— А, вы здесь еще, дон Луис Перенна, тем лучше. Мне пришла в голову одна мысль. Скажите, вы уверены, что эти буквы на блокноте — это слог ФО?
   — По-видимому, господин префект. При том «Ф» как будто прописная. Надо думать, что это начало имени собственного…
   — В самом деле… И вот что странно… впрочем проверим.
   Он поспешно перебрал письма, лежащие на столе.
   — Вот! — Он прежде всего взглянул на подпись. — Вот! Я так и думал: Фовиль, начальный слог тот же. Фовиль, просто без имени. Ни числа, ни адреса. Написано, как будто в лихорадке, дрожащей рукой.
   И префект прочел вслух:
   «Господин префект!
   Страшная опасность угрожает мне и моему сыну. Смерть приближается. Сегодня ночью, завтра утром, в крайнем случае, у меня в руках будут все данные об ужасном заговоре. Прошу разрешения доставить их вам. Мне нужна ваша защита, я прошу вашей помощи.
   Примите и прочее.
   Фовиль».
   — Сомнения быть не может. В эту ночь должно совершиться убийство именно Фовиля и его сына. Но это имя такое распространенное, что невозможно будет выяснить все вовремя. Я поставлю всех на ноги, но данных у нас нет никаких.
   — О, господин префект, умоляю вас, возьмите это дело в свои руки. Ваш авторитет, ваш опыт…
   Он не успел докончить, как в комнату вошел секретарь с визитной карточкой в руке.
   — Господин префект, этот господин настаивает, так настаивает…
   Взглянув на карточку, префект с радостным восклицанием протянул ее дону Луису, который прочитал:
   «Ипполит Фовиль, инженер, 14 бис, бульвар Сюше».
   — Как видите, все нити этого дела сосредотачиваются у меня в руках, — сказал префект. — Очевидно, мне в самом деле придется заняться им. Обстоятельства так благоприятствуют нам. Если этот господин один из наследников семьи Гуссель…
   Дверь кабинета открылась, и в комнату быстро вошел, оттолкнув курьера, пожилой человек.
   — Агент… агент Веро, — бормотал он, — умер. Мне сказали…
   — Да, месье, он умер.
   — Поздно! Опоздал! — шептал они, упав в кресло, зарыдал. — О, негодяи! Негодяи!
   От лба, изборожденного морщинами, начинался лысый череп. Нервный тик дергал подбородок. Это был человек лет пятидесяти, очень бледный, болезненного вида, с запавшими щеками.
   — О ком вы говорите, месье? — спросил его префект. — О тех, что убили агента Веро? Не можете ли вы дать нам показания?
   Ипполит Фовиль покачал головой.
   — Нет, нет… пока это ни к чему не привело бы.
   Он поднялся.
   — Господин префект, я напрасно побеспокоил вас. Но я хотел знать… Я надеялся, что агент Веро ускользнул. Его показания в связи с моими были бы очень ценными. Может быть, он успел предупредить?
   — Нет. Он говорил, правда, что сегодня в ночь…
   Ипполит Фовиль содрогнулся.
   — Сегодня? Нет, нет, это невозможно — они ничего не могут сделать со мной, они не готовы.
   — Однако Веро утверждал…
   — Нет, господин префект, в этом он ошибся. Мне лучше знать… Завтра вечером не раньше. И мы захватим их на месте. Ах, негодяи!
   Дон Луис подошел к нему.
   — Вашу мать звали Эрмелина Гуссель, не правда ли?
   — Да, она умерла.
   — Из Сент-Этьена?
   — Да. К чему эти вопросы?
   — Господин префект разъяснит вам впоследствии.
   Затем дон Луис протянул коробочку с плиткой шоколада.
   — Эта плитка шоколада и след зубов на ней что-нибудь говорят вам?
   — О! — глухо произнес инженер. — Какая низость! Где Веро нашел это?
   Он снова пошатнулся, но быстро овладел собой и направился к дверям.
