– Люди и твоим помогут, – утешил его Звенигора.
   Но Бекир безнадежно махнул рукой.
   – Ты сам видел, как помогли мне мои соседи. Поднялись и пошли, а я для них хоть и не будь… Нет, надо перебираться на ту сторону! Да поможет мне Аллах – я хорошо плаваю… И здесь, кажется, не так глубоко. А вы, – обратился он к невольникам, – идите в замок сами… Вы же не убежите, правда?
   Он шагнул в бурлящую муть и с опаской начал медленно переходить речку. На середине споткнулся – и поплыл. Сильное течение подхватило, закружило, понесло в Кызыл-Ирмак. Бекир пытался плыть, но безуспешно. Его сносило на середину потока… Вдруг он пропал под водой. Потом сразу же вынырнул, и над шумом и ревом паводка пронесся полный ужаса крик:
   – А-а-а!..
   Этот крик ударил Арсена в самое сердце. Он бросился вниз:
   – Куда? – крикнул Квочка. – Ты с ума сошел!
   Но Арсен уже был в воде. Если бы год назад кто-нибудь сказал, что он, запорожец Звенигора, будет рисковать жизнью ради турка, он первый обозвал бы такого выдумщика дурнем. А вот довелось!
   Ему повезло. Несколько валунов пронеслось мимо, но ни один не задел. Тяжелые кандалы тянули вниз, сдирали кожу на руках и ногах, но он не обращал на это внимания. Рассекал воду, не спуская глаз с того места, где последний раз видел тонущего. Широкая накидка, которую обычно носил Бекир, на этот раз хорошо услужила своему хозяину: среди волн мелькнули ее полы, и Арсен схватил их, а затем вытащил и Бекира. Почувствовав под ногами землю, Звенигора взял его на плечи и понес на ту сторону.
   Бекир долго отплевывал воду, стонал. Потом открыл глаза. Увидев склоненное над собой лицо невольника, слабо улыбнулся:
   – Спасибо, друг… Помоги мне подняться… Надо идти!.. Спасать своих!
   Они пошли вместе. Переправляться назад через Аксу было бы безумием, и Арсен решил остаться здесь до утра.
   Густели сумерки. На чистом небе загорались звезды. Вдали черными призраками вздымались громады гор. Из селения долетали крики людей, рев скотины и вой собак.
   Бекир и Арсен свернули в узенькую боковую улочку. Здесь вода доходила уже до пояса. Кто-то маячил впереди и ругался, не находя в темноте дороги. Где-то на крыше жалобно мяукала кошка. По улицам, огороженным глиняными заборами, плыли разные лохмотья, солома, хворост.
   За углом они столкнулись с темной фигурой.
   – Это ты, Бекир? Торопись! У тебя несчастье…
   – Какое? – кинулся Бекир.
   – Исчезла Ираз.
   – Утонула? О Аллах!..
   – Нет, ее схватили люди Гамида.
   – Люди Гамида?! Проклятье! – Бекир простер к черному небу руки. – Неужели это правда? О Аллах, как же ты допустил это!.. Как же ты не поразил громом тех вонючих шакалов?.. Моя Ираз, мое единственное утешение!..
   Он ринулся вперед, охваченный отчаянием. Арсен едва поспевал за ним.
   Еще издали они услышали женский плач. Бекир как безумный закричал:
   – Гюрю, почему ты не уберегла Ираз? Как это случилось? Гнев Аллаха на твою голову, несчастная! Почему ты не уберегла Ираз?
   Растрепанная мокрая женщина упала на грудь Бекира, забилась в безудержном рыдании:
   – Я не пускала ее… Она сама вышла на Аксу стирать белье… О моя доченька!.. Там он ее и схватил…
   – Кто?
   – Осман… Кто же еще?
   – Бешеный пес! А Исмет уже знает?
   – Знает… Смотреть на него страшно! Прибегал спасать меня от селя. Вынес несколько узлов – все, что смог, и выгнал скотину… Да вот он снова идет!
   К ним приблизился забрызганный грязью юноша. Не здороваясь, тихо спросил:
   – Бекир-ага, об Ираз ничего нового не слышно?
