Со всеми своими подозрениями и конкретными координатами подозреваемых.
   Если после предыдущего монолога в исполнении Игоря тишина была звенящей и нервной, то теперь она стала глухой и ватной.
   Как одеяло.
   Или как та тишина, которая, по моим представлениям, сейчас стоит под той самой лакированной крышкой большого деревянного ящика.
   Того самого ящика, который в эту мутную жижу опускали и в который потом мокрой глиной кидались, согласно этому тупому ритуалу, неизвестно кем и с какими целями придуманному.
   Молчание.
   Готовое в любой момент прорваться самой глухой и злобной ненавистью.
   И – чьей-то вполне предсказуемой и скорее всего очень нехорошей смертью.
   Я даже догадываюсь, чьей конкретно.
   Единственное, что этих, собравшихся здесь и сейчас, людей может удержать от немедленных и самых решительных действий, так это понимание того, что таким образом эта проблема, увы, не решаема.
   Инга – так вообще белая, как полотно, сидит.
   Но – молодец, держится.
   Хоть, похоже, уже и на самом пределе.
   – Ты, вроде, говорил, что мы – не люди, – неожиданно обращается Депеш к Игорю, не спеша раскуривая небольшую, вполовину меньше обыкновенной и удивительно душистую сигару. – Или, типа, – не совсем люди. А эти уроды тогда кто? Это вообще как, нормально?! У меня у самого мозг изощренный, и даже где-то извращенный, но эта беда – просто за пределами логики располагается. Смысл подобного мусора для меня только в одном – в его уборке. Других – не вижу…
   – Согласен, – хмыкает Али. – Только, увы, Андрюх, этот процесс уборки – как ремонт в плохом анекдоте, – бесконечен просто по определению. И в этой самой тупой бесконечности – абсолютно бессмысленен. Мы-то сами себе островок относительной чистоты вроде как выторговали: деньгами, властью, компромиссами с собственной совестью. Да чем угодно. А остальным все это хозяйство и на фиг не нужно. Им в дерьме привычнее. Такой вот, блядь, парадокс. И с этим уже ничего не поделаешь…
   Я вздыхаю и тянусь через весь стол за сигаретами.
   Мои, увы, кончились.
   – А как, – спрашиваю, – тут понять, Глеб, кто нам свои, а кто чужие? Нет, не почувствовать, чувствовать это даже я уже научился, а именно понять? Вот вроде – нормальный человек, с приличным образованием, с неплохим достатком, в темах рубит всеразличных, а копнешь поглубже – и дерьмо полное. Ну, в смысле, в нашей системе координат дерьмо. Пустышка неинтересная. А подходит к тебе на террасе пацан, совсем неразумный, познакомиться, и – ты начинаешь с ним возиться, хрен знает зачем. Вот как вы с Мажором в свое время со мной возились, причем совершенно бескорыстно. Не понимаю…
   – Да я сам, – вздыхает Али, – этого толком не понимаю. Тоже только на уровне интуиции. Да и то ошибаюсь постоянно. И чем дальше, тем, блин, обиднее…
   – Слушайте, – неожиданно дергается Никитос, – я сейчас, конечно, ересь скажу, только вы меня не перебивайте, пожалуйста. И не смейтесь, если можно. Просто думал об этом в последнее время много почему-то. В любой другой компании – ни за что бы не сказал, постеснялся бы. А здесь попробую…
   И – тоже тянется кончиками пальцев за сигаретами.
   Мальчишка, блин.
   Совсем мальчишка.
