Страница:
По нормам той эпохи она, вероятнее всего, была несколько моложе его и одновременно ей не могло быть меньше 15 лет. Вероятнее всего, ей было 16 лет. Татьяна, видимо, была старше Ольги на год.
1811-1812 – окончание «ученья» Онегина и выход «в свет».
Отсчитывая время от зимы 1819 – весны 1820 г. (времени действия первой главы), Ппишет:
16-17 лет дворянский юноша заканчивал учение, чтобы вступить в службу или пуститься в свет. В записке «О народном воспитании» Пписал, что в России образование дворянина «кончается на 16-летнем возрасте воспитанника»(XI, 44). Однако год-два, уже выезжая в свет, молодой человек все еще вел жизнь полуребенка, живя в родительском доме и не располагая собственными денежными средствами. Около 18 лет он полностью переходил на положение самостоятельного человека, получая от родителей выделенную ему сумму собственного годового бюджета. Видимо, около 1813 г., когда Онегину исполнилось 18 лет, он зажил самостоятельно. На это указывает то, что, описывая «уединенный кабинет»(1, XXIII, 2) героя, автор указывает именно тот возраст Онегина, когда он покинул родительский кров, где в его распоряжении могли быть лишь детская и учебная комнаты, и завел себе модный
С 1817 ( или 1818 ) г. по весну 1820 г. – пребывание Ленского в Геттингене.
Ленский отправился в университет, вероятно, 15 лет. Ср. в «Русском Пеламе» слова героя о том, что его решили отослать «в один из немецких университетов... Мне тогда было 15 лет»(VIII, 417). Возвратился Ленский «в свою деревню в ту же пору»(2, VI, 1), что и Онегин, то есть весной 1820 г. Таким образом, его пребывание в Германии совпало с выступлением А.С. Стурдзы против вольнодумства в немецких университетах (Стурдза написал в 1818 г. по поручению Александра I для членов Аахенского конгресса брошюру – донос на немецкие университеты, чем вызвал эпиграмму П«Холоп венчанного солдата...») и с террористическим актом студента Карла Занда, заколовшего 23 марта 1819 г. агента русского правительства Коцебу (см. стихотворение П«Кинжал»).
Зима 1819 – весна 1820 г. – время действия первой главы.
Начальная дата определяется указанием Пв предисловии к отдельному изданию главы (VI, 638), конечная – указанием на то, что встреча героя и автора произошла в Петербурге в 1820 г., в период «белых ночей»,
В строфах L и LI содержится намек на то, что отъезд героя в деревню был по времени близок к насильственному удалению Пиз Петербурга. Пвыехал в ссылку 6 мая 1820 г.
Лето 1820 г. – время действия второй и третьей глав.
В первой строфе второй главы упомянуты «нивы золотые»как деталь пейзажа первых дней пребывания Онегина в деревне. Озимые хлеба желтеют в северозападных губерниях России в конце июня – начале июля. В строфе XVI третьей главы упоминается пение соловья, в конце главы во время объяснения Онегина с Татьяной дворовые девушки собирают ягоды.
Лето – осень 1820 г. – время действия четвертой главы.
Глава начинается той же сценой в саду. В строфе XL говорится о начале осени ( «Уж небо осенью дышало»), а в строфе XLII – о наступлении морозов ( «И вот уже трещат морозы»). Это, конечно, ранние морозы. "Первые морозы назывались Михайловские, потом были Введенские "( Авдеева К. А.Записки о старом и новом русском быте. СПб., 1842. С. 124), по дням архистратига Михаила (8 ноября ст. ст.) и Введения во храм Пресвятой Богородицы (21 ноября ст. ст.) 3.
Ночь со 2 на 3 января – 12 января 1821 – время действия пятой главы.
Начальная дата указана автором в первой строфе главы ( «на третье в ночь»), конечная определена именинами Татьяны – днем великомученицы Татьяны.
25 декабря 1820 – 5 января 1821 – святочные праздники и гадания в доме Лариных.
Гадания, описанные в пятой главе, происходят между ночами на 4 января (упомянут снег – «чу... снег хрустит»– ,5, IX, 9, а снег выпал лишь «на третье в ночь»– 5,I, 5) и на 6 января 1821 г., то есть в так называемые «страшные вечера» (между Васильевым днем и Крещением).
