После исчезновения Брюса именно Великий остался в Московском капитуле Ордена за старшего. К нему и бросился было Николай Степанович по возвращении из Заира – тогда, в памятном шестьдесят восьмом. Следовало что-то предпринимать в связи с необычными находками:
   И Великий его не узнал.
   То есть не так: он, конечно, узнал своего старого доброго знакомца, путешественника и пациента, но – не младшего собрата по Ордену. Будто сквозь симпатическое стекло смотрел он на Николая Степановича, радостно хлопотал по холостяцкому своему жилищу, с притворным ужасом воспринял еще недавно привычное обращение «mon prince» и абсолютно не мог понять, чего же от него хочет дорогой гость.
   Это было по-настоящему страшно.
   Это было даже страшнее – поскольку неожиданно – чем потом, позже, когда Николай Степанович осознал до конца, что остался один.
   И сейчас, на панихиде, стоя с непокрытой головой рядом с людьми, которых он знал многие десятилетия не только по именам и фамилиям, но и по тайным делам и почетным титулам, он оставался один. Рыцари славного Пятого Рима, великие и малые таинники, постарели, обрюзгли, утратили былой блеск глаз – потому что забыли, что полагается им жить долго и бурно. Забыли они и способ, каковым это достигается.
   В шестьдесят девятом, оправившись немного от первоначального потрясения, Николай Степанович уединился, придумав какой-то смехотворный предлог, с маршалом Ордена Фархадом, в миру – дворником Гильметдиновым, а в прошлом – великим полководцем Михаилом Скопиным-Шуйским, в его дворницкой. За непритязательной беседой о злых нравах москвичей, протекающей под аккомпанемент легко льющегося пива, Николай Степанович ввел коллегу в состояние глубочайшего гипноза (что в нормальных условиях явилось бы грубейшим, непростительным нарушением субординации) – и там, в недрах чужого темного сознания, встретил умирающего рыцаря.

Между Числом и Словом (Москва, 1969, апрель)

   Я давно не делал ничего подобного (и если честно, не делал никогда по-настоящему, только на Мадагаскаре во время учения), и поэтому чувствовал себя выжатым, как подсолнечный жмых. Нужно было тихо посидеть и перевести дыхание. К тому же единственое – и слава Богу, что тусклое, замызганное – окошечко длинной, как подзорная труба, дворницкой выходило на кошмарно-красную глухую торцевую стену какого-то дома, где кирпичами выложены были профили трех большевистских кабиров. Будь Фархад в своей подлиной сущности, он просто не смог бы жить здесь. А так – мог.
   Говорят, что можно жить и в дерьме. Но лучше тогда уж не жить вовсе!
   – Просыпайся, воевода, – сказал я. – Враги подходят.
   Он поднял на меня закрытые глаза.
   – А, это ты, диперан. Живой. А я вот, видишь, не очень. Васька Шуйский не сумел меня отравить, а эти – сумели! Одначе куда Шуйскому до них.
   Голос его был медленный и скрипучий.
   – Что случилось, Михаил Васильевич?
   – Черный дождь пролился, летейский дождь!
   – Черный дождь?
   – Ты не знаешь: это хорошо, что не знаешь. Летейский дождь. Драконий яд. Драконий яд зеленый: с водой смешать, по ветру развеять, на кого Бог пошлет. Как же ты уцелел?
   – Не знаю, воевода.
   – Должно, заговоренный ты. А может…
   – Что?
   – Али не было тебя в Руси? Над Русью да окрест дождь шел.
   – Не было, воевода. Ты разве не помнишь? Отправили меня в Африку, в древний разрушенный город.
   – Вот: драконье логовище, боги пауков.
   – Что сделать для тебя, воевода?
   – Что можно сделать: ничего, помрет воевода. Помрет насовсем. А басурманин метлой еще помашет, помашет!
   – Помочь тебе – чем? Ксериону дать?
   – Ксерион – для тела, не для духа, нет! Они мне дух подкоренили. Всем нам – дух, всем!
   – И что же – никого?..
   – Может, Брюс, колдун хитрожопый, где-то обретается – да вот ты живой вернулся. Восстанавливай Орден, диперан. Слово мое тебе такое: возрождай Орден. Ибо близок час! Зверь на пороге! Зверь встает!
   – Средства нет, воевода. От всего меня отрезало.
   – Ищи. Думай. Не бывает так, чтобы. Задумано было – иначе. Все, отпускай меня, диперан. Дай одному побыть. Не в силах больше!
   – Священника?
   – Живого татарина отпевать? – усмехнулся комтур. – Сами себе мы теперь и священники, и гробовщики, в живых домовинах лежим!
   – Ответь, воевода, если знаешь: кто это сделал?
   – Знаю. Ответить не могу. Заклятие наложено. Такие это твари: богомерзкие! Ну, да и тебя они нет, не оставят в покое: объявятся сами. Готовься ко всему, таинник. В любую минуту!
   – Подскажи хоть что-нибудь!
   – Георгия ищи: первого! Был он у меня, а теперь – незнамо где: забыл.