   А ведь мы вроде как с ним – ровесники…
   – Слушайте, – говорит, слегка сбиваясь на фальцет, – а может, мы все уже давно умерли?! Ну вон Дэна тогда бомжи на вокзале замочили. Инга сейчас только что, когда столб обнимала. Ну вы понимаете, о чем я, да?! Олигарх вон в Афгане остался, он рассказывал, вполне могло такое случиться, да?! Я… ну, короче, у меня тоже было, не хочу сейчас об этом говорить, потом, как-нибудь. Да у каждого здесь, стопудово, костлявая совсем рядышком проходила. А может, – она тогда и не прошла, сами себе вопрос задайте. И мы давно уже мертвые. Просто мертвые. Место чье-то чужое занимаем. И потому живые, обыкновенные, и кажутся нам такими странными…
   Али вздыхает.
   Игорь кряхтит.
   Депеш задумчиво хмыкает, Димон и Валерка просто отводят глаза в сторону.
   Мажор делает глоток виски, встает и треплет Никитоса по плечу.
   – Да никто над тобой тут смеяться не будет, – усмехается. – Всем что-то подобное в голову приходило, Никитос, ты уж мне поверь, старому идиоту. Только, если б все было так просто, нам всем было бы легче, стос. Но мы, увы, живые. И все для нас куда сложнее и страшнее, даже по сравнению с той фантастикой, о которой тебе, как ты говоришь, подумалось…
   Инга нервно хрустит длинными узкими пальцами, дергает полными, бледными, как сама смерть, губами.
   – А что, что-то может быть страшнее смерти, Гарри? – спрашивает.
   Гарри уже не улыбается.
   – Может, – отвечает, – запросто. Например, твоя нынешняя ситуация. Большинство из нас что-то подобное уже проходило, так что поверь, – жить с этим намного страшнее, чем просто одномоментно погибнуть. Это-то как раз просто. Как свет выключили…
   – Страшнее, чем смерть, – медленно выговаривает Депеш, – небытие. Даже то, относительное, в котором мы с вами сейчас уверенно располагаемся. Я об этом думал. А моя профессия предполагает точные формулировки. Пусть даже и неприятные. Ведь, в сущности, нас с вами нет. Мы никому, кроме нас самих, не нужны, и это даже не поколенческое. И не этническое. Мы, к примеру, не ходим на выборы – не потому, что не хотим участвовать в жизни нашей страны, а потому, что нам не с кем себя в этом зверинце идентифицировать. Для нас не пишут книг, не сочиняют песен, не снимают фильмов. Нас даже не учитывают в качестве аудитории при разработке рекламных кампаний. Вон, Али подтвердит. Правда, Али?
   – Правда, – кивает Глеб. – Эта аудитория, к которой мы все принадлежим, не считается. Смысла нет. И инструментария. Слишком долго объяснять почему, мы не на лекции по рекламному маркетингу находимся. Но это правда, подтверждаю…
   – Ну, так вот, – Депеш снимает очки и начинает их тщательно протирать специальной тряпочкой, – нас нет. И это при том, что нас – много. Много больше, чем нашему обществу бы хотелось, в общем и целом. Я имею дело с цифрами, поэтому хорошо это понимаю. Мы, конечно, приспосабливаемся к этой жизни, как можем, идем на самые немыслимые компромиссы, делаем карьеры, пробиваемся на сумасшедшие для любого нормального человека высоты. Находим себе отдушины: тот же футбол, рейсинг, кто-то, там, с парашютом прыгать начинает или на какую другую хрень потихоньку подсаживается. Но при этом мы, увы, достаточно умны, – и в этом наше проклятие, – для того чтобы понять, что даже наш околофутбол и Ингины гонки – это не более чем эрзац. Заменитель. Просто другого у нас нет, и все дела. А нам – нужно. Как минимум, что-то большее. Чему просто нет места в этом мире. И, похоже, что в ожидаемом будущем и не предвидится…
   – Так что, – подхватывает Мажор, усмехаясь, – мы все прогуливаемся неподалеку от костлявой не потому, что мы мертвые, Никитос. А как раз потому, что живые. И, быть может, как раз потому, что чересчур живые для этого полудохлого мира. Так что подумай на эту тему, а я пока что все-таки пойду, разнюхаюсь…
   …Когда мы всей гурьбой возвращаемся из бывшего кабинета Али, Инга неожиданно хлопает себя рукой по лбу и куда-то убегает.