   — Ухожу, господин префект, ухожу… Завтра я вам все открою. Все доказательства будут у меня в руках… И вы защитите меня. Я стар, но имею право на жизнь… и мой сын тоже… и мы будем жить! О, негодяи!
   Он выбежал, шатаясь, как пьяный.
   Господин Демальон поднялся, чтобы отдать кое-какие распоряжения.
   Дон Луис остановил его.
   — Господин префект, разрешите мне заняться этим делом под вашим началом. Завещание Космо Морнингтона возлагает на меня эту обязанность… и дает мне право на это. Враги Фовиля необычайно сильны и смелы. Я сочту за честь быть сегодня около него.
   Префект колебался. Он знал, что дон Луис Перенна заинтересован, чтобы никто из наследников Морнингтона не был найден или, по крайней мере, не мог предъявить свои права и таким образом стать между ним и миллионами. Откуда же такое желание защитить Ипполита Фовиля от угрожающей ему опасности? Благородство? Или высокое чувство долга? Верность памяти друга? Несколько секунд Демальон всматривался в лицо, дышащее решимостью, в умные глаза, одновременно иронические и наивные, улыбающиеся и серьезные, глаза, которые смотрели искренне и открыто, и ключа к разгадке этого интересного человека они не давали.
   В кабинет вошел секретарь.
   — Бригадир Мазеру здесь, господин префект.
   — Пусть войдет.
   Он обернулся к дону Луису.
   — Бригадир Мазеру один из наших лучших агентов. Он будет вам очень полезен.
   Вошел Мазеру. Это был небольшого роста человек, сухой и крепкий, с длинными усами, тяжелыми веками, слезящимися глазами. Длинные, без всякой курчавости волосы придавали ему меланхолический вид. Префект вкратце объяснил ему, в чем дело и предложил действовать сообща с доном Луисом, который посвятит его во все подробности. Таким образом, дону Луису была предоставлена возможность и полная свобода действий, префект полагался на его богатую прозорливость и инициативу. Простившись с префектом и метром Лемертюмом, дон Луис вышел вместе с Мазеру. Дорогой он рассказал своему спутнику все, что знал, и тот сразу уверовал в его профессиональный талант и отдался под его руководство.
   Они решили пойти прежде всего в кафе. Там узнали, что агент Веро — постоянный посетитель кафе, писал в этот день утром длинное письмо. Официант припомнил, что сосед Веро по столику также потребовал почтовую бумагу и два раза посылал его за конвертами.
   — Подмен писем, как вы и предполагали, — сказал Мазеру.
   Официант описал соседа Веро достаточно подробно: человек высокого роста, слегка сутулый, каштанового цвета остро подстриженная бородка, пенсне в черепаховой оправе на шелковом шнурке и палка черного дерева с серебряным набалдашником в виде головы лебедя.
   — Этого полиции хватит, — сказал Мазеру.
   Они собрались было уходить.
   — Одну минуту, — остановил дон Луис своего спутника.
   — В чем дело?
   — За нами следили.
   — Это еще что такое? Однако…
   — Пустяки. Я знаю, в чем дело и предпочитаю покончить разом. Подождите меня, обещаю вам, что вы позабавитесь.
   Он вскоре вернулся с высоким худым господином с бакенбардами.
   — Господин Мазеру, мой друг господин Кассерос, атташе перуанской миссии, которому было поручено собрать данные, подтверждающие мою личность. Итак, месье Кассерос, вы меня искали? — весело продолжал он. — Мне так показалось, когда я вышел из префектуры. О, месье Мазеру сама скромность: вы можете говорить при нем. Кстати, он в курсе дела.
   Кассерос все еще колебался. Перенна усадил его против себя.
   — Приступим прямо к делу, месье Кассерос! Я не боюсь называть вещи своими именами. Выигрываешь время. Итак, вам нужны деньги. Вернее говоря, добавочные деньги. Сколько?
   Перуанец еще раз оглянулся на спутника дона Луиса, потом он вдруг решился и выпалил глухим голосом:
   — Пятьдесят тысяч!