Ночь с 5 на 6 января – сон Татьяны.
Сон не мог быть ранее 4 января (см. выше) и позже 6-го: он связан с гаданиями святочного цикла, которые прекращались в день Крещения.
12 января – день именин Татьяны.
13 января – весна 1821 г. – время действия шестой главы.
14 января – дуэль и гибель Ленского.
Весна 1821 – февраль 1822 г. – время действия седьмой главы.
Начальная дата определяется первыми стихами главы:
Таянье снегов в средней и северней полосе России происходит между началом марта (1 марта – день праведницы Евдокии, в народном календаре – «Авдотья-плющиха»; 9 марта, на «Сорок мучеников», праздновали начало весны) и серединой апреля, когда растаявший снег вызывает разливы рек (16 апреля – день Агафьи, Хионии, Ирины, в народном календаре – «Арина – урви берега»). Конечная дата может быть выведена из того, что в строфе XLI княжна Алина сообщает как о недавнем событии, что «Грандисон»ее «в сочельник навестил».Сочельник (бывал «рождественский» и «крещенский») – канун зимних праздников Рождества или Крещения, то есть речь вдет о предпраздничном визите конца 1821 или начала 1822 г. Между тем Ларины прибыли в Москву еще по зимнему, правда, позднему ( «проходит и последний срок»– 7, XXXI, 2) пути, то есть в феврале 1822 г.
Февраль – март 1821 г. – отъезд Онегина в Петербург.
Устанавливается на основании того, что во время переезда «деревенских Приамов»и «чувствительных дам»(7, IV, 5-6) в деревню Онегина там «уж нет»и «грустный он оставил след»(7, V, 13-14).
Лето 1821 г. – замужество Ольги и ее отъезд (7, VIII-XII).
Лето 1821 г. – посещение Татьяной деревенского кабинета Онегина и чтение книг в его библиотеке.
3 июля 1821 г. – отъезд Онегина из Петербурга (начало путешествия):
Конец января – февраль 1822 г. – поездка Татьяны с матерью в Москву.
1822 г. (вероятно, осень) – замужество Татьяны.
Устанавливается на основании слов князя N, который в 1824 г. говорит Онегину, что женат «около двух лет»(8, XVIII. 2).
Август – сентябрь 1823 г. – пребывание Онегина в Крыму:
Пбыл в Крыму с 15 августа по середину сентября 1820 г.
Осень 1823 г. – встреча Онегина и автора в Одессе.
Август 1824 г. – ссылка П в Михайловское и возвращение Онегина в Петербург.
Пвыехал из Одессы 31 июля 1824 г.
Осень 1824 – весна 1825 г. – время действия восьмой главы.
Март 1825 г. – конец романа.
XXXIX строфа восьмой главы рисует мартовский пейзаж Петербурга.
Проблема прототипов.
1811-1812 – окончание «ученья» Онегина и выход «в свет».
Отсчитывая время от зимы 1819 – весны 1820 г. (времени действия первой главы), Ппишет:
Вот как убил он восемь лет,
Утратя жизни лучший цвет
(4, IX, 13-14).
16-17 лет дворянский юноша заканчивал учение, чтобы вступить в службу или пуститься в свет. В записке «О народном воспитании» Пписал, что в России образование дворянина «кончается на 16-летнем возрасте воспитанника»(XI, 44). Однако год-два, уже выезжая в свет, молодой человек все еще вел жизнь полуребенка, живя в родительском доме и не располагая собственными денежными средствами. Около 18 лет он полностью переходил на положение самостоятельного человека, получая от родителей выделенную ему сумму собственного годового бюджета. Видимо, около 1813 г., когда Онегину исполнилось 18 лет, он зажил самостоятельно. На это указывает то, что, описывая «уединенный кабинет»(1, XXIII, 2) героя, автор указывает именно тот возраст Онегина, когда он покинул родительский кров, где в его распоряжении могли быть лишь детская и учебная комнаты, и завел себе модный
...кабинет
Философа в осьмнадцать лет
(1, XXIII, 13 -14).