   – Ничего…
   – Я убью Гамида!
   – Нет, это я должен его убить, – сказал Бекир твердо.
   – Тогда мы убьем его вместе! Я не успокоюсь до тех пор, пока не омою свои руки его бешеной кровью!
   – Хорошо, сынок. Мы это сделаем вместе, – согласился Бекир.
   Они стояли по пояс в воде и беседовали так, словно дело шло о покупке бычка или о поездке на базар.
   – О чем вы говорите? – воскликнула Гюрю. – Не прибавляйте к одной беде другую! Спасайте, что осталось! Скоро все затопит…
   Мужчины молча подняли мокрые узлы и двинулись в темноту ночи. Арсен с мешком в руке брел позади.
   У подножья горы пылали костры. Суетились люди. Ревела напуганная скотина. Никто не спал.
   Бекир опустил свою ношу возле костра Реджепа. Люди расступились, освобождая для него место. Все уже знали о горе Бекира и искренне сочувствовали ему и Гюрю. Даже черствый душою и набожный до фанатизма Юсуп воспылал гневом на Гамида.
   – Не тужи, Бекир, – сказал он. – Аллах покарает этого разбойника! Наши слезы отольются ему на том свете втрое!
   – Долго ждать до «того света». Они отольются ему кровью еще на этом свете! – воскликнул Исмет, отжимая мокрую одежду.
   Юсуп пошевелил сухими губами, словно собираясь что-то сказать, но, так и не решившись, отошел молча в сторонку.
   Гюрю трясла лихорадка. Она тяжело кашляла. Жена Реджепа дала ей сухую одежду, укутала в теплый шерстяной платок, но это мало помогло больной женщине. Глаза ее блестели нездоровым блеском, а на худых щеках выступили малиновые пятна. Она лежала вблизи огня и дрожала от холода, не отпускавшего ее высохшее тело.
   Бекир держал руку жены в своих руках и чувствовал, что это конец. Давняя болезнь, которую вселил в нее шайтан, потеря любимой Ираз доконали бедную женщину.
   – Гюрю, родная моя, радость моего сердца, – шептал он, всматриваясь безумным взглядом в измученное лицо жены. – Не покидай меня! Не уходи в страну предков! В страну райских снов!.. Мы еще разыщем нашу Ираз!.. Нашу щебетунью!.. Мы еще будем счастливы!.. Ты слышишь меня, Гюрю?
   Гюрю слышала, но ответить не имела сил. По остывающим щекам скатывались скупые слезы, в отсветах пламени казавшиеся прозрачными каплями крови.
   – Гюрю! – воскликнул Бекир. – Клянусь бородой Аллаха, я отомщу Гамиду за нашу Ираз и за тебя! Я больше не вернусь в Аксу, пусть будет проклято это место! Я помчусь к Эшекдагу!.. Там Мустафа Чернобородый собирает каратюрков-бедняков, чтобы отплатить нашим обидчикам!.. Ты помнишь Мустафу, Гюрю? Нашего бывшего бесталанного соседа… Он долгое время скрывался в чужих краях после неудачного нападения на спахию, а теперь вот снова появился здесь… Его сабля отыщет путь-дорогу к темени Гамида. И я помогу ему в этом. Аллах тому свидетель!
   Гюрю зажмурила глаза и отрицательно покачала головой:
   – Не проливай крови, Бекир. Аллах покарает тебя за это!
   Но Бекир, возбужденный гневом и собственными жгучими словами, не слушал ее. Схватив Исмета и Реджепа за рукава, горячо зашептал:
   – Мы зажарим Гамида на огне, как жирную дрофу! Вы слышите? Я должен увидеть, как он будет подыхать! Как станет просить у меня пощады! Но пощады не дождется! Не дождется – даже если Аллах потом ниспошлет на мою голову все кары, земные и небесные!.. Вы пойдете со мной, друзья?.. Ты, Исмет, пойдешь?
   – Пойду!
   По сухому блеску глаз и по плотно сжатым губам видно было, что он не отступится от своих слов. – А ты, Реджеп?
   Реджеп молчал. Только выразительно посмотрел на жену, которая, отвернувшись, кормила младенца, а потом утвердительно кивнул головой.