   — А, черт возьми, какой же у вас аппетит! — воскликнул дон Луис. — Что вы на это скажете, господин Мазеру? Пятьдесят тысяч — сумма кругленькая! Тем более что… Припомним, друг Кассерос. Несколько лет тому назад я имел честь познакомиться с вами в Америке и, поняв, с кем имею дело, предложил вам в течение трех лет оформить мое испано-перуанское происхождение, снабдив меня неоспоримыми документами и почтенными предками. Вы согласились. Цена была обусловлена: двадцать тысяч франков. На прошлой неделе, когда господин префект затребовал мои бумаги, я зашел к вам. Все оказалось в порядке. Сговорившись с вами относительно того, что надо рассказать господину префекту, я выплатил вам условленные двадцать тысяч франков. Мы квиты. Что же вам надо?
   Перуанский атташе принял самую непринужденную позу и спокойно заявил:
   — Я заключил условие с легионером. Сейчас я имею дело с наследником Космо Морнингтона, который завтра получает миллион франков, а через месяц, быть может, двести миллионов. Разница большая.
   — А если я откажу вам?
   — Я сообщу нотариусу и префекту, что произошла ошибка. Вы не только ничего не получите, но и будете арестованы.
   — Так же, как и вы!
   — Я!
   — Разумеется, за подлог и изготовление фальшивых документов.
   Атташе умолк. Его длинный нос вытянулся еще больше между длинными бакенбардами.
   — Ну, Кассерос, полноте. Ничего вам не будет. Только не пытайтесь больше обойти меня. Другие, потоньше вас, срывались. Куда уж вам! Ну, что, сдаетесь? Не будете больше строить козни против прославленного Перенна? Прекрасно, прекрасно.
   С этими словами он вытащил чековую книжку.
   — Вот вам чек еще на двадцать тысяч от наследника Космо Морнингтона. Улыбнитесь же, благодарите и марш, не оборачиваясь, как дочери Лота!
   Атташе буквально исполнил приказание и выскользнул из кафе, не оглядываясь.
   — Мразь! — шепнул дон Луис. — Что скажете на это, бригадир?
   Бригадир Мазеру смотрел на него, оторопев.
   — Но позвольте, месье…
   — Что такое, бригадир?
   — Но, однако, кто же вы собственно такой?
   — Разве вы не слыхали — благородный перуанец или благородный испанец… наверное, не знаю… короче дон Луис Перенна, бывший легионер…
   — Вздор! Я только что слышал…
   — …Весь в орденах…
   — Довольно! Идемте к префекту.
   — Да дайте же закончить, черт возьми! Итак бывший легионер, бывший герой… бывший узник Сантэ… бывший русский князь… бывший начальник полиции… бывший…
   — Да вы с ума сошли! — выходил из себя бригадир. — Что это за басни?
   — Это история, подлинная история… Вы спросили, кто я? Вот я и перечисляю. Хотите углубиться в еще более древние времена?
   Мазеру схватил своими сильными руками слабые как будто руки своего собеседника.
   — Нечего заливать мне, слыхали! Уж я вас не выпущу. В префектуре объяснимся.
   — Ты потише, Александр.
   Слабые как будто руки легко высвободились и, в свою очередь, захватили сильные руки бригадира. Дон Луис смеялся, глядя ему прямо в лицо:
   — Так ты не узнаешь меня, глупец?
   Бригадир Мазеру не отвечал, только глаза вытаращил еще больше. Он старался понять: голос, манера шутить, смелость, замаскированная ребячеством, ироническая улыбка в глазах и самое имя Александр, — но его имя, которым его называл только один человек на свете. Возможно ли?
   — Патрон… патрон… — пролепетал он.
   — Ну, разумеется.
   — Да, нет же, не… ведь… вы умерли…
   — Так что же из этого? Разве это мешает жить?
   Он положил руку на плечо Мазеру.
   — Ты скажи, кто тебя зачислил на службу в полицейскую префектуру?
   — Начальник полиции, господин Ленорман.
   — А кто такой был Ленорман?