   А через несколько секунд возвращается уже в сопровождении здоровенного черно-серого котяры, который тут же начинает драть когтями джинсы Али, а потом, когда тот садится в кресло, тут же по хозяйски запрыгивает ему на колени, где немедленно сворачивается клубком и делает вид, что засыпает.
   – Помнит пока, зверюга, – говорит Али, растроганно почесывая у него за ухом. – А я думал, что он только счастлив будет, сволочь, когда я от тебя перееду…
   – Ага, – ухмыляется Инга саркастически, – счастлив, жди. Я, вон, Даньке уже рассказывала…
   – Он мне передал, – кивает Глеб. – Да я почему-то не поверил. Дурак, наверное.
   – Дурак, – спокойно соглашается Инга и закуривает. – А я про них забыла просто, они так все время в ванной и просидели, где я их от гостей запирала. Сейчас остальные подтянутся через некоторое время, хоть познакомишься…
   Али улыбается и продолжает чесать кота, теперь уже под подбородком.
   Злобная черно-серая тварь, с рельефными узлами мышц под гладкой лоснящейся кожей и настороженно-внимательным взглядом желто-зеленых глаз с хищными вертикальными зрачками, радостно урчит и подставляет под руку хозяина то один, то другой участок своей поверхности.
   Нда, думаю…
   Космическое все-таки существо, этот матерый сфинкс.
   Инопланетное.
   И, чтобы развеять немного ситуацию, спрашиваю Игоря.
   – Помнишь, – говорю, – ты мне тогда, в редакции, байку хотел библейскую рассказать. Про ангела за правым плечом? Может сейчас и сделаешь, чтобы разговор чуть в сторону увести. А то какой-то перегруз у нас сегодня происходит. Я понимаю, что ситуация сама по себе депрессовая, но уж не настолько же…
   – А что тут рассказывать, – жмет плечами, – история-то таки общеизвестная. У каждого человека за каждым плечом по ангелу. За правым – светлый, за левым – темный. Поэтому, кстати, все и плюются через левое плечо, чтобы черта этого оплевать. Напрямую они ничего сделать не могут, потому как Бог дал каждому человеку свободу воли и духа. Черт даже убить человека не может, даже просто навредить, только таки подтолкнуть, чтобы он сам гадость какую сделал За которую потом отвечать придется. А ангел, который за правым плечом, наоборот, уберечь пытается. И помочь. До тех, правда, пор, пока человек, у которого он за правым плечом, для чего-то большего небезнадежен. И если он нас каждый раз даже в таких ситуациях таки спасает, когда мы уже неминуемо ласты склеить должны и тапочки в угол поставить, – значит ему пока что что-то от нас таки надо. Понять бы еще что, тогда и в смысле этой дурацкой жизни можно будет хоть слегка разобраться. Но – таки трудное это дело, понимание, Данька, ох, какое трудное…
   Под конец я его, правда, уже почти не слушаю.
   Потому что – Инга права – к нам подтягивается остальное семейство кошачьих.
   Хороши, заразы, настолько, что даже Али присвистывает.
   А тот самый кремовый котенок, с которым мы в мой прошлый приезд к Инге так долго общались, решительно запрыгивает ко мне на коленки и, подражая папе, неумело подставляет голову под почесывание.
   Парни тем временем переглядываются и потихоньку начинают собираться.
   И, правда, пора, думаю.
   Али вон тоже целует котяру в упрямый черный лоб, снимает его с колен и решительно подымается.
   – А ты это куда собрался? – неожиданно зло бросает Инга. – Твое белье в шкафу, я его никуда не выкидывала. Зубная щетка и станок тоже пока что в ванной имеются. И вообще, сколько еще человек должно, по-твоему, погибнуть, чтобы мы оба поняли, что твое место здесь?! Или тебе в качестве значка победителя соревнования еще и моя истерика нужна?! На тему «останься, любимый», с вариациями?!