   Арсен вслушивался в этот разговор и с удивлением отметил про себя, что люди повсюду одинаковы в горе. Горе сближает их, раскрывает сердца. Подумал также и о том, что сейчас очень удобное время для побега. Ключ от кандалов в кармане. За ночь отойдет от Аксу верст за сорок – и ищи ветра в поле! Нужно лишь незаметно выйти из лагеря… Но, вспомнив о товарищах, оставил эту мысль. Нельзя, нужно обязательно передать им ключ. Может, еще кому улыбнется доля и посчастливится добраться домой? Впрочем, нет, должно быть, ни одного невольника, который не думал бы о побеге, об освобождении. Все мечтают о воле, все грезят ею. Он должен, обязан помочь товарищам.
   Арсен сидел поодаль и, задумавшись о своем, уже не слышал, что говорит Бекир. Сон постепенно склонил отяжелевшую голову. Так, сидя, и заснул…
   Проснулся от громких рыданий Бекира. Костер догорел. Потрескивая, тлели головешки. Вокруг толпились люди. Позади слышались вздохи и всхлипывания женщин.
   Вскочив на ноги, Арсен посмотрел через головы. Там, в кругу, на черном саване, неподвижно лежала Гюрю. Возле нее, крича, бил себя в грудь Бекир.
   На востоке занималась заря.

3

   Сель сошел так же быстро, как и нахлынул.
   Утром, когда взошло солнце, Арсен медленно шел по берегу Кызыл-Ирмака. Брел по жидкому илу, таща тяжелые кандалы.
   Над рекой поднимался розовый утренний туман. Глухо рокотали мутные воды. Их шум напоминал рокот днепровских порогов.
   Арсен остановился над обрывистым берегом, вдыхая полной грудью ароматный весенний воздух и любуясь обширными видами, открывавшимися вдали.
   Вдруг за спиной послышался конский топот.
   – Вот где он, Гамид-бей! – послышался радостный возглас Османа. – Поймали собаку!
   Три всадника подскакали к Арсену.
   – А я и не думал бежать, – сказал тот спокойно. – Вечером я спас Бекира, когда он чуть не утонул, переплывая Аксу. Там с ними и заночевал…
   Но Гамид зло закричал:
   – Не выкручивайся, гяур! Никто не заставлял тебя спасать Бекира. Пускай бы тонул, собака!.. Ты знал, что каждый вечер должен быть в замке! Тебя ничему не научил каземат? Ты заставил нас всю ночь искать тебя, негодяй!.. Эй, Осман, отрежь ему на первый раз ухо! Это будет напоминать, что он всего лишь раб. Да и другим будет наука!
   Осман схватил невольника за руку, ему на помощь ринулся Кемаль, на ходу вынимая из-за пояса небольшой кривой кинжал.
   Арсен бросил быстрый взгляд вокруг, как бы ища спасения, и вдруг, оттолкнув от себя Османа, прыгнул с высокого берега вниз, в рыжие воды Кызыл-Ирмака.
   – Держи его! Лови!.. – орал Гамид, приподнявшись на стременах. – Осман, Кемаль, растяпы, догоните собаку!
   Но быстрое течение подхватило беглеца и вынесло на середину реки. Телохранители бежали по берегу, кидали камни. Но не попадали. Они, очевидно, жалели, что не взяли с собой луков или пистолетов. Теперь только стрела или пуля могли догнать невольника.
   Посреди реки Арсен почувствовал под ногами каменистую отмель. Это оказалось очень кстати: как бы хорошо он ни плавал, железо тянуло на дно. Подхватив рукою цепь, чтобы не цеплялась за камни, перебежал мель и остановился передохнуть.
   Гамид кричал с берега:
   – Все равно тебе не убежать, раб! Возвращайся назад, пока не поздно! Не то поплатишься жизнью!..
   Арсен не отвечал. Молча смотрел на разъяренного спахию, бесившегося на другом берегу, шагах в пятидесяти, от гневных мыслей сильнее забилось сердце. В короткое мгновение сплелось в сознании все то мерзкое, что узнал про спахию от других, что сам претерпел от него, и он содрогнулся. Почему до сих пор никто не убил эту гнусную тварь? Этот негодяй всюду сеет только горе, всем приносит несчастье и всегда выходит сухим из воды!