   — Патрон.
   — То есть Арсен Люпен, не так ли?
   — Да.
   — Так неужели ты не понимаешь, Александр, что Арсену Люпену гораздо труднее было быть начальником полиции, чем доном Луисом Перенна, быть легионером, героем и даже живым, будучи мертвым?
   Бригадир Мазеру молча оглядел своего собеседника, потом его печальные глаза оживились, лицо вспыхнуло, и он вдруг ударил кулаком по столу и сердито заговорил:
   — Пусть так! Но предупреждаю вас, на меня не рассчитывайте, нет. Я служу обществу и намерен служить. Я привык жить по-честному, не хочу другого хлеба.
   Перенна пожал плечами.
   — Ты глуп, Александр, на честных хлебах не поумнел. Кто же тебя совращает?
   — А вся ваша затея…
   — Моя затея? Да я-то тут причем? Два часа тому назад я сам не больше твоего знал. С неба свалилось это наследство, а с ним и обязанность найти виновника смерти Космо Морнингтона, найти его наследников, защитить их и раздать все двести миллионов, что им причитаются. Точка, конец. Это ли не задача для честного человека?
   — Да, но…
   — Но выполнить ее можно не по-честному, хочешь ты сказать? Так слушай: если ты, хоть и в лупу рассматривая, найдешь хоть что-нибудь предосудительное в моем поведении, какое-нибудь пятно на совести дона Луиса Перенна, можешь не колеблясь хватать меня за шиворот. Разрешаю, приказываю… Довольно с тебя?
   — Не в том дело, довольно ли с меня, патрон. Есть и другие.
   — То есть?
   — Что, если вас поймают?
   — Каким образом?
   — Вас могут выдать.
   — Кто?
   — Старые товарищи.
   — Я всех выпроводил из Франции.
   — Куда?
   — Это моя тайна. Тебя оставил в префектуре на случай, если мне понадобятся твои услуги. И, как видишь, не ошибся.
   — Но, если будет обнаружено, кто вы в действительности, вас арестуют.
   — Не может быть.
   — Почему?
   — Да ты же сам только что сказал. Я умер. Вот основание, важное, неустранимое.
   Мазеру задыхался. Аргумент сразил его. Он почувствовал, насколько этот аргумент мощный и забавный. И вдруг разразился безудержным хохотом, от которого комично передергивалось его меланхоличное лицо.
   — О, вы верны себе, патрон! До чего смешно! С вами ли я? Ну, разумеется, с вами! Вы умерли, похоронены, устранены! Вот так штука!
   Ипполит Фовиль, инженер, занимал на бульваре Сюше довольно обширный отель, к которому слева примыкал сад. В этом саду он выстроил себе большой павильон, служивший ему рабочим кабинетом. Дон Луис Перенна и Мазеру зашли в полицейский комиссариат Пасси, и Мазеру, ссылаясь на свои полномочия, потребовал, чтобы дом инженера Фовиля этой ночью охранялся двумя полицейскими, которым было велено задерживать всякого, пытающегося проникнуть туда. В девять часов дон Луис и Мазеру стояли у главного входа в отель.
   — Александр, — сказал Перенна, — ты не боишься? Ведь, защищая инженера Фовиля и его сына, мы идем против людей, сильно заинтересованных в их гибели, и людей, которые, видимо, промаха не дают.
   — Не знаю, — ответил Мазеру, — не струхну ли я когда-нибудь вообще, но знаю наверняка, что при одном условии мне ничего не страшно.
   — Это при каком?
   — Когда я с вами.
   Он решительно позвонил.
   Ипполит Фовиль принял их у себя в кабинете. Стол был весь завален брошюрами, книгами, бумагами. На двух высоких рамах размещены были рисунки и чертежи, в двух витринах — модели из слоновой кости и стали — изобретения инженера.
   У одной из стен стоял широкий диван. Напротив винтовая лестница вела на балкончик, огибающий всю комнату. На потолке электрическая люстра, на столе — телефон. Мазеру немедленно пояснил, что префект тревожится и просит господина Фовиля принять все меры предосторожности, которые они найдут нужным предложить ему.