С 1817 ( или 1818 ) г. по весну 1820 г. – пребывание Ленского в Геттингене.
Ленский отправился в университет, вероятно, 15 лет. Ср. в «Русском Пеламе» слова героя о том, что его решили отослать «в один из немецких университетов... Мне тогда было 15 лет»(VIII, 417). Возвратился Ленский «в свою деревню в ту же пору»(2, VI, 1), что и Онегин, то есть весной 1820 г. Таким образом, его пребывание в Германии совпало с выступлением А.С. Стурдзы против вольнодумства в немецких университетах (Стурдза написал в 1818 г. по поручению Александра I для членов Аахенского конгресса брошюру – донос на немецкие университеты, чем вызвал эпиграмму П«Холоп венчанного солдата...») и с террористическим актом студента Карла Занда, заколовшего 23 марта 1819 г. агента русского правительства Коцебу (см. стихотворение П«Кинжал»).
Зима 1819 – весна 1820 г. – время действия первой главы.
Начальная дата определяется указанием Пв предисловии к отдельному изданию главы (VI, 638), конечная – указанием на то, что встреча героя и автора произошла в Петербурге в 1820 г., в период «белых ночей»,
Когда прозрачно и светло Ночное небо над Невою
(1, XLVII, 2-3).
В строфах L и LI содержится намек на то, что отъезд героя в деревню был по времени близок к насильственному удалению Пиз Петербурга. Пвыехал в ссылку 6 мая 1820 г.
Лето 1820 г. – время действия второй и третьей глав.
В первой строфе второй главы упомянуты «нивы золотые»как деталь пейзажа первых дней пребывания Онегина в деревне. Озимые хлеба желтеют в северозападных губерниях России в конце июня – начале июля. В строфе XVI третьей главы упоминается пение соловья, в конце главы во время объяснения Онегина с Татьяной дворовые девушки собирают ягоды.
Лето – осень 1820 г. – время действия четвертой главы.
Глава начинается той же сценой в саду. В строфе XL говорится о начале осени ( «Уж небо осенью дышало»), а в строфе XLII – о наступлении морозов ( «И вот уже трещат морозы»). Это, конечно, ранние морозы. "Первые морозы назывались Михайловские, потом были Введенские "( Авдеева К. А.Записки о старом и новом русском быте. СПб., 1842. С. 124), по дням архистратига Михаила (8 ноября ст. ст.) и Введения во храм Пресвятой Богородицы (21 ноября ст. ст.) 3.
Ночь со 2 на 3 января – 12 января 1821 – время действия пятой главы.
Начальная дата указана автором в первой строфе главы ( «на третье в ночь»), конечная определена именинами Татьяны – днем великомученицы Татьяны.
25 декабря 1820 – 5 января 1821 – святочные праздники и гадания в доме Лариных.
Гадания, описанные в пятой главе, происходят между ночами на 4 января (упомянут снег – «чу... снег хрустит»– ,5, IX, 9, а снег выпал лишь «на третье в ночь»– 5,I, 5) и на 6 января 1821 г., то есть в так называемые «страшные вечера» (между Васильевым днем и Крещением).
Ночь с 5 на 6 января – сон Татьяны.
Сон не мог быть ранее 4 января (см. выше) и позже 6-го: он связан с гаданиями святочного цикла, которые прекращались в день Крещения.
12 января – день именин Татьяны.
13 января – весна 1821 г. – время действия шестой главы.
14 января – дуэль и гибель Ленского.
Весна 1821 – февраль 1822 г. – время действия седьмой главы.
Начальная дата определяется первыми стихами главы:
Гонимы вешними лучами,
С окрестных гор уже снега
Сбежали мутными ручьями
На потопленные луга.
Таянье снегов в средней и северней полосе России происходит между началом марта (1 марта – день праведницы Евдокии, в народном календаре – «Авдотья-плющиха»; 9 марта, на «Сорок мучеников», праздновали начало весны) и серединой апреля, когда растаявший снег вызывает разливы рек (16 апреля – день Агафьи, Хионии, Ирины, в народном календаре – «Арина – урви берега»). Конечная дата может быть выведена из того, что в строфе XLI княжна Алина сообщает как о недавнем событии, что «Грандисон»ее «в сочельник навестил».Сочельник (бывал «рождественский» и «крещенский») – канун зимних праздников Рождества или Крещения, то есть речь вдет о предпраздничном визите конца 1821 или начала 1822 г. Между тем Ларины прибыли в Москву еще по зимнему, правда, позднему ( «проходит и последний срок»– 7, XXXI, 2) пути, то есть в феврале 1822 г.