10

   Вахтер захлопнул книгу. Он так никогда и не узнал, какой остроумный выход нашла Анна Каренина из создавшегося положения…
«Воспоминания майора Пронина»

 
   Места ни на Ваганьковском, ни на Новодевичьем для сына Павла Первого, разумеется, не нашлось, хоронили аж на Кунцевском, продуваемом всеми ветрами, голом и неустроенном. Из церкви туда поехали не все. Пятый Рим, правда, был почти в полном составе. Беспамятный Пятый Рим, жалкая кучка нищих пенсионеров! Вон и дворник Гильметдинов, благодарный пациент, должно быть. Мороз стоял под двадцать, ветер сипло свистал в редких сосенках.
   Что-то говорили над гробом: о заслугах, о сотнях и тысячах спасенных: В принципе, конечно, в Ордене не поощрялись занятия медициной, ибо слишком велико, почти неодолимо было искушение для врача: применить запрещенные знания. Бывало, к этому все-таки прибегали – с разного рода последствиями.
   Семен Павлович сам повинился как-то, что в Северном Казахстане поднял на ноги одного безнадежного ракового больного из бывших зэков. Капитул обдумал это сообщение, проследил судьбу зэка – и решил, что в данном случае применение ксериона оказалось правомерным.
   Сейчас Николай Степанович сам себе был и капитул, и судия, и при необходимости – палач. Так уж распорядилась судьба.
   На крышку гроба начали кидать схваченные морозом комья рыжей земли, когда взгляд его случайно зацепился за другой взгляд, колючий и внимательный.
   Николай Степанович выпрямился. Шагах в пяти стоял странный молодой человек в длиннополой кавалерийской шинели и с пушистыми волосами до плеч.
   Высокий лоб его перехватывала синяя тесьма, на которой вышит был серебром коптский крест. Этакий поздний хиппи, неуверенно подумал Николай Степанович.
   Что бы ему здесь делать? Вряд ли это благодарный пациент, поскольку Великий уже давно не практиковал. Внук? Да вроде бы не было у него внуков: и не похож, не павловская кровь: Юноша отвернулся и стал старательно смотреть в сторону.
   В автобусе, которым возвращались в город, юноши уже не было.
 