   Он погрозил Гамиду кулаком, подобрал цепь и снова бросился в бурлящее течение узкого, но опасного потока.
   Противоположный берег был мрачным и пустынным. Нигде ни души! Над самой водой нависали дикие скалы, поросшие кое-где кустами кизила и дрока.
   Звенигора выбрался наверх. Гамид все еще гарцевал на другом берегу, а телохранители, подбежав к маслобойке, снаряжали челн. Скоро они переплывут на эту сторону. Теперь надежда только на собственные ноги! Быстро достав ключ, Арсен отомкнул замок кандалов, забросил их в густые кусты и, не мешкая, кинулся наутек.
   Он бежал, изредка переходя на шаг, до самого полудня без отдыха, не чувствуя ни усталости, ни голода. Страх подгонял его. Он опасался преследователей и случайных встречных, которые могли задержать его, боялся заблудиться и вернуться назад к реке или сорваться со скалы и сломать ногу или руку. Теперь, когда он вдохнул свежий воздух свободы, когда забрезжила надежда вырваться из неволи, он боялся любой неожиданной помехи, которая могла все свести на нет…
   Шел без отдыха до самого вечера. Обошел стороной два селения, незамеченным пробрался вдоль виноградников, где работали несколько женщин и подростков, пересек сухой неприветливый горный кряж и, наконец, остановился на ночлег в роще. На толстом развесистом дереве соорудил из веток и листьев нечто вроде гнезда и, хотя донимал голод, заснул крепким, беспробудным сном.
   Проснулся, когда всходило солнце. Лес звенел птичьим гомоном. Не медля ни минуты, спустился на землю, пожевал горьковатую – с росою – траву, чтобы унять жажду, и пошел навстречу солнцу.
   Местность начала понемногу меняться. Горные хребты остались позади. Перед беглецом открылась холмистая равнина, на которой кое-где торчали кусты колючего терновника или молодой полыни. Арсен не торопился. Погони не было, да, похоже, и не будет, – должно быть, преследователи потеряли след.
   Вторую ночь провел в пещере, заложив вход каменными глыбами, так как вокруг слышался вой гиен и шакалов. Сон был некрепкий, с кошмарами, но все же немного восстановил силы, а хмурое утро вселило надежду, что пойдет дождь.
   Взобравшись на крутую вершину, Арсен осмотрелся. Позади синели горы, но, хотя там была вода, возвращаться к ним было и далеко и опасно: можно нарваться на преследователей. Впереди – бесконечная пустыня, сухая, безлюдная. Лишь слева, в далеком мареве, невысокие горы. Ну что ж, туда! Там, наверное, можно найти воду и пищу. В них теперь спасение. Особенно – в воде. Итак, только туда!
   Шел быстро. По пологим склонам сбегал рысцой. С надеждой поглядывал на серое облачное небо, ждал от него хоть капли дождя. Но тучи бледнели, таяли, и вскоре сквозь них блеснули первые утренние лучи солнца.
   В полдень Арсен почувствовал, что дальше идти не сможет. Внутри все жгло нестерпимым огнем. В висках стучит горячая, как расплавленное олово, кровь. Безжалостное солнце отбирает у тела последние капли влаги, немилосердно печет неприкрытую голову. Ноги подкашиваются, отказываясь нести отяжелевшее тело.
   Но он не останавливается. Нет, нет, только не останавливаться, не упасть, это – смерть!
   Ему мерещится, что он лежит где-то здесь, на каменистой, раскаленной, как огонь, земле и к нему подкрадываются шакалы и гиены. В руках и ногах нет сил подняться, отогнать зверей, которые только и ждут той минуты, когда можно будет полакомиться нежданной добычей. Потом прилетят орлы-стервятники, расклюют то, что останется от зверей, и разнесут белые кости в разные концы пустыни. Бр-р-р!..