Февраль – март 1821 г. – отъезд Онегина в Петербург.
Устанавливается на основании того, что во время переезда «деревенских Приамов»и «чувствительных дам»(7, IV, 5-6) в деревню Онегина там «уж нет»и «грустный он оставил след»(7, V, 13-14).
Лето 1821 г. – замужество Ольги и ее отъезд (7, VIII-XII).
Лето 1821 г. – посещение Татьяной деревенского кабинета Онегина и чтение книг в его библиотеке.
3 июля 1821 г. – отъезд Онегина из Петербурга (начало путешествия):
Июля 3 числа
Коляска венская в дорогу
Его по почте – понесла
(VI, 476).
Конец января – февраль 1822 г. – поездка Татьяны с матерью в Москву.
1822 г. (вероятно, осень) – замужество Татьяны.
Устанавливается на основании слов князя N, который в 1824 г. говорит Онегину, что женат «около двух лет»(8, XVIII. 2).
Август – сентябрь 1823 г. – пребывание Онегина в Крыму:
Три года по<сле> вслед за мн<ою>
Скитаясь в той же стороне
Онегин вспом<нил обо мне>
(VI, 489).
Пбыл в Крыму с 15 августа по середину сентября 1820 г.
Осень 1823 г. – встреча Онегина и автора в Одессе.
Август 1824 г. – ссылка П в Михайловское и возвращение Онегина в Петербург.
<Недолго вместе мы бродили>
<По берегам Эвксинских вод>
Судьбы нас снова разлучили
И нам назначили поход
Онегин очень охлажденный
И тем что видел насыщенный
Пустился к невским берегам
А я от милых Южн<ых> дам
От<жирных> устриц черноморских
От оперы от темных лож
И слава богу от вельмож
Уехал в тень лесов Т<ригорских>
В далекий северн<ый> уезд
И был печален мой приезд
(VI, 505).
Пвыехал из Одессы 31 июля 1824 г.
Осень 1824 – весна 1825 г. – время действия восьмой главы.
Март 1825 г. – конец романа.
XXXIX строфа восьмой главы рисует мартовский пейзаж Петербурга.
Проблема прототипов.
Определение прототипов тех или иных персонажей
ЕОзанимало как читателей-современников, так и исследователей. В мемуарной и научной литературе накопился довольно обширный материал, посвященный попыткам связать героев пушкинского романа с теми или иными реально существовавшими лицами. Критический просмотр этих материалов заставляет крайне скептически отнестись и к степени их достоверности, и к самой плодотворности подобных поисков.
Одно дело, когда художественный образ содержит намек на некоторое реальное лицо и автор рассчитывает на то, что намек этот будет понят читателем. В этом случае такая отсылка составляет предмет изучения истории литературы. Другое дело, когда речь идет о бессознательном импульсе или скрытом творческом процессе, не адресованном читателю. Здесь мы вступаем в область психологии творчества. Природа этих явлений различна, однако оба они связаны со спецификой творческого мышления того или иного писателя. Поэтому, прежде чем искать прототипы, следует выяснить, во-первых, входило ли в художественный план писателя связывать своего героя в сознании читательской аудитории с какими-либо реальными лицами, хотел ли он, чтобы в его герое узнавали того или иного человека. Во-вторых, необходимо установить, в какой мере для данного писателя характерно исходить в своем творчестве из конкретных лиц. Таким образом, анализ принципов построения художественного текста должен доминировать над проблемой прототипов.