   Фовиль был, видимо, недоволен.
   — Я сам принял меры, господа, и боюсь, что ваше вмешательство может лишь повредить делу, возбудив подозрение у моих врагов. Завтра, завтра я все объясню вам.
   — А если завтра будет поздно? Агент Веро определенно сказал секретарю господина Демальона, что двойное убийство должно совершиться сегодня в ночь.
   — Сегодня! — гневно воскликнул Фовиль. — А я утверждаю, что нет, не сегодня, я в этом уверен… и вы не знаете того, что знаю я.
   — Но агент Веро знал, быть может, то, что не знаете вы. Лучшее доказательство того, что его боялись, что за ним следили, это то, что его убили.
   Ипполит Фовиль заколебался. Перенна стал настойчивее, и, наконец, Фовиль, хотя и неохотно, согласился предоставить им возможность действовать.
   — Но не намерены же вы остаться здесь на ночь?
   — Напротив, намерены.
   — Да ведь это нелепо! Пустая трата времени! В худшем случае… Вы еще что-то хотите знать?
   — Кто живет в отеле?
   — Моя жена на первом этаже.
   — Мадам Фовиль ничего не угрожает?
   — Да, только мне и сыну. Вот почему я и перешел из спальни в эту комнату под предлогом срочной работы, при которой мне нужна помощь сына.
   — Значит и он здесь?
   — Он наверху, в маленькой комнате, которую я устроил для него. Проникнуть туда можно только по этой лестнице. Он уже спит.
   — Сколько ему лет?
   — Шестнадцать.
   — Но раз вы переменили комнату, значит, вы боитесь нападения? Где же ваши враги? В отеле? Кто-нибудь из слуг?
   — Завтра, завтра, — упрямо повторял Фовиль.
   — Но почему не сегодня?
   — Потому, что мне нужны доказательства, иначе будет хуже… и я боюсь… боюсь…
   Он в самом деле дрожал и был так жалок, что дон Луис больше не настаивал.
   — Хорошо, — сказал он, — но я все-таки попрошу у вас разрешения для себя и для своего товарища провести ночь вблизи вас, чтобы вы могли позвать нас в случае необходимости.
   — Как вам угодно. Быть может, это и к лучшему.
   Раздавшийся стук в дверь предупредил о приходе мадам Фовиль. Это была женщина лет тридцати — тридцати пяти, красивая какой-то лучезарной красотой, такое впечатление создавали ее голубые глаза, пышные вьющиеся волосы, все ее лицо, маловыразительное, но прелестное. Она приветливо кивнула головой дону Луису и Мазеру. На ней было широкое вечернее манто из тяжелого шелка, накинутое на бальное платье, открывающее прекрасные плечи и шею.
   Муж с удивлением спросил ее:
   — Как, ты выезжаешь сегодня?
   — Но ведь ты сам просил меня заехать на вечер к мадам д'Эрзингер? А перед тем я побываю в опере, меня пригласил к себе в ложу Овераки.
   — Ах, в самом деле, я и забыл! Я так заработался.
   — Ты не заедешь за мной к д'Эрзингерам? Это доставило бы им удовольствие.
   — Зато мне ни малейшего… Нет, я слишком плохо себя чувствую.
   Она красивым жестом запахнула манто и еще немного постояла, как бы ища слова. Наконец сказала:
   — А где же Эдмонд? Я думала, что он работает с тобой?
   — Он устал.
   — И лег уже?
   — Да.
   — Я хотела бы поцеловать его.
   — К чему? Ты только разбудишь его. Да вот и автомобиль… Иди, милая, веселись…
   — О! Веселиться! В опере и на вечере.
   — Все же лучше, чем сидеть у себя в комнате.
   Наступило неловкое молчание.
   Чувствовалось, что супружество это недружное и что муж — человек больной — враг светских развлечений, которые жену могут привлекать.