   Глеб медленно опускается обратно в кресло.
   Обрадованный котяра тут же возвращается к нему на колени и тычется упрямой башкой в руку, требуя очередной порции ласки.
   Я его понимаю, этого котяру.
   И Глеба понимаю.
   К сожалению, даже лучше, чем мне хотелось бы.
   А Инга неожиданно розовеет и гибко поворачивается в мою сторону.
   – Слушай, – говорит, – Данька. А ты и вправду здорово вырос и изменился, я это почему-то не сразу заметила. Был такой милый мальчик, слегка циничный и постоянно в кого-то влюбленный. А теперь обычный разочарованный волк. Такой же, как все эти…
   Инга гибко машет рукой в сторону замершей в полупозишен аудитории, немного неуверенно улыбается, жмет узкими сильными плечами и снова лезет в пачку за сигаретами.
   – А можно я тебе один небольшой подарок сделаю? – спрашивает. – Вот этого вот кремового оглоеда подарю, который у тебя на коленях пригрелся? А то ты и вправду уже большой мальчик стал, а большие мальчики обязательно должны хоть о ком-то заботиться. Иначе они не могут, иначе им плохо, и они мучаются. Просто потому, что это в природе больших мальчиков. Ну, как, что ты об этом думаешь?
   Я смотрю на котенка, который неожиданно перестает ласкаться, склоняет голову на бок и внимательно всматривается в меня огромными желто-зелеными – в папу – глазищами.
   – Я думаю, – выговариваю медленно. – Я, – черт его знает, – я просто не знаю, что полагается думать в такой ситуации! И поэтому я думаю, что он хочет мне сказать, что его зовут Арамис. И что он совсем не против пожить у меня некоторое время, чтобы оценить, гожусь ли я на роль его хозяина…
   – Ну вот, – улыбается Инга, – и правильно. Я сейчас тебе кое-какие его вещички с собой соберу, на первое время. Ну, там, лоток, наполнитель, сухой корм, мяса немного. И список напишу, что надо будет для него купить. Ну, и звони, разумеется, сразу, если что не так. В любое время дня и ночи. И ты, и твой Арамис в этом доме не чужие, сам понимаешь. Так что, считай, почти что и породнились…
   Я вымученно улыбаюсь, а развеселившийся Арамис так и норовит цапнуть меня побольнее за выставленный вперед указательный палец.
   Ничего.
   Кусай, парень.
   Я вытерплю.
   Я обязательно вытерплю, мне не привыкать…

Эпилог

   Домой нас с котенком отвозил, естественно, Никитос.
   Я бы, в принципе, и сам конечно, доехал. Выпил-то всего ничего. Но с котенком под курткой решил все-таки не рисковать.
   Да к тому же, еще и Жеку бросать как-то не хотелось, слишком уж он подавленным выглядел после всех этих посиделок. Пригласил их в результате к себе, попить чайку и опрокинуть на сон грядущий по рюмашке-другой вискарика из тщательно охраняемых отцовских запасов.
   Парни, естественно, не возражали.
   И вправду, сегодня ж ночь с субботы на воскресенье: ни на работу, ни в институт завтра с утра никому не надо.
   Что бы и не посидеть с парой-тройкой старых, испытанных товарищей?
   Арамис, которого я выгреб из подмышки, сразу же пошел осматривать свое новое жилище, а Жека неожиданно заботливо помыл его лоточек и насыпал в него наполнителя.
   Мы же с Никиткой тщательно порезали в одну мисочку мяса, в другую насыпали сухого корма, а третью, как и советовала Инга, наполнили холодной водой.
   Просто Инга строго-настрого предупредила не давать ему молока, у этих хищников от него с желудком проблемы серьезные получаются.
   Только мясо.