Это решительно противоречит наивному (а иногда и мещанскому) представлению о писателе как соглядатае, который «пропечатывает» своих знакомых. К сожалению, именно такой взгляд на творческий процесс отражается в огромном количестве мемуарных свидетельств. Приведем типичный пример – отрывок из воспоминаний М.И. Осиповой:
Высказывания эти столь же легко умножить, как и показать их необоснованность, преувеличенность или хронологическую невозможность. Однако сущность вопроса не в опровержении той или иной из многочисленных версий, потом многократно умножавшихся в околонаучной литературе, а в самой потребности дать образам ЕОплоско-биографическое истолкование, объяснив их как простые портреты реальных знакомых автора. При этом вопрос о творческой психологии П, о художественных законах его текста и путях формирования образов полностью игнорируется. Такое неквалифицированное, но весьма устойчивое представление, питающее мещанский интерес к деталям биографии и заставляющее видеть в творчестве лишь цепь не лишенных пикантности интимных подробностей, заставляет вспомнить слова самого П, писавшего Вяземскому в связи с утратой записок Байрона:
Отзвуки излишнего «биографизма» в понимании творческих процессов чувствуются даже во вполне серьезных и интересных исследованиях, таких, как ряд разысканий в специальном пушкинском номере альманаха «Прометей» (Т. 10. М., 1974). Проблема прототипов пушкинского романа нередко рассматривается с неоправданным вниманием в полезных популярных изданиях.
В связи с этим можно оставить без внимания рассуждения вроде:
Говоря о проблеме прототипов героев пушкинского романа, прежде всего следует отметить существенное различие с этой точки зрения в принципах построения центральных и периферийных персонажей. Центральные образы романа, несущие основную художественную нагрузку, – создание творческой фантазии автора. Конечно, воображение поэта опирается на реальность впечатления. Однако при этом оно лепит новый мир, переплавляя, сдвигая и перекраивая жизненные впечатления, ставя в своем воображении людей в ситуации, в которых реальная жизнь отказала им, и свободно комбинируя черты, разбросанные в действительности по различным, весьма отдаленным порой характерам. Поэт может увидеть в весьма различных людях (даже людях разного пола 5) одного человека или в одном человеке нескольких различных людей. Особенно это существенно для типизации в ЕО ,где автор сознательно строит характеры центральных персонажей как сложные и наделенные противоречивыми чертами. В этом случае говорить о прототипах можно лишь с большой осторожностью, постоянно имея в виду приблизительность таких утверждений. Так. сам П ,встретив в Одессе доброго, светского, но пустого малого, своего дальнего родственника М.Д. Бутурлина, которого родители оберегали от «опасного» знакомства с опальным поэтом, говаривал ему: «Мой Онегин (он только что начал его тогда писать), это ты, cousin»(Бутурлин. С. 15). Тем не менее слова эти ничего или мало что означают, а в образе Онегина можно найти десятки сближений с различными современниками поэта – от пустых светских знакомцев до таких значимых для Плиц, как Чаадаев или Александр Раевский. То же следует сказать и о Татьяне.
Образ Ленского расположен несколько ближе к периферии романа, и в этом смысле может показаться, что поиски определенных прототипов здесь более обоснованны. Однако энергичное сближение Ленского с Кюхельбекером, произведенное Ю.Н. Тыняновым (Пушкин и его современники. С. 233– 294), лучше всего убеждает в том, что попытки дать поэту-романтику в ЕОнекоторый единый и однозначный прототип к убедительным результатам не приводят.
Иначе строится в романе (особенно в начале его) литературный фон: стремясь окружить своих героев неким реальным, а не условно-литературным пространством, П вводит их в мир, наполненный лицами, персонально известными и ему, и читателям. Это был тот же путь, по которому шел Грибоедов, окруживший своих героев толпой персонажей с прозрачными прототипами.