   Они успели улететь первым послеполуночным рейсом. Круг упрямо замыкался, и это почему-то тревожило. Самолет, потертая «тушка», был не заполнен, и они с комфортом расположились вчетвером на целом ряду в хвосте. Стюардессы, поначалу встретившие Гусара злобным ворчанием, к середине рейса уже обнимались с ним и скормили ему все куриные косточки. Расставание не обошлось без слез.
   Их встречали. Разумеется, не Николая Степановича, не Коминта и даже не Гусара. Встречали Илью, поскольку спокон веков цыганская почта работает быстрее и надежнее государственных средств связи, включая спутниковую.
   Подогнан был к самому трапу «Джип-Чероки», в котором места хватило для всех.
   Однако от торжественной встречи на Бугаче Николай Степанович вынужден был отказаться, хотя гулять с цыганами в принципе любил. Ограничились буквально пятью минутами объятий, ритуальной чашей шампанского и взаимными представлениями.
   В квартире было пусто и холодно. Житель террариума сидел молчком, лишь хмуро помаргивал. Илья с непривычки от террариума попятился, а Гусар напротив: сел рядом и стал с тварью переглядываться.
   Первым делом Николай Степанович дозвонился до известного ему старообрядческого начетчика Севастьянова и, представившись охотником Гробовым (реально существующим), рассказал о найденной в тайге сгоревшей староверской деревне. Севастьянов ахнул, потому что деда Прокопьича знал хорошо.
   Сорок минут всего потребовалось Николаю Степановичу, чтобы выяснить: директор Куделин отнюдь не пребывает в своем «ящике», а весь сегодняшний день отдает конференции по экологической безопасности – что, если вспомнить о профиле его комбината, звучало несколько комично и цинично. Совещание проходило в Доме ученых – буквально под окнами квартиры Тихоновых:
   Круг замыкался так плотно!..
   – Сам в руки идет, – удивленно сказал Илья.
   – А не сын ли это полковника Куделина… – мечтательно сказал Коминт с давно забытым выражением.
   – Да хоть бы сам Серго Берия! – раздраженно сказал Николай Степанович. – И думать не смей. Все, до утра – спать! Отбой.
   – А я и не думаю, – Коминт обиделся. – Я просто думаю: не полковника ли это Куделина сын?
 