   Причем обязательно – сырое, и желательно совсем свежее, немного с кровью.
   Котенок, вернувшись с обхода, провел тщательную ревизию наших работ, остался удовлетворен и запрыгнул на облюбованное им кресло в родительской гостиной.
   Где тут же свернулся в клубочек и замурлыкал, время от времени окидывая нас троих лукавым котячьим взглядом и параллельно позевывая.
   Хозяин, блин.
   Непросто мне теперь, чую, в собственном доме придется.
   Ой, непросто.
   Зато не так тоскливо.
   И еще – будет, по крайней мере, к кому домой возвращаться.
   Уже хорошо, думаю.
   …Мы распечатали бутылку старого, еще отцовского, сингл молта, разлили.
   Первую выпили не чокаясь, в очередной раз отдав дань памяти ушедшему.
   После чего Жека решительно полез в карман и достал оттуда маленький пакетик с порошком.
   – Ого, – говорю, – и где это ты, бедный, блин, студент, столько кокаину надыбал?
   Жека фыркает.
   – Кокаин, – морщится, – это, итить, для мажоров. Ни, извини, голове, ни жопе. Та же чашка кофе, только за сто пятьдесят долларов за грамм. И жрут они его исключительно из-за понтов, да из соображений безопасности. Потому как, вроде, и наркота, и привыкания никакого. А это – «спид», «быстрый». Настоящий, итить, мужской наркотик, жесткач…
   Я морщусь, Никитос решительно забирает у Жеки пакетик и выкидывает его в мусорное ведро.
   – Идиот ты, – говорит, – Женька, пока еще малолетний. Про эрзацы слышал сегодня в разговоре? Ну, и на фиг нам нужно еще и это дерьмо глотать?
   И достает из кармана что-то свое, похожее.
   – Вот, – говорит, – Инга дала. Вы, говорит, сегодня один черт рано не разойдетесь, а Али собирается какое-то время вообще на «чистом» просидеть, так что ему без надобности…
   – Это кокс, да? – догадывается Жека. – Понятно тогда, почему вы все время в ту дальнюю комнату бегали…
   Я усмехаюсь.
   – И поэтому, – говорю, – тоже. А ты как думал. Кстати, хорошо, что ты его взял, брат. Сегодня посидим, и тоже на чистяк пора перескакивать. Завязывать, в смысле. А то перебор. Мы же не нарки какие, в конце-то концов. Побаловались слегонца, проблемы свои решили, и – хорош. Достаточно.
   Никитос кивает:
   – Вот и я про то же. Сейчас добьемся, за жизнь потрындим, и в подвязку. В понедельник уже в Мюнхен лететь, на «Баварию». Лига, блин, Чемпионов. Сколько лет уже таких выездов не было. Ты, кстати, как теперь, Дэн, летишь? Ну, в смысле, у тебя же кошак ща завелся, а о нем заботиться надо все-таки…
   Я жму плечами.
   – Это, – говорю, – брат Никитос, улица не с односторонним движением, сам понимаешь. Мне нужно теперь учиться заботиться о нем, а ему – уважать мои привычки и интересы. Ну, а на время Мюниха его Инга к себе заберет, мы уже договорились, она все понимает, естественно. Не маленькая.
   И с некоторой тоской смотрю на стену гостиной, где на фоне стылого московского неба с бегущими грозовыми облаками широко улыбается Ингина фотография.
   Жека перехватывает этот мой взгляд, кивает каким-то своим мыслям, и улыбается.
   – Во-о-от оно в чем дело, – тянет. – Так ты, оказывается, тоже в нее был влюблен, да, Лидер?! А я-то думал, итить…
   – Почему это «был»? – удивляюсь. – Эта хрень, отморось ждановская, ты уж мне поверь, к прошедшему времени никакого отношения не имеет. А в остальном – все правильно говоришь, как по писаному…
   Жека неожиданно смешивается.