   Нет, ему никак нельзя здесь погибнуть! Где-то далеко, далеко, на Украине, его ждет мать. Выходит на высокий курган над Сулою и долго смотрит в степь – не едет ли Арсен, ее сын любимый, ее надежда?.. Потом молча спускается вниз, к хате, разговаривает с дедом и Стешей. Наконец, ложится спать. Но сон медлит, не идет к ней, тоска обвивает ее сердце, а непрошеные горючие слезы до утра выедают глаза… Нет, он должен одолеть все, даже смерть, должен идти дальше, чтобы наступил тот радостный день, когда улыбнется от счастья мать и ласточкой кинется сыну на грудь!..
   Ему нельзя бесследно уйти из жизни еще и потому, что на совести лежит тяжким камнем долг перед кошевым Сирко, перед всем сечевым товариществом. Ведь как полагался на него кошевой атаман! Как надеялся, верил, что поездка будет удачной, что Арсен и брата из неволи выкупит, и важные вести привезет из Турции… Но человек предполагает, а Бог располагает! Вместо счастливого возвращения сам попал в неволю, как птица в силок. Что теперь думает о нем кошевой? Проглядел глаза? Надеется? Ждет? Напрасно: не скоро доведется казаку ступить на родную землю. Да и доведется ли? А все из-за Чернобая!
   Чернобай – вот еще кто крепко держит его на этом свете! Жгучая ненависть распирает грудь, толкает все вперед и вперед! Выжить, вернуться, чтобы встретиться с изувером с глазу на глаз!
   Арсен вытирает грязным рукавом лицо, облизывает потрескавшиеся губы распухшим, словно войлочным, языком и упрямо идет дальше…
   На четвертый день, после полудня, совсем обессилев, он вскарабкался на гребень горы и увидел широкую отлогую долину, на противоположной стороне которой паслась большая отара овец.
   Сердце радостно забилось… Там люди! Там есть вода! Пастухи никогда не отходят далеко от нее. Поблизости, наверное, колодец или ручей, где они поят овец.
   Он остановился и перевел дух. На радостях чуть ли не сразу бросился вперед, но вовремя смекнул, что и с пастухами встреча может плохо кончиться для него. Пастухи, конечно, вооружены луками, пиками, ножами, а у него только голые руки, да и те отказываются ему служить от усталости, голода и жажды.
   Казак превратился в охотника, выслеживающего дичь. Осторожно, прячась за каждый кустик, за каждую глыбу, что попадались по пути, стал окольным путем приближаться к отаре. В голове гудело, руки и ноги дрожали. Но он полз все ближе и ближе.
   Разумней было бы свернуть в сторону и соседней долиной обойти пастухов, но Арсен чувствовал, что на это у него уже не хватит сил. К тому же над костром он увидел закопченный казанок, из которого доносился необычайно приятный, щекочущий запах вареного мяса. Этот запах дурманил беглеца и манил к себе.
   Почти полчаса потратил Звенигора на то, чтобы незаметно приблизиться к костру. Подкрадывался с подветренной стороны, чтоб не учуяли собаки. Наконец, зажав в руке острый камень, притаился за глыбой известняка, выжидая удобный момент, чтобы ударить пастуха по голове.
   Бородатый пожилой пастух в поношенном джеббе и островерхом войлочном кауке помешивал длинным блестящим ножом в котелке. Потом, отложив нож в сторону, вытащил из кожаной торбочки узелок, наверное с солью, и начал подсыпать в варево, мурлыкая какую-то песенку.
   Наступило самое подходящее время для нападения. Занятый своим делом, пастух не слышал тихих, крадущихся шагов. Арсен на мгновение замер, как бы собираясь с силами. Медленно занес над головой бородача камень. Но тут его словно толкнуло что-то в грудь; рука с камнем дрогнула и опустилась вниз. До сознания дошла родная, знакомая еще с детства песня:
 
Идут волы из дубравы,
А овечки с поля.
Говорила дивчинонька
С казаченьком стоя.
 
   Он весь подался вперед и глухо вскрикнул:
   – Брат!.. Земляк!
   Пастух от неожиданности выронил узелок с солью и обалдело смотрел на камень, упавший к ногам незнакомца.