   На конференции в который раз дебатировался один и тот же бесконечный вопрос: совместима ли безопасность экологическая с безопасностью государственной? Коминт слушал вполуха, а больше озирался – незаметно для окружающих. Николай Степанович подал с места несколько дельных и точных реплик. Наконец на трибуну вышел директор Куделин.
   Директорствовал он не так уж давно, поэтому не успел приобрести должной начальственной окаменелости в лице и даже пошутил раза два-три по ходу выступления. Правда, шутки выходили у него тяжеловесные, поскольку и в самом Куделине было пудов десять. Передовые технологии, говорил он в ряду прочего, позволят нам очень скоро любые отходы превращать в чистое золото! («Передовые технологии одиннадцатого столетия,» – негромко прокомментировал Николай Степанович, и Куделин сбился, будто услышал, хотя услышать, конечно, не мог.)
   Куделину очень сдержанно похлопали, и он возвратился на свое место в президиуме. А на трибуне воздвигся «зеленый» экстремист Рожнов и попер.
   Ох, как он пер!..
   – А казачок-то засланный, – сказал, щурясь с видом знатока, Коминт.
   – Вполне возможно. Он тут недавно самосожжением занимался, – похвастался земляком Николай Степанович.
   – И что же? – Коминт удивленно поднял брови.
   – Доказал на деле, что асбестовые костюмы – надежная защита от огня.
   – Вот мудило!
   Наконец объявили перерыв на легкие коктейли и бутерброды.
   Николай Степанович поймал Куделина за локоток:
   – На два слова, коллега!
   – Ваши замечания…– начал Куделин, но Николай Степанович, понизив голос, назвал две фамилии, и лицо Куделина побелело.
   – Вот таким образом, – сказал Николай Степанович, усмехаясь одними губами. – Давайте отойдем в сторонку.
   Они уединились за пыльным фикусом.
   – Очень коротко, – сказал Николай Степанович. – У меня в руках все документы, которые вы неосторожно доверили Каину. Я готов вернуть их вам. Хоть сейчас. Но на определенных условиях.
   – Николай Степанович, – пораженно сказал Куделин. – Вы-то каким боком ко всем этим… – он поискал слово, – делам?.. От кого другого, но от вас – не ожидал: благороднейший, можно сказать, человек!
   – Ваши первые начали, – сказал Николай Степанович.
   – Какие – наши? Ничего не понимаю!
   – Вряд ли вы не понимаете, но это сейчас неважно. Короче, так. Я вам верну всю папку – в обмен на пять граммов ксериона.
   – На что?
   – Ну, как он у вас там называется. То, что вы в Евпатории получаете?
   – Катализатор Фламеля.
   – Вот. Его-то мне и надо пять граммов.
   – И – все?
   – И все. Более я не напомню о своем существовании.
   – Но – на что вам это? Вы же не сумеете им воспользоваться. Возьмите готовым золотом – или долларами, так удобнее!
   – Я сам знаю, что мне удобнее.
   – Господи: я даже не представляю: Откуда вам все стало известно?
   – Связываетесь со всякой шпаной, а потом удивляетесь, – сказал Николай Степанович. – Конспираторы хреновы. Думали бы прежде! Вот ляжет вам на хребет длань Союза Девяти – тут-то вы и почувствуете разницу!
   Куделин сглотнул.
   – Мне надо позвонить:
   – Гвоздю? Ай-я-яй, доктор наук! До чего вы докатились, милейший. Можете представить себе Менделеева, работающего в паре с Сонькой Золотой Ручкой или там с «червонными валетами»? А до Гвоздя вы не дозвонитесь, туда еще долго телефон будут тянуть. Закажите лучше спиритический сеанс!
   – Я знаю, – вдруг совершенно спокойно сказал Куделин. – И позвонить мне нужно было не ему. Впрочем: все это пустяки. Все пустяки в сравнении с мировой революцией. – он хихикнул. – Катализатор, говорите? Фламеля. Да. Их есть у меня. Папка с собой?
   – С собой.
   – Чейндж?
   – Пять граммов.
   – Взято.
   – И человечек, которому вы хотели позвонить. Цены растут, господин директор.
   – Не боитесь?
   – Давно уже.
   – И что вам в музее своем не сиделось! – Куделин вынул кожаную сигарницу, расстегнул. Из газырей торчали головки серебряных футляров. – Вот, семь граммов. Берите, черт с вами. – Он протянул один футляр Николаю Степановичу.
   Тот отвинтил крышку, понюхал, сунул в карман.
   – Человечка, – напомнил он.
   – Сейчас. – Куделин открыл блокнот, из карманчика на обложке вынул зеленую визитную карточку, Николай Степанович прочел имя и удивился. – Представьте себе, – развел руками Куделин. – Тоже, казалось бы, благороднейший человек!
   – Да уж! – Николай Степанович вернул визитку. – О времена!
   Из-за полы пиджака он извлек большой почтовый конверт:
   – Проверьте, все ли на месте. Я не копировал, даю слово.
   Куделин поднял бровь.
   – Много ли нынче стоит слово?..
   – Больше, чем вы сможете заплатить, – холодно сказал Николай Степанович. – И вообще, пан директор, не хотите ли добрый совет?
   – М?
   – Вам выгоднее числить меня среди союзников. Ибо Каин, к сожалению, жив и здоров.
   – Да? – с сомнением посмотрел на него Куделин.
   Николай Степанович кивнул:
   – И если он даст знать о себе, дайте знать мне. Я попытаюсь вас спасти. Кстати, вы еще не пытались сами синтезировать катализатор?
   – Нет еще. Пока не возникало необходимости. Хотя мысль – возникала.
   – Лучше все-таки не пытайтесь. А то вознесете всех нас, грешных, до срока.
   – Почему вы так уверены?
   – Ну, господин директор! Отчего же, по-вашему, Атлантида-то погибла?
   – Ах, вы и это знаете?
   – Разумеется. Ибо вы с огнем пока только играете, а я от него прикуриваю.
   Добрый совет номер два – хотите?
   – Слушайте, а не…
   – Попытайтесь тихо-тихо выползти из этого дела. Вы мне чем-то симпатичны, и очень не хочется погребать вас под обломками. И скажите своим доверенным – пусть не болтают. Или хотя бы болтают поменьше. Непозволительно широк ваш круг. Я бы сузил.
   В вестибюле его нагнал Коминт.
   – Нормально, командир. Вытащил телефон. Поменжевался. Засунул обратно.
   – С головой человек, – сказал Николай Степанович. – Глядишь, пригодится.
   – И не сын он, – сказал Коминт. – Полковника Альфредом звали.
   Цыганский черный «мерседес» ждал на стоянке, Илья издали махал рукой, а прекрасная брюнетка, облокотясь на крышу машины, смотрела призывно и презрительно. Возвращение былых богинь, с каким-то суеверным испугом подумал Николай Степанович, глядя на нее и мимо нее.
   – Эт-то что за театр «Ромэн»? – возмутился Коминт.
   – Ребята! Товарищ командир! Я нашел-то кого!.. – Илья бросился навстречу. – Это Светлана – внучка той ведьмы!.. Которая твоих, командир!.. Так она – может снять, понимаешь? Может порчу снять!
   Николай Степанович устало похлопал Илью по плечу.
   – Давай уж для начала моим средством попробуем. Зря, что ли, гонялись!
   Они рухнули в машину, и Илья сказал мрачно:
   – В больницу, Иван.