Природа художественных переживаний читателя, следящего за судьбой вымышленного героя или узнающего в персонаже слегка загримированного своего знакомца, весьма различна. Автору ЕО, как и автору «Горя от ума», было важным смешение этих двух типов читательского восприятия. Именно оно составляло ту двуединую формулу иллюзии действительности, которая обусловливала одновременно и сознание того, что герои – плоды творческой фантазии автора, и веру в их реальность. Такая поэтика позволяла в одних местах романа подчеркивать, что судьба героев, их будущее целиком зависят от произвола автора (
Одно дело, когда художественный образ содержит намек на некоторое реальное лицо и автор рассчитывает на то, что намек этот будет понят читателем. В этом случае такая отсылка составляет предмет изучения истории литературы. Другое дело, когда речь идет о бессознательном импульсе или скрытом творческом процессе, не адресованном читателю. Здесь мы вступаем в область психологии творчества. Природа этих явлений различна, однако оба они связаны со спецификой творческого мышления того или иного писателя. Поэтому, прежде чем искать прототипы, следует выяснить, во-первых, входило ли в художественный план писателя связывать своего героя в сознании читательской аудитории с какими-либо реальными лицами, хотел ли он, чтобы в его герое узнавали того или иного человека. Во-вторых, необходимо установить, в какой мере для данного писателя характерно исходить в своем творчестве из конкретных лиц. Таким образом, анализ принципов построения художественного текста должен доминировать над проблемой прототипов.
Это решительно противоречит наивному (а иногда и мещанскому) представлению о писателе как соглядатае, который «пропечатывает» своих знакомых. К сожалению, именно такой взгляд на творческий процесс отражается в огромном количестве мемуарных свидетельств. Приведем типичный пример – отрывок из воспоминаний М.И. Осиповой:
«Как вы думаете, чем мы нередко его угощали? Мочеными яблоками, да они ведь и попали в „Онегина“; жила у нас в то время ключницей Акулина Амфиловна – ворчунья ужасная. Бывало, беседуем мы все до поздней ночи – Пушкину и захочется яблок; вот и пойдем мы просить Акулину Памфиловну: „принеси, да принеси моченых яблок“, – а та разворчится. Вот Пушкин раз и говорит ей шутя: „Акулина Памфиловна, полноте, не сердитесь! завтра же вас произведу в попадьи“. И точно, под именем ее – чуть ли не в „Капитанской дочке“ – и вывел попадью; а в мою честь, если хотите знать, названа сама героиня этой повести... Был у нас буфетчик Пимен Ильич – и тот попал в повесть»А. Н. Вульф записал в дневнике в 1833 г.:
(Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 424).
«...я даже был действующим лицом в описаниях деревенской жизни Онегина, ибо она вся взята из пребывания Пушкина у нас, „в губернии Псковской“. Так я, дерптский студент, явился в виде геттингенского под названием Ленского; любезные мои сестрицы суть образцы его деревенских барышень, и чуть не Татьяна ли одна из них»Из воспоминаний Е.Е. Синициной:
(Там же. С. 421).
"Чрез несколько лет встретила я в Торжке у Львова А.П. Керн, уже пожилою женщиною. Тогда мне и сказали, что это героиня Пушкина – Татьяна.
Эти стихи, говорили мне при этом, написаны про ее мужа, Керн, который был пожилой, когда женился на ней"
...и всех выше
И нос, и плечи подымал
Вошедший с нею генерал.
(Там же. Т. 2. С. 83).
Высказывания эти столь же легко умножить, как и показать их необоснованность, преувеличенность или хронологическую невозможность. Однако сущность вопроса не в опровержении той или иной из многочисленных версий, потом многократно умножавшихся в околонаучной литературе, а в самой потребности дать образам ЕОплоско-биографическое истолкование, объяснив их как простые портреты реальных знакомых автора. При этом вопрос о творческой психологии П, о художественных законах его текста и путях формирования образов полностью игнорируется. Такое неквалифицированное, но весьма устойчивое представление, питающее мещанский интерес к деталям биографии и заставляющее видеть в творчестве лишь цепь не лишенных пикантности интимных подробностей, заставляет вспомнить слова самого П, писавшего Вяземскому в связи с утратой записок Байрона:
"Мы знаем Байрона довольно. Видели его на троне славы, видели в мучениях великой души, видели в гробе посреди воскресающей Греции. – Охота тебе видеть его на судне. Толпа жадно читает исповеди, записки еtс., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы!Врете, подлецы: он и мал и мерзок – не так, как вы – иначе"Об этом можно было бы не говорить, если бы реальный и имеющий научно-биографический интерес вопрос о прототипах пушкинских образов слишком часто не подменялся домыслами о том, кого из своих знакомцев П«вклеил» в роман 4.
(XIII, 243-244).