   – Свят, свят, свят! Животина ты или сатана… сгинь, нечистая сила! – бормотал тот, отступая назад.
   Арсен с удивлением и радостью узнал в пастухе Свирида Многогрешного. Поспешил успокоить его:
   – Не бойся, дядько Свирид, я такой же невольник, как и ты… Помнишь запорожца Звенигору?.. У Гамида, будь он проклят, погибали вместе… А сейчас помираю от жажды… Пить!.. Ради всего святого, дай попить! Потом все расскажу…
   Пастух, все еще опасливо поглядывая на оборванного, обросшего незнакомца, в котором с трудом узнавал дюжего запорожца, вытащил из-под кошмы овечий бурдюк и деревянную чашку, налил синеватого овечьего молока, разбавленного водой.
   – Пей, это айран…
   Арсен жадно припал к чашке, одним духом опорожнил ее. Айран отдавал запахом бурдюка, но был прохладный, кисловатый и хорошо утолял жажду. После четвертой чашки почувствовал облегчение. Огонь, который жег грудь, стал затухать.
   Он сел возле костра. Теплая, пьянящая истома разлилась по всему телу. Из котелка пахло вареным мясом и лавровым листом.
   Арсен втянул ноздрями ароматный запах, предвкушая сытый обед. Заметив это, Многогрешный крикнул напарнику, который находился возле отары:
   – Эй, хлопец, иди обедать!
   Через несколько минут подошел второй пастух. Арсен даже руками всплеснул: перед ним был Яцько.
   – Ты-то как сюда попал?
   Паренек сразу узнал казака. Глаза его загорелись от радости, словно встретил родного отца.
   – Нас Гамид подарил своему зятю Ферхаду. Боялся я, когда уходил от своих; думал, совсем пропаду. Но вышло к лучшему. Меня поставили подпаском к дядьке Свириду. – И тихо добавил: – Дядька Свирид стал потурнаком…[67] Поэтому поблажка ему. Видишь, без надсмотрщиков ходим, имеем что поесть и попить, кандалы на руках и ногах не носим… А другим невольникам – беда! Работают, как волы, а живут в ямах, как звери…
   Тем временем Свирид Многогрешный вывалил из котелка на потресканное и довольно-таки грязное деревянное блюдо тушеную баранину, бросил на землю засаленную бурку.
   – Подсаживайся, земляк! Чем богаты, тем и рады.
   Арсену показалось, что он никогда в жизни не ел ничего вкуснее. Пастухи подкладывали ему куски мяса побольше и помягче и подливали в его чашку кисловатый айран. Когда Арсен утолил голод, он рассказал землякам о бегстве от Гамида и о мытарствах в пустыне. Удивлению пастухов не было границ. Яцько с восторгом смотрел на Звенигору. Узнав, что он за три дня пересек безводную пустыню, воскликнул:
   – Не может быть! Тут почти пятьдесят фарсахов! Это нагорье турки называют Кара-шайтаном – Черным чертом, так как немало смельчаков погибло там.
   – Мне, братцы, повезло – набрел на вас, – улыбнулся Арсен. – Иначе бы и я сложил голову…
   После сытного обеда его клонило ко сну. Глаза слипались, голова падала на грудь. Многогрешный это заметил:
   – Э-э, друг, тебе не только попить и поесть надо, но и отоспаться. Постелю-ка я тебе в холодочке, и спи на здоровьице!
   Он бросил под скалой кошму, в изголовье подложил джеббе. Арсен лег, с хрустом расправил измученное тело.
   – Разбудите, в случае чего, – едва успел, проваливаясь в сон, попросить пастухов.
   Проспал он чуть ли не сутки и проснулся оттого, что кто-то тряс его за плечо. Открыв глаза, увидел перепуганное лицо Яцька.
   – Арсен, вставай! Беги скорей за скалы! Хозяин наш едет, Ферхад! – шептал паренек.
   Сон – как рукой сняло. Вскочил на ноги, хотел бежать, но было поздно. К ним галопом подъехал молодой круглолицый турок на темно-гнедом коне. Арсен сразу узнал Ферхада. На нем была дорогая одежда из тонкого синего сукна, на голове – белый тюрбан, на боку – кривая сабля, усыпанная драгоценными камнями, за поясом – пистолеты с инкрустированными перламутром рукоятками. Конь тяжело поводил вспотевшими боками: всадник, видно, любил быструю езду или же спешил.