Когда я был влюблен.... (Атлантика, 1930, канун Вальпургиевой ночи)

   После второго завтрака всех нас, подозреваемых, пригласили в музыкальный салон. Там уже сидели судовой детектив мистер Огилви, пассажирский помощник и полузнакомая пассажирка-англичанка с круглым личиком в обрамлении легкомысленных кудряшек.
   – Итак, господа, позвольте вам представить миссис Агату Кристи, – начал детектив. – Наш капитан поручил ей провести небольшое расследование недавнего инцидента.
   – Позвольте! – возмутился мистер Атсон. – Да я вам и не кашляну ни разу без моего адвоката!..
   – Кашлять вас никто не просит, а вот ответить на пару вопросов придется. Мы находимся на территории Великобритании, и здесь действуют законы Соединенного Королевства.
   – Черт бы вас побрал! Да кто она такая?
   – Миссис Кристи – крупнейший в мире специалист в делах такого рода, – мягко сказал помощник. – Или вы предпочли бы видеть перед собою старого свирепого бульдога в парике?
   – Я предпочел бы выпить пива, – грубо сказал Атсон и отвернулся.
   – Стюард, пива! – скомандовал помощник.
   – И все же, – сказал Петр Демьянович, – нам бы хотелось чуть подробнее узнать, почему такое поручение дано этой леди?
   – Позвольте, я сама скажу, – миссис Кристи села очень прямо. – Со времен войны и до настощего времени я весьма подробно – в теории и на практике – изучаю криминалистику и криминологию – и смею думать, что достигла известных результатов, – голос у нее был, как у аптекарши, привыкшей насыпать яд в стеклянные пузырьки.
   – Добавлю от себя, – сказал Огилви, вставая, – что преклоняюсь перед талантом миссис Кристи.
   – Хорошо, – сказал я. – Может быть, это и к лучшему.
   – Что к лучшему, что? – задергался фон Штернберг. – Разве вы не понимаете, что нас провоцируют?
   – Успокойтесь, Зеппи, – сказала Марлен холодно. Очередная шляпка сидела на ее прелестной головке под таким крутым углом, что левой половины лица не было видно вовсе. – У вас полное алиби, поскольку ни одна женщина не сможет похвастаться, что страдала от неразделенной любви к вам.
   – Я попрошу вас!.. – взвился возможный вдовец, виконт дю Трамбле.
   Возник стюард с бокалами пива на подносе.
   Мы разобрали бокалы и расселись широким полукругом на мягких гнутых зеленых стульях a`la Чиппендейл.
   – Вот, вот они! – визгливым до неприличия голосом закричал виконт, уставив на нас с Атсоном два указательных перста.
   – Все уже в курсе, мистер дю Трамбле, – сказал Огилви. – Сядьте, пожалуйста. Прошу вас, доктор.
   – Доктор, – проворчал Атсон. – Значит, жди клистира.
Конец бесплатного ознакомительного фрагмента