Отзвуки излишнего «биографизма» в понимании творческих процессов чувствуются даже во вполне серьезных и интересных исследованиях, таких, как ряд разысканий в специальном пушкинском номере альманаха «Прометей» (Т. 10. М., 1974). Проблема прототипов пушкинского романа нередко рассматривается с неоправданным вниманием в полезных популярных изданиях.
В связи с этим можно оставить без внимания рассуждения вроде:
"Был ли у Татьяны Лариной реальный прототип? На протяжении многих лет ученые-пушкинисты не пришли к единому решению. В образе Татьяны нашли воплощение черты не одной, а многих современниц Пушкина. Может быть, мы обязаны рождением этого образа и черноокой красавице Марии Волконской, и задумчивой Евпраксии Вульф...Хотелось бы лишь отметить, что на основании подобных цитат у неосведомленного читателя может создаться совершенно превратное впечатление относительно забот и занятий «ученых-пушкинистов».
Но в одном сходятся многие исследователи: в облике Татьяны-княгини есть черты графини, которую вспоминает Пушкин в «Домике в Коломне». Юный Пушкин, живя в Коломне, встречал молодую красавицу графиню в церкви на Покровской площади..."
(Раков Ю. По следам литературных героев. М., 1974. С. 32).
Говоря о проблеме прототипов героев пушкинского романа, прежде всего следует отметить существенное различие с этой точки зрения в принципах построения центральных и периферийных персонажей. Центральные образы романа, несущие основную художественную нагрузку, – создание творческой фантазии автора. Конечно, воображение поэта опирается на реальность впечатления. Однако при этом оно лепит новый мир, переплавляя, сдвигая и перекраивая жизненные впечатления, ставя в своем воображении людей в ситуации, в которых реальная жизнь отказала им, и свободно комбинируя черты, разбросанные в действительности по различным, весьма отдаленным порой характерам. Поэт может увидеть в весьма различных людях (даже людях разного пола 5) одного человека или в одном человеке нескольких различных людей. Особенно это существенно для типизации в ЕО ,где автор сознательно строит характеры центральных персонажей как сложные и наделенные противоречивыми чертами. В этом случае говорить о прототипах можно лишь с большой осторожностью, постоянно имея в виду приблизительность таких утверждений. Так. сам П ,встретив в Одессе доброго, светского, но пустого малого, своего дальнего родственника М.Д. Бутурлина, которого родители оберегали от «опасного» знакомства с опальным поэтом, говаривал ему: «Мой Онегин (он только что начал его тогда писать), это ты, cousin»(Бутурлин. С. 15). Тем не менее слова эти ничего или мало что означают, а в образе Онегина можно найти десятки сближений с различными современниками поэта – от пустых светских знакомцев до таких значимых для Плиц, как Чаадаев или Александр Раевский. То же следует сказать и о Татьяне.
Образ Ленского расположен несколько ближе к периферии романа, и в этом смысле может показаться, что поиски определенных прототипов здесь более обоснованны. Однако энергичное сближение Ленского с Кюхельбекером, произведенное Ю.Н. Тыняновым (Пушкин и его современники. С. 233– 294), лучше всего убеждает в том, что попытки дать поэту-романтику в ЕОнекоторый единый и однозначный прототип к убедительным результатам не приводят.
Иначе строится в романе (особенно в начале его) литературный фон: стремясь окружить своих героев неким реальным, а не условно-литературным пространством, П вводит их в мир, наполненный лицами, персонально известными и ему, и читателям. Это был тот же путь, по которому шел Грибоедов, окруживший своих героев толпой персонажей с прозрачными прототипами.
Природа художественных переживаний читателя, следящего за судьбой вымышленного героя или узнающего в персонаже слегка загримированного своего знакомца, весьма различна. Автору ЕО, как и автору «Горя от ума», было важным смешение этих двух типов читательского восприятия. Именно оно составляло ту двуединую формулу иллюзии действительности, которая обусловливала одновременно и сознание того, что герои – плоды творческой фантазии автора, и веру в их реальность. Такая поэтика позволяла в одних местах романа подчеркивать, что судьба героев, их будущее целиком зависят от произвола автора (
Конец бесплатного ознакомительного фрагмента