   Мадам Фовиль вышла, поклонившись двум посетителям. Тотчас после этого послышался шум автомобиля. Ипполит Фовиль позвонил и велел вошедшему слуге приготовить все на ночь. Тот постелил на большом диване постель, принес графин с водой, тарелку с пирожными и вазу с фруктами. Господин Фовиль погрыз пирожное, потом разрезал яблоко и отложил его. Оно было зеленое. Очистил и съел грушу. Перенна, все отмечавший про себя, подсчитал, что в вазе осталось три груши и четыре яблока.
   — Эти господа ночуют здесь, — сказал Фовиль лакею, — не говорите об этом никому и не приходите утром, пока я не позвоню. — Когда лакей ушел, Фовиль поднялся по винтовой лестнице в комнату сына.
   — Спит крепким сном, — сказал он сопровождавшему его дону Луису.
   Комната была маленькая. Окно забито деревянными ставнями.
   — Мне пришлось прибегнуть к этой мере предосторожности в прошлом году, когда я производил в этой комнате кое-какие опыты, — пояснил Фовиль и добавил — за мной ведь давно следят.
   Они вернулись в кабинет.
   Фовиль посмотрел на часы.
   — Четверть одиннадцатого. Я очень устал. Прошу извинить меня.
   Было решено, что Перенна и Мазеру расположатся в коридорчике, соединяющем кабинет с вестибюлем отеля. Они поставили себе два кресла и собирались уже пройти туда, как вдруг Ипполит Фовиль, до сих пор прекрасно владевший собой, слегка вскрикнул. Обернувшись к нему, дон Луис увидел, что он весь дрожит как в лихорадке, и пот струится у него по лицу.
   — Что с вами?
   — Мне страшно… мне страшно…
   — Это безумие! Ведь мы же с вами!
   — Мы готовы даже ночь провести у вашего изголовья.
   Инженер вцепился руками в плечо дона Луиса и зашептал:
   — Вы думаете — будь вас хоть десять, хоть двадцать человек — это помешает им? Они все могут… Вы понимаете? Все могут! Они убили Веро… Они убьют меня… убьют моего сына. О, негодяи! Боже, сжалься! Какой ужас! Как я страдаю.
   Он упал на колени и бил себя в грудь, повторяя:
   — Сжалься! Сжалься!
   Потом вдруг вскочил на ноги и потащил Перенну к одному из стеклянных шкафчиков. Легко отодвинув его в сторону, он указал на вделанный в стену сейф, вынул из кармана ключ и открыл его. На одной из полок лежала среди бумаг толстая тетрадь в клеенчатом переплете, перехваченная резинкой.
   — В этой тетради вся моя история, день за днем записанная… Мои сомнения… потом уверенность. Этого достаточно, чтобы уличить их, поймать… вы не забудьте. Я положу тетрадь на место.
   Он понемногу успокаивался. Поставил шкафчик на прежнее место, привел в порядок бумаги на столе, зажег лампочку у дивана и выключил люстру. Дон Луис тем временем обошел комнату и осмотрел железные ставни на окнах. Он обратил внимание на вторую дверь, напротив входной.
   — Она выходит в сад, — пояснил инженер. — Этой дверью иногда ко мне ходят постоянные клиенты.
   — Хорошо ли она заперта?
   — Убедитесь сами. Замок обыкновенный и замок английский, ключи так же, как и ключ от садовой калитки, вот на этом кольце.
   Дон Луис, не задумываясь, взял ключи, открыл дверь и по ступенькам спустился в сад. Обогнув узкую клумбу с цветами, он подошел к калитке, она была запертой. За увитой плющом решеткой были видны силуэты двух полицейских.
   — Все в порядке, — объявил он вернувшись. — Вы можете быть спокойны.
   — До завтра, — сказал инженер, провожая дона Луиса и Мазеру. Кабинет от коридора отделяла двойная дверь, притом обитая войлоком, затянутая сукном. Дверь, ведущая из коридора в вестибюль, была завешена портьерой.