   – Вот даже как, – сглатывает. – Офигеть можно. А они знают, да?
   – Инга, – жму плечами, – наверняка догадывается. А Али… Али вряд ли на эту тему даже заморачивается. Мало ли кто влюблен в его жену. Обо всех не передумаешь, так что это просто избыточная информация. А он такую фильтрует и тут же отбрасывает. И правильно делает, иначе крышак сорвет на хрен рано или поздно.
   – Тут, – кивает задумчиво головой Никитос, – я согласен. Если живешь с такой бабой, к подобной инфе надо уметь относиться снисходительно. Я вот в нее и не влюблен ни фига сейчас, но смотрю, и понимаю, какую жену себе искать буду.
   И – начинает не торопясь, в подражание Мажору, растирать «первый номер» на первом попавшемся компакт-диске.
   Из горки моих недавних покупок, кстати.
   Извечная дань Горбушке.
   И, вроде, – не та она уже сейчас, а все одно едем туда за новинами.
   Странно этом мир, думаю, устроен.
   Ой, странно…
   – А не боишься? – спрашивает Жека Никитоса. – У меня вроде стержень внутри пожестче, чем у тебя, стос, и то страшновато в такую влюбляться будет, думаю. Это ж – всю жизнь, как в фёстлайне. А от войны когда-то и отдыхать надо, иначе ни одна психика не выдержит.
   – Страшно, – соглашается Никитос и решительно втягивает «дорогу» сначала правой, потом левой ноздрей, – но выбора-то один хрен нет. У нас с тобой, стос, такая жизнь, что с любой другой дома неинтересно будет. Хотя вон Мажор как-то и приспосабливается. Но – не знаю, не знаю…
   Я хмыкаю и тоже тянусь за свернутой в трубочку зеленой стодолларовой купюрой.
   Неинтересно, говоришь, значит, – думаю я, неожиданно вспоминая Лиду и свое странное спокойствие после ее, похожего на измену, ухода.
   Что ж, кажется, ты Никитос все правильно формулируешь.
   Сидели еще долго.
   Потом я уложил парней в родительской спальне, выключил свет и улегся в большой комнате, той самой, где висела на стене Ингина фотография.
   Я ее туда, когда родители уехали окончательно в Испанию, а Лида ушла к своему молодому олигарху, повесил.
   До этого она сначала у меня в «детской» висела, а потом на антресолях пылилась.
   Потом опять достал зачем-то, идиотина…
   Правда, ее в темноте было совсем не видно, естественно.
   Но мне и не требовалось.
   Зато за чернотой оконного стекла явственно угадывались теплые желтые огоньки чужих квартир, где, наверное, тоже кто-то не спал и что-то думал о никчемности жизни, пустоте любви и холодной неизбежности смерти.
   А может, и не думал.
   Просто книжку читал какую увлекательную, или кино смотрел.
   Или водку жрал, какая, в принципе, разница…
   Уже засыпая, я почувствовал, как залезает ко мне под одеяло и устраивается поудобнее котенок по имени Арамис.
   Все правильно, думаю, брат.
   Так и нужно.
   Выбрал – значит владей.
   И будь готов к тому, что за это владение рано или поздно придется нести ответственность.
   И – неважно перед кем.
   Перед собою, даже, наверное, страшнее.
   Но, как говорит Никитос, – значительно интереснее.
   Котенок неожиданно укусил меня за ухо и замурлыкал.
   Я улыбнулся, и мы заснули, в самый последний момент заметив, что за окном опять завел свою тоскливую песню нудно морщинящий лужи колючий осенний дождь.
   А впереди нас с ним ждали хмурое тревожное утро очередного выходного дня, похмельный бодун, кокаиновый отходняк и теперь уже другая, по-настоящему взрослая, без всяческих скидок, жизнь.
   Не скучная, не интересная, не будничная, не праздничная, – а просто какая-то другая, я почему-то так думаю…