   – О, Ферхад-ага! Салям! – поклонился Яцько. – Вы один? Что заставило уважаемого хозяина ехать на пастбище? Где же телохранители?
   – Они поскакали к другим отарам… А я – сюда, размять застоявшегося коня, – проскрипел Ферхад. – Гоните отару домой! Приехал покупатель – будем продавать. Да не мешкайте! Слышите?
   – Слышим, – ответил Яцько.
   Ферхад соскочил с коня.
   Не обращая внимания на Арсена – по-видимому, принял его за Свирида, – Ферхад бросил повод Яцьку. Прошелся у костра, разминая ноги, и только тогда заметил незнакомца. Лицо его вытянулось от удивления. В глазах мелькнуло подозрение. Он положил руку на эфес сабли и строго спросил у Яцька:
   – Это кто?
   Яцько замялся.
   – Это прохожий, – сказал он неуверенно и показал рукой в сторону пустыни. – Оттуда пришел…
   Ферхад пристально оглядел обросшее лицо беглеца, пыльную одежду и разбитую в клочья обувь. Его явно не удовлетворил ответ невольника. Он подошел ближе, вытянув вперед скуластое лицо, словно хотел обнюхать незнакомца.
   – Кто ты?
   – Я погонщик мулов в караване одного купца из Болгарии. Отбился от каравана и чуть не погиб в пустыне.
   – О, гяур… – процедил турок. – Может, ты просто беглец-невольник? А? Ну-ка, покажи руки!
   Он внезапно схватил Арсена за рукав, подвернул его и увидел багряно-сизые рубцы от кандалов.
   На какое-то время турок растерялся и отпрянул. Этим воспользовался Арсен. Сильный удар в челюсть свалил Ферхада на землю. Выхватив у него из-за пояса пистолет, казак ударил врага рукояткой по голове. Ферхад вскрикнул и затих.
   Все произошло так неожиданно, что Яцько успел лишь ахнуть:
   – Ой, беда! Что же теперь будет?
   Из долины к ним бежал, расплескивая из деревянного ведра овечье молоко, Многогрешный.
   Арсен сбросил с себя тряпье и быстро переоделся в дорогую одежду Ферхада, прицепил саблю, засунул за пояс пистолеты. Когда прибежал Многогрешный, то сначала не узнал казака, приняв его за незнакомого турка, и начал голосить над телом хозяина. Но вскоре заметил, что хозяин лежит почти голый. Он ошалело глянул на Звенигору.
   – Что ты наделал, разбойник? – налетел с кулаками пастух. – Теперь же нас живьем съедят! Ты сел на коня – да ищи ветра в поле! А нас… Идолище проклятый, ты даже помыслить не можешь, какие муки придумает нам хозяин! Он выпустит из нас всю кровь – капля по капле! Из живых кишки вытянет, выжжет глаза, отрежет уши, вырвет язык!.. Никто же не подтвердит, что это не мы с Яцьком убили Ферхада. Вся вина на нас падет! Не сегодня, так завтра нас схватят как шакалов и замучают до смерти… О-о!..
   Яцько стоял рядом растерянный и молча следил, как дядька Свирид то выговаривал Звенигоре, то кидался к телу хозяина, то бил в отчаянии себя в грудь, рвал на голове волосы. Арсен с усмешкой наблюдал за переживаниями Многогрешного, но это вскоре ему надоело.
   – Довольно, старик!.. Замолчи! – гаркнул наконец сердито. – Нашел родича, черт бы его забрал! Неужто до смерти нанялся к нему в батраки?
   – До смерти? – переспросил встревоженно Многогрешный и захлопал маленькими покрасневшими глазами. Но, видя, что Звенигора по крайней мере не собирается его бить, снова поднял голос: – До смерти или нет, а раньше срока никому помирать не охота. Ежели тебе, запорожец, захотелось к чертям в пекло, то других незачем за собой тянуть!..