   — Можешь спать, — сказал Перенна своему товарищу, — я посторожу. Мы, правда, приняли все меры предосторожности, но ты слышал, что предсказывал Веро? Считал ли ты его способным поднимать шум из-за пустяков?
   — Нет, патрон.
   — Значит, надо быть начеку.
   Они обменялись еще несколькими словами, после чего Мазеру уснул. Дон Луис сидел неподвижно, чутко вслушиваясь. В отеле стояла тишина. Снаружи порой доносился шум автомобиля или дребезжание фиакра.
   Дон Луис несколько раз поднимался и подходил к дверям кабинета. Там тоже было тихо.
   «Прекрасно, — думал он, — доступ со стороны бульвара охраняется. Проникнуть в кабинет можно было бы только этим коридором. Значит, бояться нечего».
   В два часа утра перед домом остановился автомобиль, с заднего входа вошел кто-то из слуг. Перенна выключил в коридорчике свет и слегка отодвинул портьеру; по коридору прошла мадам Фовиль в сопровождении лакея Сильвестра. Она поднялась по лестнице, свет на лестнице погас. С полчаса еще наверху слышались шаги, голоса. Потом все затихло.
   И в этой тишине Перенна вдруг почувствовал, что в душу ему неизвестно почему заползает тоска. Тревога охватила его настолько сильно, что он распахнул дверь в кабинет и с электрическим фонарем в руках направился к дивану. Ипполит Фовиль спал, повернувшись лицом к стене. Они оба перешли в кабинет, и Перенна слегка задремал, продолжая, однако, отдавать себе отчет во всем, что происходит кругом.
   Он слышал, как били часы, и каждый раз считал удары. Спустя некоторое время на улице началось движение, загромыхали тележки молочниц, просвистел пригородный поезд. Зашевелились и в отеле. В щели ставней начал пробиваться свет, разгоняя царивший в комнате мрак.
   — Уйдем отсюда, — сказал Мазеру, — не надо, чтобы он видел нас.
   — Тише, — сказал дон Луис, останавливая его, — ты его только разбудишь.
   — Вы видите — он не просыпается, — не понижая голоса возразил Мазеру. — В самом деле…
   Та же безымянная тоска снова овладела доном Луисом. Но он не хотел, он не решался еще раз отдать самому себе отчет в том, чем она вызвана.
   — Что с вами, патрон? Вам не по себе, как будто?
   — Ничего… ничего… мне страшно…
   Мазеру вздрогнул.
   — Совсем так, как он вчера говорил…
   — Да… да… и причина одна.
   — Что такое?
   — Ты не понимаешь… не понимаешь, что я задаю себе вопрос, уж не умер ли он?
   — Вы с ума сошли, патрон?
   — Не знаю… но… у меня такое впечатление…
   С фонариком в руке сидел он у постели, и никогда и ничего на свете не боявшийся не решался осветить лицо Ипполита Фовиля. Наконец, сделав над собой усилие, он подошел вплотную к дивану. Взял Фовиля за руку. Рука была ледяная. К дону Луису разом вернулось самообладание.
   — Окно! — крикнул он, — открой окно!
   И когда свет хлынул в комнату, они увидели распухшее, покрытое темными пятнами лицо Ипполита Фовиля.
   — Он умер, — тихо сказал дон Луис.
   — Громы небесные! Громы небесные! — бормотал растерянный Мазеру.
   Минуту, другую они стояли ошеломленные. Потом Перенна бросился к лестнице, в несколько прыжков взбежал наверх в мансарду. На кровати лежал вытянувшись вниз лицом Эдмонд — сын Фовиля — он тоже был мертв. Никогда, пожалуй, за всю свою богатую приключениями жизнь Перенна не получал такого удара. Он долгое время был не в состоянии произнести хотя бы слово, сделать хотя бы движение.
   Отец и сын — оба были убиты в течение этой ночи. Несколько часов тому назад. Убиты при помощи какого-то яда, введенного уколом, как был убит Веро, как был убит Космо Морнингтон. Убиты несмотря на то, что дом охранялся и все выходы были заперты!