он заснул в музее. Это увлечение ему казалось женским вздором, и он в свое время решил закрыть на это глаза. Рококо так рококо. Хоть барокко. Огарев понимал, что втайне жена мечтает быть хозяйкой в своем доме. Как ни крути, а главная здесь толстушка Полина — жена Игоря. Лида элементарно отрывалась, оформляя их спальню.
   Единственным ее настоящим страданием был отец. Обладая бесконечно мягким характером, она терпеливо сносила все его упреки, а он, чувствуя безнаказанность, словно специально тиранил ее больше всех.
   — А ты как? — спросила Лида.
   Ее черные глаза смотрели на него все с той же юной непосредственностью, которая его так тронула при первой встрече. Для него, студента-старшекурсника, она казалась недосягаемой звездой. Тихая, как омут, в бордовом длинном платье, черными волосами, смуглой кожей, она походила на испанку, чей темперамент скован жесткими правилами веры и этикета. В поношенной старой куртке, он казался грузчиком рядом с аристократкой и однажды на шумной студенческой вечеринке совершенно случайно узнал, что Игорь ее брат. Они были такие разные: Игорь острослов, шатен с зелеными глазами, а она — нежное существо, молчаливое и немного меланхоличное. Лида и сейчас такая же.
   Валера подошел, присел и положил голову ей на колени.
   — Нормально.
   — А что там у Саши? — любопытничала Лида.
   — Дочка его, похоже, рожать собралась.
   — Рожать?! — В недоумении жена почти вскрикнула. — Как рожать?!
   Через мгновение в ней проснулся врач.
   — Почему она мне ничего не сказала?
   — Да она и сама не знала, что случилось.
   — Как не знала? Я же ей противозачаточные…
   Она все поняла.
   — Немедленно на осмотр. — Лида хлопнула ладошкой по краю кровати.
   — Я думаю, она сама скоро к тебе придет. В любом случае.
   Валера поднял голову и заглянул жене в глаза:
   — А у тебя как день прошел?
   Она пожала плечами и, немного помолчав, ответила:
   — Нормально. На работе все было в порядке.
   — А дома? — не унимался тот. Лида, опустив глаза, сказала:
   — Все как обычно.
   — Знаешь, не хотелось заранее говорить, но… — осторожно начал Валера. — Есть хорошее известие… У нас накопились деньги. И если все будет в порядке, то через некоторое время мы сможем построить свой дом. Сейчас можно купить землю и начать строительство, но закончить сможем не сразу. — И, понизив голос, закончил: — Мы сможем основать наш дом. Дом Огаревых.
   — И ты все это время молчал?! — так же шепотом, распахнув свои черные испанские глаза, возмутилась жена.
   — Ситуация щекотливая получается… Я не могу купить землю, которая находится напротив нашего дома. Ее уже купили. И в земельном кадастре сказали — очень давно, так давно, что хозяина разыскать нет возможности. А понимаешь, строить дом в другом месте — это выглядит так, словно мы хотим выйти из клана. А мы ведь этого не хотим? — спросил он у нее все так же шепотом. Она нахмурилась и стала похожа на серьезно задумавшегося котенка.
   — Нет, — ответила жена после паузы. — Я, по крайней мере, точно не хочу.
   — И я не хочу. — Он скорчил страдальческую гримасу. — Видишь, получается неразрешимый вопрос. Из клана мы уходить не хотим, а дом основать желаем.
   — Но может быть, стоит поговорить с Сашей? — с надеждой в голосе спросила Лида.
   — Конечно, стоит, — задумчиво сказал Валера. — Надо только момент подобрать. Сейчас, боюсь, не время.
   Они замолчали
   — Валерка, — тихо-тихо позвала Лида. — Я тебе хочу тайну раскрыть.
   — Семейную? — поинтересовался Огарев.
   — Ну, почти. Помнишь, когда мы поженились, я с отцом разговаривала, долго? Ты еще спрашивал, чего мы там секретничали.
   — Не помню, — честно признался Валера.
   — Ну и не важно. — Лида встала, прошлась по комнате, зачем-то посмотрела в окно. — Сейчас, погоди…
   Она подошла к столу, начала выдвигать ящики, переворачивать хранящиеся там бумаги.
   — Неужели потеряла? — в отчаянии бормотала она. — Неужели потеряла?
   Наконец ее поиски увенчались успехом.
   — Ага! — обрадовалась она. — Вот смотри!
   И протянула Валере… Он не поверил своим глазам, хотя с первого раза узнал разноцветную бумагу свидетельства о праве собственности на землю.
   — Лидка! Солнышко мое! Это же…
   — Да, да! — сказала Лида, подлезая под его руку. — Тот самый участок!
   — Так чего ж ты молчала?!
   — Понимаешь, — она зарылась лицом в его свитер, — мне отец деньги дал тогда. Но не для этого, а так, на жизнь… и все такое. А я… В общем, даже не знаю, что на меня нашло. В результате мы имеем кусок земли прямо около остальных домов… Вон там.
   Лида ткнула в окно, в ветер, рвущий темноту ночи.
   — А я недавно с Сережкой говорил, — прошептал Огарев, целуя волосы жены. — Где был, спрашиваю. У девочки, отвечает. Я ему, мол, приводи, посмотрим. А он: куда, говорит, мне ее приводить? В комнатушку? Я еще тогда задумался так… Дом должен быть. Свой дом. Как все странно складывается.